Nest of happiness

      Когда Виталий протиснулся к шейке матки, жадно вылизывая меня изнутри, то мгнвоенно всё осознал и тут же отпрянул. Не со страхом отдёрнулся, награждая тесную узость благостным трением, но с неподдельным волнением. Ума не приложу, как я понял, что он не боится, а именно растерян, но это было именно так.       — Всё хорошо. Мне не больно, а ты — молодец, — я успокоил его. — Понимаешь же, что не поместишься, да? Так, может, на входе хотя бы, пока не найдём тебе достойную партнёршу?       Я предлагал ему остаться у меня во влагалище, хотя для Любы это наверняка звучало, как бессвязная белиберда. Впрочем, она вряд ли слушала вдумчиво — уткнулась лбом мне в плечо и сосредоточенно пыхтела, подрагивая всем своим рыхлым телом в ответ на малейшие колебания тентакли. Зато её «гость» прекрасно всё понимал. И хотя у меня самые обычные половые органы, едва ли хоть в чём-то превосходящие таковые у обычных женщин, он хотя бы из-за высокого роста влагалище у меня пропорционально немного «вместительней». Щупальце мог бы хоть как-то как-то уместиться в этом «кармашке» глубиной сантиметров десять. К сожалению, мы находились в жестокой реальности, а не в волшебном хентае, в котором девушки без труда и малейшей подготовки принимают в себя конские пениса. Виталию придётся теснится, но так он хотя бы не умрёт с голоду — я же регулярно теку, как легко возбудимый подросток, а счёт чего он сможет питаться.       Виталя оказался на удивление длинным. Почти метр, насколько я мог судит, «ощупав» его гениталиями. Не совсем понятно, откуда в таком крохотном теле взяться интеллекту — где развитой, физический мозг, который за мышление отвечает? — однако даже наши земные крысы крайне умны для своих весьма скромных размеров. Так что судить об анатомии и мозговой активности инопланетных пришельцев дело неблагодарное.              Тентакля выскользнул окончательно и Люба аж всхлипнула напоследок, провисая на слабых ногах.       — Господи!.. — она тяжко вздыхала. — Н-нееужели закончилось?!       Щупальце дважды стиснули ствол моего члена, продолжая навиваются на него петлями. Должно быть, это означало, что он в ней был один и всё действительно завершилось.       — Да, тёть Люба, гость ваш ушёл.       — Где он? Где эта тварь? — тут же вспылила она. — Покажите мне его! Прибью!.. Раздавлю гада!..       Женщина гневалась, а тентакля испуганно сжался вокруг члена. Я легонько погладил его скользкие петли, приободряя, и торопливо подтянул джинсы повыше. Отчитывать женщину за ругань тоже не стал — она была в своём праве.       — Убежал он. У вас же окно открыто. Шмыг — и выпрыгнул. Нет его.       — А чего ж раньше тогда не уходил?!       — Не мог без меня.       — Не вернётся? А то я его дихлофосом в следующий раз!..       — Нет, тёть Люба — к вам он ни за что не вернётся, это уж точно, — сказал я, едва сдерживая неприязнь, но затем всё же слегка сменил тон. — Без человека умрёт с голода.       — Вот и славно! Поделом ему!       Она вслепую нашарила на полу юбку и надела её, лишь после этого стащив с глаз повязку. Вся румяная от стыда и волнения поправляла одежду.       — Тёть Люба, а вам не жалко его? — спросил я, придерживая штаны.       — Да с чего бы эту гадость жалеть?       — Ну, он вам, как минимум, здоровье поправил.       — И изнасиловал, погань проклятая! Пускай теперь сдохнет где-нибудь в канаве! Или я не права?..       — Я ведь не женщина, откуда мне понять, что вы чувствовали всё это время, — ушёл я от прямого ответа и добавил. — Можно ванной вашей воспользоваться? Мне б лицо сполоснуть…       — Да, конечно, Сашенька. Вы для меня столько сделали, что хоть жить оставайтесь.       — Нет, это уже лишнее, — натянуто улыбнулся я.              В ванной, прикрыв за собой дверь, снова спустил джинсы до колен и опустил пальцы на квёлое щупальце, обвивавшее ствол словно багровая лиана из плоти.       — Ну что, дружок, забирайся в меня. Будем ждать, пока Паша вернётся, и тогда что-то решать уже вместе. Да, понимаю, я не девушка и тебе должно быть противно, но ты постара…       Я на договорил и охнул — щупальце сползло к самой головке и поднырнул о под крайнюю плоть, уткнувшись кончиком прямо в уретру!       — Ты что? Ты туда хочешь?! — удивлению моему не было предела.       Тентакля по привычке оформила парный толчок.       — Но там же ещё теснее, чём…       Толчки полились нетерпеливой чередой, но тентакля лишь обозначал направление, а не отказ. И при этом дальше он не двигался. Ждал разрешения? Я заулыбался — какого же, всё-таки, галантного «кавалера» Люба лишилась.       — Ладно, попробуем, — кивнул бедолаге. — Делай со мною, что хочешь, на всё уже согласен. Только умоляю — не умирай. Если погибнешь, я же в глаза своим смотреть не смогу…       Тентакля весело покачал коническим кончиком и уверенно надавил на устье уретры. Но вялость ствола и сухость кожи помешали ему — залупа просто промялась под натиском да и только.       — Постой, — сказал я.       Сунул руку под мошонку, мазнул пальцами по влажной вагине и тут же оставил мокрый слёт от подушечек у себя на уретре. Втёр, как подобие смазки. Виталя надавил с новой силой и на этот раз у него получилось — я аж в полотенцесушитель вцепился, кусая губы от боли. Задышал, вместе со вздохами прогоняя через себя дискомфорт: больно, но нужно терпеть! Расслабляться даже не пробовал — ни к чему это. Наоборот, мне бы напрячься.       Тентакля вертелся всем телом и я ощущал, как он входит всё глубже. Сперва где-то на уровне середины ствола, покалывая изнутри сотнями иголочек боли. Затем у самого основания, будто изнутри ударяя в мошонку. А вскоре кончик копошился где-то в левом яичке! Половина Виталия оказалась внутри у меня и он, ловко расперевшись в тестикуле мягоньким якорьком, больше не выползал, а стремительно себя втягивал.       Болезненная стимуляция оказалась настолько безумной, что я кончил почти моментально. Зажимая ладонью рот, тюкнулся лбом в зеркало перед собой. Другой рукой член приподнял, направляя его и глухо постанывая от колючего удовольствия. Из уретры, тесно заткнутой щупальцем, туго брызнули белесые струйки, орошая раковину. Душистая комковатая слизь придала щупальцу импульс скольжения и Виталя целиком втянулся в меня, мгновенно свернувшись клубком в левом яичке. Я же едва дышал от боли и наслаждения, тяжко, болезненно эякулируя и не в силах хоть как-то унять это безумное «спермотечение». Всегда свято верил, что тестикулы твёрдые — достаточно же просто протянуть руку и ощупать себя, — но прямо сейчас таращился во все глаза, как бугрились и колыхались стенки яичка под кожей мошонки!       Думаю, тентакля понял, что мне неприятно, и медленно наполовину уполз в правое яичко. Поделился пополам, так сказать. Стало больно и правому, зато левое болело поменьше — появилась возможность хоть как-то дышать. Но мошонка всё равно казалась просто громадной.       Мне пришлось мастурбировать — как последнему извращенцу воровато дрочить в гостях у Любы, чтобы ещё раз довести себя до оргазма и «сцедить» распиравшую яйца сперму. Свершив своё позорное дело и и ощущая, как в мошонке стало немного «свободнее» и боль ещё больше разжала тиски на яйцах, я осторожно заправил свои сокровища под джинсы, пальцами ощущая, как шевелится щупальце. Следом сунул в штанину и член. Застегнулася, ополоснул за собой раковину, убирая все следы «преступления». Умыл руки, лицо. Осмотрел себя, как только мог — чувство такое, что мошонка выступает вперёд на полметра, — и наконец-то вышел из ванной комнаты.       Люба дожидалась меня с пачкой купюр, демонстративно зажатой в руке. Протянула, но я категорически отказался и сразу направился ко входной двери. Сказал женщине, что уговора о деньгах меж нами не было никакого и если ей настолько неловко отпускать меня вообще с пустыми руками, то пусть даст того печенья, которым угощала в первую встречу. Домашняя выпечка — я обожаю такое, а сейчас ещё и есть охота просто ужасно.       Женщина согласилась, хотя и пыталась всучить хоть сколько-то денег под видом, что мол нельзя меня без оплаты ей отпускать. Я же не мог объяснить, что взял за работу даже больше, чем мог — спас невинную жизнь, которая прямо сейчас копошилась у меня в тестикулах и переползала из одного яичка в другое.       Домой добирался с огромным трудом. Не только потому Виталий как-то стимулировал продуктивность тестикул и яйцам вновь стало тесно под джинсами. Тентакля с голодухи так разошёлся, что я кончал буквально каждые три-четыре минуты! Хотя, из меня не вытекало ни капли — этот прожора выпивал всё прямо в яйцах. Я же не кричал от боли только потому что наслаждение оказывалось выше мучения. Привалился головою к окну и старался даже пореже дышать, чтобы лишний раз не шевелиться, не добавлять стимуляции, пока в мошонке всё пульсировало и сокращалось. Было такое чувство, что ещё эякуляция — и яйца мои попросту лопнут, как перезрелые фрукты. Виталя так в них отъелся, что даже переползал между ними с трудом, едва приходя сквозь протоки. Пассажиры в автобусе наверное думали, что я какой-то душевнобольной, который дал дёру из дома терпимости.       В квартиру я вполз на последних морально-волевых, практически на четвереньках, безумно уставший и жутко голодный. Ощущал себя колоколом, чей «язычок» увесисто качается между ног. Повалился на диван в родной обители и замер, переводя дух — дома и стены помогают. Теперь не только катькины дети из меня соки тянули, но и Виталя, вынужденный столько времени питаться «постной» пенсионеркой, набросился с голодухи. Если сравнить его и моего отчима, то Люда для Виталика была как стакан сладкого чая на целые сутки. Много ли на такой еде вырастешь? Вот он и остался квёлый да тощий. Хоть и грубо это звучит, но повезло, что он так отощал, а иначе бы чёрт его знает, что б мы делали. А в моих яйцах, Виталя как в раю очутился — я сбился со счёта, сколько раз эякулировал «на сухую», подкармливая нового друга.       Подошла мама. Верней, «подплыла» — батины щупальца легко несли их обоих и моя мать словно невесомо парила над полом, самую малость не доставая до линолеума пальцами босых ног. Хоть было больно и тяжко, мозги туманило наслаждение, но я умудрился ей позавидовать. Опьянённый болезненным наслаждением, без стыда откровенно замечтался о том, чтобы и меня так любили, как мою маму, на тентаклях чтобы носили. До этого мига ведь даже не замечал какие у неё теперь ножки. Не в том смысле, что первый варикоз прошёл и целюллит отступил — это само собой разумеющееся. Но даже взять её стопы — гладкие, светлые, с розовыми нежными пяточками и идеальным педикюром. Кодзима и Тарантино упали бы ниц перед этими ножками…              Мама опустилась рядышком, присаживаясь на край дивана. Молчала, ждала, а сама ни о чём не спрашивала.       Первым же делом я почему-то рассказал именно про поступок Леры.       — Хочешь написать на неё заявление? — спокойно спросила родительница.       Говорила так, будто речь шла о занятой сотне рублей.       — Если скажу что нет, ты назовёшь меня рохлей, у которого можно всё отнять? — спросил я.       Мама улыбнулась в ответ:       — Вообще, её стоило бы наказать за мошенничество, но ты же сам знаешь, сына, что после того как мы с твоим новым папой встретились, деньги для нас далеко не на первом месте.       — Ага, — я улыбнулся в ответ. — Особенно если учесть, что ихнам приносят «люди в чёрном».       — Эй-эй, челадой моловек, — она рассмеялась. — Вообще-то, я зарабатываю в поте лица.       — Это когда, если дома целыми днями сидишь?       — Вообще-то, я очень востребована, а мой товар — невероятно популярен. Но много будешь знать — скоро состаришься. И вообще, рассказывай давай, что там с твоей миссией спасения? Раз ты спокоен, то всё хорошо, полагаю?       — Ага, более или менее. Пришлось Виталю в себя забрать — выбора не оставалось.       — А дальше что?       — Очевидно же — найдём ему достойную девушку.       — Так уж и найдёшь? Под кустами в парке искать станешь?       — Ма, не паясничай. Понимаешь же, о чём я. Люба — ну, та женщина, у которой я Виталю забрал, — грозилась его растоптать, но и ты, и Катя с Юлей совсем не такие ведь. Вы —умные тётки. Смогли же найти общий язык. И я уверен, что не одни вы такие на всём белом свете — обязательно отыщется славная девушка, которая непременно оценит общение с милыми щупальцами.       — Ладно, — мама вздохнула, — как там будет дальше — поглядим в будущем. А пока дай отцу с твоим новым другом пообщаться.       — Только аккуратнее, ладно? Виталя слабый очень — тощий совсем, как карандашик. Правда длиннющий, почти с метр — я чуть не лопнул, пока он в меня!..       — Только не говори, что с дуру в живот пустил? — мама взволнованно вздрогнула. — У тебя же племянники, дурень!       — Ма, ты за меня придурка не держи, — улыбнулся я.       — Значит в попе? Попка у тебя крупная — прямо весь в меня пошёл, так что…       — Не-а. Не угадала.       — А где тогда? Проглотил, что ли.       — Ну… В общем, там, где у парней «жидкие дети».       Мама секунду-другую соображала и рассмеялась:       — Божечки! Сына, и как вам это только в головы пришло?       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, знаешь ли.       — Ладно. Пусть папа поговорит с ним. Раздевайся, сына.       Я приспустил джинсы, постанывая от боли в промежности, и маманя аж руками всплеснула.       — Господи-боже-мой… — протараторила она. — Дебилушка мой ненаглядный, ты что с собой сотворил? Ты видишь, как у тебя пенис раздулся теперь? Видишь какие яички стали? У тебя же сессия на носу — ты как с таким «хозяйством» ходить собираешься, а?       — Ма, ну не шуми. Немного опухло и всё.       — Немного? Да венки на пенисе и яичках будто лопнут вот-вот! — она погладила, — Бедненький мой — даже страшно представить, как тебе больно. Ну, если этот Виталя окажется гадом неблагодарным, то он от меня так выхватит!..       Отчим легоноько шлёпнул её по губам, призывая помолчать, и надвинулся на меня. Прижался кончиком одного из щупалец к устью уретры, выпустил внутрь канальца тончайшие усики. Я же похлопал себя по яичкам, успокаивая гостя, чтобы тот не волновался. А заодно осматривал свой опухший член — мне нравилось видеть его таким. Не потому что он стал ещё толще и больше, а оттого, что ощущался на удивление твёрдым! Затяжное напряжение интимной мускулатуры, происходящее непрестанно и не по моей прихоти, наконец-то наполнило его кровью и мой «младший» солидно набряк — было больно, но я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, снова ощущая эрекцию.              Минут пять все молчали. Конфликта внутри моей мошонки на приключилось. Отчим и гость о чем-то беседовали с помощью ароматической слизи, да так интенсивно, что из уретры у меня снова потекло бледное, густое «молозиво». Ну, по крайней мере, они не затеяли ссору, что уже хорошо — драку у себя в яйцах я бы точно не пережил.       Мама «слушала» отчима животом — с жутковатым выражением на лице уставилась на меня незрячим взором и неведомым образом «коннектилась» к органам чувств своих щупалец. Это было почти то же самое, когда тентакля показывалась через рот женщины, но наоборот — носительница как бы «вливалась» щупальца.       — О-хо-хо… — наконец, протянула мама.       — Что случилось? — встревожился я.       — Ну, для начала твой отец говорит, что Виталя — никакой не Виталя.       — Чего?       — Это, скорее, Вита.       Мама низко наклонилась и забавнейшим образом спросила у моих яиц:       — Вита, ты же не против нового имени?       Заметные даже внешне, изнутри пришли два толчка.       — Так понимаю это значит, что она согласна…       — Она? — я растерялся. — Так это девушка, что ли? Но ты же говорила, что тентакли условно двуполые и… Блин, ничего не понимаю.       — Ну, я и сама не очень во всем разобралась — сам понимаешь, родной язык твоего нового папы довольно сложный для людей. Но если в общих чертах, то они с Витой различаются, как у нас отличаются люди разных рас. Только с тентаклями отличия всё же немного больше заметны.       — Так Вита получается… иностранка для бати?       — Иностранка? — мама усмехнулась. — Скорее уж дворянка.       — Не понял.       — А чего тут понимать? Ох, сына, попал же ты с этой «прЫнцессой» — придётся искать ей девчонку такую, что б «ух!», чтоб кровь с молоком.       — Она и правда принцесса?       — Не, это к слову просто. Нет у них такого деления. Но Вита — и девушка, и к особому роду принадлежит. Что-то вроде дворянского, если по человеческим меркам. А у их женщин, особенно этого рода, — дичайшая плодовитость. Откуда и высочайшие требования к половому партнёру — не всякий физически выдержит размножение с родом Виты. Ещё у неё безумная жизнеспособность — она потому и смогла выжить в той пенсионерке. Вася говорит, что на её месте давно бы с голоду помер, не имея возможности нормально в матку врасти. Также ещё что-то про какую-то «ре…». Чего-то там «ре…». Я не поняла. То ли реакклиматизация, то ли ревакцинация, то ли репродукция, то ли вообще репутация. Вася не знает «дворянских» подробностей, а эта гордячка твоя не хочет ничего объяснять. Кстати, ещё у неё сложный характер, с чем тебя и поздравляю.       — Правда что ли?       — Ага. Она так и сказала: «У меня противный характер. Буду вредничать. Прошу любить и жаловать». Так понимаю, эта Вита — девушка без комплексов и любит выражать мысли прямо. Ох, намаешься ты с ней, подыскивая невесту.       Я вздохнул:       — Ладно, что-нибудь придумаем. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Ма, только скажи ей, чтобы не пила из меня так, а то больно ведь…       Мамуля рассмеялась:       — А вот тебе, сына, первый привет от Её Вреднючества — Вита сказала, что пока нам не доверяет и впредь говорить станет только с тобой. Так что сам давай как-нибудь, а я пойду покушать тебе сделаю. Голодный же, поди.       Мама «взмыла» над пола, красуясь мягкими пяточками, и я остался один, как дурак вперившись взглядом в собственные яйца. Просто цирк абсурда и дорожка в ад, благими делами мощёная — хотел как лучше, а получилось «как всегда».       — Эй, ты ж слышишь меня? — тихонько позвал.       В ответ раздалась пара лёгких толчков в правом яичке. Чёрт возьми, и приятно, и больно одновременно!       — Ты… Ты не могла бы больше не пить так жадно?       «Нет!»       «Нет!»       «Нет!»       Однозначные одинарные толчки с большими паузами казались сердитыми.       — Но мне уже больно. А что будет, когда ты наберёшь вес?       «Нет!»       «Нет!»       «Нет!»       — Да ты пойми: я же просто не смогу тебя дальше носить из-за боли. Меня просто силком в больницу увезут, тебя достанут и отдадут какой-нибудь другой злобной «Любе», которая засунет тебя в банку и станет изучать. Хочешь такого?       «Нет…», но она этот раз гораздо спокойней, чем прежде.       Наш «диалог» выглядел так, словно мы — два малолетних придурка, которые с важными минами играют в дипломатию. Но ума у нас всё же хватало, чтобы понять бескомпромиссность озвученного ультиматума — если Вита ранит меня, то себя она подвергнет ещё большей опасности.       Тентакля замерла, не шевелилась. Как будто ждала продолжения. Или, может, мне в самом деле нужно обращаться к ней Ваше Высочество?       Я решил немного подсластить горечь пилюли и потешить её самолюбие:       — Понимаю, что я совершенно не тот, о ком ты мечтала. Наверняка для кого-то вроде тебя сидеть в яйцах у непонятного парня — это огромное унижение. Поэтому давай заключим небольшую сделку. Ты не мучаешь меня болью и кушаешь очень умеренно, а я со всех ног ищу для тебя достойную, добрую девушку с хорошей наследственностью. Как тебе? Согласна?       Пауза. Долгая, капризная пауза, но в итоге пара мягких толчков.       — Тогда сейчас поужинаю, а потом расскажешь, какой типаж девушек тебе по вкусу.