Nest of happiness

      В комнату вошли мама и Юля. Обе пузатые, хотя у мамули живот выглядел куда меньше, чем я помню. Обе беременные — фальшивая и настоящая, — носили просторные махровые халаты и я мельком заметил, как между полами одежды у мамы то и дело показываются кончики щупалец. Очевидно, Василий уже до того вырос, что если бы спрятался в животе целиком, к его размеру у дочерей возник бы резонный вопрос. Поэтому прямо сейчас, отгородившись от взглядов полами халатика, из мамы свисала бахрома разумных тентаклей. Но раз его до сих пор не заметили, значит мама понимает, что делает.       Я глянул на них обеих и совершенно не вовремя заметил, что родительница действительно здорово помолодела. Не зная их лично, легко ошибиться и назвать Юлю старшей в этой паре.       — Что происходит? — задал я животрепещущий вопрос.       Оказалось что после «осмотра» Василием меня основательно отрубило. Да не на ночь, не на сутки, а на двадцать три дня с хвостиком беспробудного сна! Сестры заглянули случайно — просто в гости приехали, а могли ведь ничего не узнать. Но не повезло и уже на вторые сутки, по словам мамы, они настаивали на вызове скорой. Не представляю как родительница смогла их убедить в том, что со мной всё в порядке, но лично ухаживала и взяла на себя остальные заботы. Даже в универ позвонила, к куратору моей группы, и что-то ей наплела, что для меня прозвучало как: «Люди в Чёрном» всё порешали». Она даже успокоила моих друзей, которые справлялись о моем здоровье. Впрочем, из друзей, как оказывается, у меня был только Степан — лишь он и звонил постоянно, да время от времени ходил в гости, иногда помогая за мною ухаживать. Я представил, как это могло происходить, и решил больше не представлять…       Мама единственная сохранила «самообладание», о чём искренне восторгались обе сестры, хотя я прекрасно понимал, что всё как раз наоборот и маме сложнее было сыграть беспокойство, чем волноваться по-настоящему. Очевидно, уж она-то заранее знала, что со мной ничего не случится. Юля тоже выглядела довольно спокойной, хотя и у неё глаза оказались на мокром месте, но за время прошлой беременности она выдрессировала себя и умело сохраняла спокойствие. И только Катя рыдала в три ручья, чем приводила в полнейшее недоумение и пугала до невероятия. Я всегда думал, что средненькая наша уж такая стервозная и наглая сучка, которая запросто по головам пройдёт и не оглянётся. Рядом с такой персоной тяжко взрослеть, трудно жить, но её очень выгодно видеть на своей стороне. А поди ж ты, какие «мы» ранимые, оказывается. Шмыгаем носом, вытираем об меня сопли и тихонько всхлипываем, как об усопшем. А ещё она как-то совершенно не к месту, в диссонансе с трагичной миной на лице, скатывала комки волос с моей груди и со смехом сквозь слезы называла «плешивым». И чёрт его разберёт, от чего больше неловко: от этой её шибко ранимости, или от того, что она ко мне впервые за семнадцать лет так липнет?       Мне устроили короткий допрос с пристрастием на тему «Как себя чувствую и не собираюсь ли внезапно «дуба нарезать»? Даже мама участвовала, соблюдая легенду, но она стояла в дверях, позади всех и совершенно спокойный её взгляд говорил мне о многом. Невольно, глядя на неё, я и сам очень скоро успокоился, толком даже не перепугавшись очень долгому сну. Когда же политес оказался соблюдён и мама выставила сестёр из комнаты под предлогом «помолчите, щебетухи, дайте ему прийти в себя!», она подошла ко мне. Юля, уходя, уже закрыла дверь, и мама быстро распустила тесёмки халата, подвязаные над всё ещё внушительным «беременным» пузом. Полы одежды свободно разъехались в стороны, обнажая тело родительницы, и она тут же зажала обеими ладонями себе рот. Протяжно и сладостно замычала, когда живот начало быстро «сдуваться» и из громадного влагалища, ещё больше растягивая его, принялись с чавканьем выпадать тяжёлые, маслянисто блестящие, влажные щупальца. Весь этот лес из тентаклей вздыбился, парой упираясь в постель, чтобы мама не опрокинулась, а затем ринулся мне прямо в лицо!       Я былом слишком сонный, слишком туго соображал. Такой молниеносный рывок обязан был испугать, но моя «операционка» пока ещё не разогрелась и прежде чем страх холодными пальцами коснулся загривка, его вышвырнуло прочь максимально плотное охеревание — Василий обвился вокруг моей головы и ластится, как натуральный кот! Тёрся о лоб, о щеки, о губы, оставляя влажные, пахнущие «мамой» следы.       — Ма, да чего он?.. — промямлил я недоуменно и тут же запнулся.       Как только рот распахнул, одно из щупалец тут же протиснулось внутрь, сунув «карандашный» свой кончик за щеку, а затем под язык. Густо брызнуло чем-то комковатым и солоноватым, вкус чего я смутно узнал, охреневая вдвойне — неужели именно таким образом меня кормили все эти дни? Щупальце же тесно опутало мой язык будто другим языком, отчего фраза получилась под конец неразборчивой, с бульканьем.       Мама наконец-то дала о себе знать и одною рукой шлёпнула ближайшую тентаклю. Рассмеялась, будто застала Василия за чём-то настолько же неприличным, насколько и забавным:       — Эй, негодник, а про жену и забыл уже?       Она взглянула на меня:       — Не бойся, сына. Просто Васенька рад, что с тобой всё в порядке.       Я уже совладал с тентаклей, вытянул её у себя изо рта, и теперь её кончик боролся с моими пальцами, с ощутимой силой опутывая их и брызгая всё тем же, комковатым, белесым и… и спермоподобным. Стало понятно, почему мама ночами так счастливо стонала, когда думала, что не слышу — такие озорные отросточки наверняка очень многое могут сотворить с женским телом, чего обычному мужчине никогда не осилить.       — А что, могло быть не в порядке? — теперь уже поздно спросил я.       — Ну, твои волосы на теле… — ответила мама.       — Ерунда, отрастут.       — Нет, сына. Боюсь, не вырастут они больше.       Я опустил взгляд на «плешивую» грудь, на которой стараниями Кати виднелись пятна чистой кожи.       — Ну, ладно… Ещё сюрпризы?       Пара щупалец потыкала кончиками друг в друга, как делают пальцами дети, когда нашкодили, но готовы сознаться.       — И щетина на лице… — вздохнула мама.       — Тоже не будет расти?       — Угу… Не будет.       — Это всё Василий?       — Да, милый. Не сердись только. Он тебя всего осмотрел. Кажется, даже слишком глубоко… Но ты не представляешь даже, насколько наш новый папа чудесный!       — Ма, не так громче. Сестры ж услышат.       — Ой, и правда, — она снизила тон. — Сына, Васенька многое в нас изменил, многое вылечил и улучшил. Лишнее убрал. Но зато мы теперь ничем не заболеем. Представляешь? А ещё он у тебя…       — Да ладно, — отмахнулся я.       Наверняка она хотела сказать что-нибудь про чистоту кожи, которая у меня и правда была шелковистой, как попка младенца, или про гладкую крепость ногтей, что блестят так, словно бесцветным глянцевым лаком покрыты. На фоне заявлений о неуязвимости для всевозможных болезней подобные мелочи даже мимолётного внимания не заслуживали.Да любой врач бухнулся б в обморок, если б узнал о подобного рода «панацее», а она мне про волосы да про ногти…       Я попросил оставить меня одного — стряхнуть волосню, чтобы не забить ею сток и после не чистить самому, а только затем уже идти в душ. Мама согласно кивнула и с заметным усилием, а также с огромною неохотой принялась втягивать в себя щупальца. Расставила ноги пошире, словно наездник верхом на очень крупной лошади. Одной рукой упёрлась в кровать, а другой внезапно прикрыла халатом свою наготу.       — Не смотри, сыночка. Маме неловко… — вдруг не пойми чего застыдилась она. — Ох, божечки! Милый, полегче…       Последняя фраза предназначалась явно не для меня. Пока мамуля пыхтела и постанывала, совершая тазом такие телодвижения, будто кого-то трахнуть пыталась, не имея при этом пениса, я торопливо выскользнул из постели и, завернувшись в простыню, двинулся в душ. Отогнал сестёр от своей комнаты под тем предлогом, чтобы они не мешали маме «отдыхать».       Стереть волосы оказалось нетрудно. Хватило просто проводить по коже ладонями и отмершая «шерсть» вместе с волосяными луковицами осыпалась, как осенняя листва. Моментальная эпиляция, чёрт бы её побрал.       Мылся я торопливо, потому как голод давал о себе знать всё сильней и просто ужасно хотелось есть. Но когда энергичные руки растирали пену по телу, на животе они вдруг нащупали три приметных бугра. Пока я гнулся и отряхивался, словно собака лишайная, не замечал как-то, а теперь… на животе, под кожей и мышцами, чуть выше лобка заметно проступала круглая «штука», по форме похожая на апельсин. Мягкая, но в то же время довольно упругая — от прикосновения к ней в чреслах разливалось слабое чувство истомы. Симметрично с боков от этого «апельсина», тоже под кожей и мышцами, проступали две овальные «штуки» поменьше — размером с некрупную сливу. Я мгновенно смекнул, что это проделки Василия! Даже подумал, что тентакля сунул в меня какие-то мамины игрушки да и позабыл, но тут же одёрнул себя — я ж ощущаю эти штуковины превосходно. А от давления на центральную мне даже приятно.       Сердце застучало в испуге, руки засуетились в разы энергичней, обследуя тело. И в торопливых движениях парочка пальцев внезапно окунулась в глубокую горячую рану между анусом и мошонкой! Я не вылетел с воплями из душевой только потому, что чёртов Васенька успел закалить мою психику.       Морозец продрал спину и я добавил горяченькой. Уткнулся лбом в плитку на стене, пережидая панику. Почему-то подумал, что «отчим», падла, не просто насовал в меня «непонятного, но для таких целей ещё и проделал дополнительную дырку для своих осмотров! Привык, что у женщины внизу отверстия два, и решил устранить несоответствие?       С другой стороны, я бы просто кровью истёк, если б это оказался банальный порез. Он же, сука, глубокий — средний палец почти целиком туда окунулся. И ощущения — совсем не как от пореза…       Я сполоснул остатки пены и, набравшись смелости, снова сунулся к причинному месту. «Рана» осталась на месте, не померещилась. Из неё не было крови, совершенно, а ощущалась она далеко не так, как положено порезу в живом мясе. Очень похоже, как от прикосновения к выпуклости над лобком. Не то что без боли, но даже как-то приятно, что ли.       Небольшое зеркальце, сунутое следом за рукой в междуножье, заставило разинуться в шоке. Рана оказалась никакою не раной, а полноценным влагалищем! Только без клитора.       Я так и осел в поддон душевой, оплывая под струями воды, как в дешёвом кино. Вспомнилась нелепая присказка: «Если это выглядит, как утка, ходит, как утка, и крякает, как утка, то это утка и есть». Ни за что не хотелось верить… но нет ни единой причины отрицать очевидное — за время долгого сна у меня выросла женская «писька», при том что и мужская никуда не девалась.       Эти складки под мошонкой выглядели пугающе правдоподобными. Кажется, они обрели своё место чуть ниже, чем завещано правильной анатомией, но функционал имели как будто отменный — пальцы ощущали шикарно. Вульвы рефлекторно подрагивала мускулатурой, когда я неловко касался её, и как безобидный и беспомощный «зверёк» отбивалась от пальцевых нападок всплесками приятного ощущения в пенис и куда-то в живот. Я так долго её теребил, недоумевая, что в какой-то момент ощутил, как пальцы стали чуточку липкими и между ними возникли тонкие прядки маслянистой влаги, что сочилась из этой моей вульвы! Стало страшно. Стало приятно. Хорошо и жарко настолько, что лишь страх перед творящейся жутью заставил отдёрнуть руку и оставить «киску» в покое.       Остервенело елозя мочалкой и злобно воображая, какие кары немыслимые устрою «отчиму» за его выходки, вымылся я аж до скрипа по коже. Трепал шевелюру любимым махровым полотенцем, им же постепенно вытирая и всё остальное. Когда дошёл до причинного места, из-за которого чуть не хапнул микроинфаркт, в квартире внезапно послышался настолько пронзительный женский визг, что со мной едва не случился инфаркт уже «взрослый»!       Я вылетел из ванной комнаты, едва не снёс к чёрту дверь и чуть лоб себе не разбил о косяк. Не иначе как на голом рефлексе успел прикрыть срамоту полотенчиком, прижимая несчастное к паху. Выбежал с колотящимся где-то в области пуза сердечком и роем самых ужаснейшие мыслей — «пиздец, убивают!» — но столкнулся со зрелищем, можно сказать что минорным. Юлька, как томная барышня, эффектно развалилась на диване в гостиной — вроде, без чувств, ибо из-за её солидного пуза не видно лица. Мама стояла чуть в стороне, делая руками нелепые жесты, словно пыталась унять вопящую среднюю дочь. А Катюха самозабвенно визжала. Не двигалась с места и в областях ультразвука выдавала такие дикие переливы, что я аж поморщился от звона в ушах. Завывала, в миг выдыхалась, тут же набирала воздуха в грудь и продолжала тянуть свою «арию».       — Блядь, что у вас здесь происходит? — устами классика, выпалил я.       Катька с воплем обернулась, не прекращая визжать, и ткнула пальцем в сторону нашей мамули, о чём я и так уже успел догадаться, ибо никакой кровищи или чего-то смертоубийственного не заметил. Пришлось влепить сестре пощёчину — так, легонечко, — чтобы почувствовала и заткнулась, перекинулась с гневным ворчанием на меня.       — Юле помоги, — буркнул я, трясущейся рукой утирая холодную испарину со лба. — Перепугала, идиотка… Ма, а ты иди… На кухню, да, пока на кухню иди.       — Но, сыночка…       — Ма, давай не сейчас, ладно? У меня ж из-за вас сердце чуть не лопнуло.       А тем временем над дверью в прихожей затрезвонил звонок. Я чертыхнулся — очевидно, соседи пришли, полюбопытствовать. Везёт ещё, что в доме у нас преимущественно «пенсионная гвардия», пожилые люди старой закалки — достаточно храбрые, что бы лично явиться на женские вопли, а не звонить сразу ментам.       — Иду!.. — крикнул я.       Схватил маму за руку и потащил за на кухню. Голой задницей повернулся к Кате, но она сама виновата, что так перепугала — пускай теперь принимает последствия. Сбегал в ванную и накинул на плечи первое, что под руку подвернулось — один из махровых халатов мамани. Выперся в таком виде в двери прихожей и минут пять объяснял сердобольный соседке тёте Марусе, что у нас никого не убили и вообще всё хорошо, а весь шум оттого, что всего-навсего Катя мышку увидела. Отбился, хотя эта странная «штука» в животе по центру так напряглась от волнения, что я ощутил даже лёгкое подобие судороги, но только приятное. Потом, когда соседка удалилась, у нас начались долгие семейные выяснения отношений на кухне. По итогу которых мне захотелось просто выйти в окно. Проблема-то таилась у самой поверхности и однажды бы вскрылась всенепременно, но я — идиота кусок! — почему-то понадеялся в этом вопросе на маму. Видел, за не замечал, то она изменилась не «понарошку». Думал, что чего-нибудь сообразит сама и как-то правдоподобно всё пояснит дочерям. Ага, правдоподобно, как же! Правдоподобное появление разумного щупальца? Да Гитлера, кажется, оправдать легче, чем выдумать что-то адекватное про нашего Васю. Но даже опуская этот момент, я ж видел мамину довольную физиономию — она ж в перманентном состоянии «полуоргазма» и вообще не волнуется ни о чём. Почему не взял всё в свои руки?       Не предполагал даже, что становиться мужчиной доведётся в такой ситуации, а не в постели с отвязной красоткой. Пришлось запоздало брать ответственность за чужие проступки и как-то разруливать положение. А потому я врал напропалую, выдумывая на ходу, ибо если вывалю разом всю правду, Катю будет уже не заткнуть никакими пощёчинами.       Весь сыр-бор зашумел из-за того, что сестра заметила у мамы под халатом характерные «фаллические» шевеления. Видела их и Юля, поэтому я на голубом глазу заявил, что наша мама — гермафродит.       Ага-ага, честно-честно!..       Бред разумеется — сестры столько раз видели её в купальнике, да и голую, когда в детстве мылись вместе с мамулей. Однако я плёл от души, самозабвенно измышляя какую-то чушь про гормоны и настолько преуспел, что даже мама поглядывала на меня с таким удивлением, будто только что узнала о себе много нового. Говорить же, что всем им показалось, уже не имело смысла, ибо даже когда мы выясняли «кто виноват и что делать», у мамы под халатом то и дело продолжало подрагивать «нечто» продолговатое. Вася, который в животе уже просто не помещался, в наглую щупальца свои разминал, ощущая мою поддержку, но для сестёр это выглядело как подрагивание члена. Ага, здоровенного такого хуя за полметра длиной. У меня аж лицо от стыда полыхало, настолько бредовым казался весь этот бред, но я упрямо гнул свою линию. И мама поддакивала. Поднялась из-за стола, кокетливо придерживая полы халата, чтобы они не разъехались, и сделала вид, что напряглась — «член» под одеждой вздулся и слегка приподнялся толстым поленом. Сестры в ужасе ахнули — или мне показалось, что в ужасе? — а я не знал куда себя подевать. Сидим тут, обсуждаем громадный «хуй» собственной матери, хотя на самом деле речь идёт про разумных тентаклей!       Мамуля же разошлась, обжимая ладонями свой чудовищный «пенис», обёрнутый тканью махрового халата, и в запале даже сделала вид, будто бы мастурбирует. Пришлось одёргивать, а то Юлька оказалась на грани — не ровен час, рожать преждевременно начала бы.              Мы сидели за кухонным столом и сёрпали чаем. Родительница подхватила нить моей лжи во спасение и рассказывала старшим детям, из-за чего на самом деле отчим бросил нас — он не вынес, что у мамы член куда больше, чем у него. Как же. Василия в маме он не вынес, вот чего! И мотив трусливого бегства мне, если по-мужски, даже немного понятен, хотя самого поступка он нисколько не извиняет.       История обрастала подробностями, мама увлечённо «пела», как на допросе у прокурора, усугубляя ситуацию очередной фальсификацией. Сестры сердобольно вздыхали в ответ. Давно уже взрослые и способные по желанию переключаться между зрелостью и инфантильностью, они на удивление быстро вникли и ожидаемо встали на сторону мамы. Не мне их судить — хватит и того, что не визжат больше от присутствия рядом детородного «монстра». Страх уходит из них, оживают бытовые женские сплетни обо всём и ни о чем конкретно — как у парней, в общем, просто темы немного другие. Так я совершенно случайно узнал, что Катя тоже беременна и кое-кому не стоило бы хлестать её по щекам. Мама тут же вполнакала отчитала среднюю дочь — отругал за то, что она до сих пор молчала, — и все втроём они перекинулись на разговоры о свадьбе для Кати. А там оказалось, что старшие-то женщины как будто давно уже заметили изменения в младшей: и животик у ней, кажется, уже хорошо выпирает, и ходит она теперь немного иначе, плавнее, да и вообще — расцвела девица. Я резко почуял себя пятым колесом в этой «телеге»: дико жгло от желания немедля расспросить у матери, что это за пизда возникла у меня промеж ног, и что это за такие упругие штучки проступают на пузе, но квохтанья вокруг «Катеньки» сводили с ума.