Предать нельзя любить

      От досады Сугуру сжал губы в тонкую линию. Волоча простреленную ногу, из кустов выбрался чернявый мальчишка лет тринадцати. Царапаясь о ветки и стиснув зубы от боли, он буквально вывалился на поляну, едва не упав лицом в траву.       — Мегуми… — Годжо раздражённо цокнул языком и закатил глаза к небу. Верно, он, как и Сугуру, надеялся тихо избавиться от свидетеля, оставив тело на съедение зверью. Гето хватило бы и кивка. Но убивать собственного оруженосца — к тому же единственного сына коннетабля — было уже слишком даже для Годжо. — Какого чёрта ты здесь забыл?       Мальчишка потупился и неуверенно промямлил:       — Обычно вы всегда берёте меня с собой на охоту, и я думал, может, вы меня просто не нашли и потом будете злиться… — он замолчал, до блеска натирая взглядом ботинки Годжо.       — Ха, боишься моего гнева? — уже с откровенной издёвкой поинтересовался Сатору. — Значит, за подглядывания мне тебя похвалить?       Мегуми тут же залился краской и отчаянно замотал головой.       — Я ничего не видел, — выдавил он, подрагивая от боли. Коричневая ткань штанов на голени медленно пропитывалась чернотой. — Не убивайте меня… я ничего не скажу, клянусь… — мальчишка запнулся и поёжился, не смея даже поднять глаза на своего господина.       — Если ты ничего не видел, то что клянёшься не рассказывать? — хохотнул Сатору. Он подошёл ближе и почти ласково приподнял подбородок мальчишки. — Чего глаза прячешь? Никогда не видел, как люди трахаются? — Сугуру уже было жалко Мегуми. Мальчик совсем раскраснелся, испуганно хлопая ресницами. Но потом едва заметно мотнул головой. Годжо только усмехнулся и обернулся на Сугуру, вытягивая ладонь. По выразительному взгляду, скользнувшему вниз, просьба стала очевидной — Гето протянул ему свой охотничий нож.       — Прошу вас… — мальчишка сжался, с ужасом уставившись на блестящее, идеально заточенное лезвие. — Я просто гулял по лесу… Я ничего не видел… — однако доводы мальчика не произвели должного эффекта. Сатору совсем не выглядел убеждённым. Только приподнял бровь и метнул на Сугуру возмущённый взгляд.       — Так вот какого он обо мне мнения? — фыркнул он и внезапно опустился на одно колено, дотрагиваясь до лодыжки Мегуми. — Я не собираюсь тебя убивать, я хочу посмотреть на рану. А ты в ответ на мою доброту врёшь мне… — Сатору с укоризной поцокал и лезвием разрезал штанину, внимательно осмотрев как болт вошёл в ногу. Предельно аккуратно поворачивая колено Мегуми в разные стороны, он заключил: — Ты везунчик, кость осталась целой. В замке рану обработают, зашьют, и сможешь снова бегать и подглядывать.       Мегуми при этих словах дёрнулся и заново принялся оправдываться:       — Я не подглядывал. Честно… Когда я услышал эти звуки, то подумал, что на вас напали. А потом… всё понял и решил, что если сейчас убегу, вы можете меня услышать и начать волноваться… я хотел просто подождать, пока вы уйдёте, и вернуться следом. Я сохраню ваш секрет, клянусь! — с жаром шептал мальчишка. Звучал до боли искренне — но Сугуру не верил в детские клятвы. Сатору, наверное, тоже не верил — слушал, не поднимая головы, и продолжал срезать ткань, чтобы наложить повязку. Поразительная доброта к собственному оруженосцу. Сугуру и в голову не пришло бы бинтовать Юте раны.       — Какой же это секрет, если о нём уже половина дворца знает, — вздохнул Сатору. Закончив с перевязкой, он рывком поднялся, вернул Сугуру нож и подтолкнул Мегуми в сторону замка. — Пошли, юный вуайерист, и впредь без прямого приказа не таскайся за мной, — и теперь в его голосе зазвучали серьёзные, поучительные нотки. Мегуми судорожно кивнул и, припадая на раненую ногу, поплёлся за этим истинно благородным, но явно безумным человеком. Другого определения Сугуру подобрать не мог.       Он только спрятал нож и прошёл мимо Мегуми, метнув на него долгий, пронзительный взгляд. Мальчишка побледнел, сглотнул и тут же опустил глаза на тянущийся по земле светло-голубой плащ Годжо. Спотыкаясь на каждой кочке, он плёлся за ним, как утёнок за мамой-уткой, ощущая фантомные лисьи клыки на своей шее.       — Тебе повезло, что Сатору слишком добрый, чтобы тебя убить, — едва слышно прошептал Сугуру и, уже не глядя, нагнал принца.       — Ты что, прямо сейчас угрожал моему оруженосцу? — лукаво протянул он, стоило им поравняться. Сатору всегда говорил небрежно, и порой было практически невозможно понять, что на самом деле его волнует, а что нет.       — Что с ним делать и как воспитывать — это твоё дело, — безразлично отозвался Сугуру. И пусть он считал правильным избавиться от Мегуми, но без согласия принца не мог обрушить свой меч на его тонкую шею.       — Моё, — согласился Сатору. — А потому своё мнение засунь себе в задницу и перестань волком смотреть на пацана, — он обернулся, впиваясь в Сугуру двумя колючими ледниками. — А то ещё подумает, что вы родственники, — он ухмыльнулся, но не было в этой гримасе и капли веселья.

***

      Сугуру знал, что всё изменится, но даже не догадывался насколько сильно. Если неделю назад, в пути на переговоры, он скакал верхом в компании принца и оруженосцев, то теперь вместо лихих скачек по пустошам и весёлых возгласов Сатору остался лишь сплошной гул. Сугуру возвращался на Север под звонкое бормотание Юты и новое, незнакомое желание — придушить паренька голыми руками. Пока принц просиживал мягкое место в тесной карете вместе с будущей супругой, его самого никак не отпускало это тупое зудящее раздражение.       С Годжо они почти не говорили. Выходило так скорее по его личной прихоти, нежели по какой-то реальной нужде. Сугуру замкнулся в себе, но Сатору это будто и не волновало. В его поведении на людях мало что изменилось — на первый взгляд он всё ещё оставался балагуром с горячим нравом, — но глаза начали выдавать. С самого подписания мира они больше не искрились свободой и счастьем. Сатору менялся изнутри: почти перестал проявлять инициативу и больше не ломился в двери Гето, разбивая кулаки в кровь.       Зато с Утахиме он проводил дни напролёт. Они говорили, а пару раз он слышал, как смеялись. И Сугуру гадал: о чём же они болтают? В чём сошлись? А может, уже и полюбили друг друга?       — Как думаете, а Круглая богиня действительно поцеловала принца Сатору? — без умолку трещал Юта на очередном привале. — Я читал, что когда в роду Годжо рождаются дети с чисто белыми волосами, это значит…       — Да плевать мне, что ты там читал! — рявкнул Сугуру. Эта бесконечная болтовня — словно жужжание мухи над самым ухом — выводила из себя. Днём он ещё мог терпеть, но не ночью, когда тишина сгущалась, а каждый звук, словно по велению чёрной магии, разрастался до оглушительного грохота. Сугуру с удовольствием бы остался наедине с догорающими углями. Лишь бы не слушать суетливого, невыносимо громкого Юту.       — А? — мальчишка удивлённо оглянулся и захлопал глазами. — Вас, наверное, уже утомила моя болтовня…       Удивительно точно.       Сугуру тяжело вздохнул, вновь погружаясь в топь собственных мыслей. Раскалённые угли завораживали, как чан с водой над огнём: в первые минуты тепло только кажется приятным. Так и сейчас. Его уносило всё дальше и дальше, и вскоре между языками пламени он начал различать очертания фигур. Стройные и танцующие — недостижимо идеальные, равные друг другу, одинаково значимые далёкие силуэты.       — Так хорошо, что принц женится, — пробился сквозь толщу мыслей голос Юты. — Ещё и война закончится…       — Что ты сказал? — голос, вырвавшийся из его горла, был чужим — хриплым и подрагивающим. И даже пламя костра встрепенулось от тяжести его тона, выпуская в небо сноп искр.       — Ой, я… Вы так долго молчали… — мальчишка взволнованно облизал губы и заломал пальцы, не зная, куда себя деть. — Не знаю… кажется, вы не в восторге от этого союза… но они ведь и правда очень подходят друг другу, — затараторил он. — Принц такой весёлый и громкий, а она тихая и спокойная…       — Подходят друг другу? — фигуры в огне залились смехом. И будто наяву он услышал звонкий голос Сатору: «Моя дорогая жена… моя любовь… моя душа…». Громче и громче звучал он, скручивая рассудок в тугой болезненный узел этим непрекращающимся гомоном. Словно назойливый соловей, пищал прямо внутри черепа. И куда ни беги, что ни делай — повсюду эта пронзительная мелодия любви. Они так подходят друг другу. Он — такой весёлый и громкий, а она — тихая и спокойная. Искренний, счастливый смех влюблённых, что не заглушит ни плач, ни жалкие мольбы. Этой пытке нет ни конца ни края. Нет покоя в его сердце. Нет сочувствия в углях.       — Ты что творишь? — резкий рывок вывел его из транса. Пелена спала, и Гето, вздрогнув, разжал пальцы. Нахмурился, разглядывая изумлённое, бледное лицо, освещённое горячим отсветом пламени. Сатору смотрел на него, будто на незнакомца, и, тяжело дыша, всё ещё сжимал его запястье. И только сейчас до сознания Сугуру начали доходить окружающие звуки. Громкий всхлип заставил его опустить взгляд — он встретился с мокрыми, распахнутыми от животного ужаса синими глазами. Левая половина лица Юты вся покраснела, а передние пряди волос обуглились и начали топорщиться в разные стороны. Заметив на себе его взгляд, Юта тут же склонил голову и, судорожно, словно опасаясь, что Сугуру его остановит, отполз куда-то за спину принца. — Какого чёрта, Сугуру? Ты мог сжечь ему лицо! — голос Годжо звучал сурово и вопросительно. Он одновременно осуждал и требовал ответа: за что такое наказание?       — Болтает слишком много, — надменно фыркнул Сугуру и выдернул руку. — Сотню раз просил заткнуться, но мальчишка, видимо, не шибко умный, — он метнул взгляд прямо на Юту, всё ещё сидящего на земле, но уже значительно дальше.       — Есть что сказать в свою защиту? — без особой надежды спросил Сатору, обернувшись на оруженосца. Юта испуганно замотал головой и, покачиваясь, попытался встать на ноги.       — П-пр… с-т… те, — пробормотал он так тихо, что Сатору пришлось напрячь слух, чтобы разобрать. — Не зли… т-тесь на гос-спо…дна Я с-сам ви… новат… — шептал одними губами, не поднимая глаз от земли.       — Мегуми! — окликнул Годжо мальчика, притаившегося в тенях от шатров. И едва имя сорвалось с губ принца, как послушный пёс, прихрамывая, оказался перед ним. Влюблёнными глазами волчонок смотрел на своего наставника, будто напрочь позабыв, что ещё неделю назад был им же и подстрелен. Что бы Сатору ни делал — ему мистическим образом всё сходило с рук. Годжо все любили, и Сугуру мог бы списать это на власть и силу, но ведь и у него они были. — Отведи Юту к принцессе. Расскажи ей, что произошло. И… — он внимательно оглядел дрожащего мальчишку. — Пусть даст ему какого-нибудь успокаивающего отвара.       Сугуру стало дурно от этой показной заботы. И сложно было закатить глаза так глубоко, чтобы выразить всё охватившее его негодование.       — Это мой оруженосец, — прервал он чужие распоряжения. — Пацану уже пятнадцать, нечего с ним нянчиться, как с малым дитём. Дать успокаивающих травок? Может, ещё по головке погладишь? — и почему-то особенно приятно оказалось видеть вспыхнувшую в глазах Сатору злость.       — Может и поглажу, — сухо процедил он. — Будешь перечить будущему королю? — Гето стиснул челюсти с такой силой, что зубы заскрежетали.       — Не буду. Делай с ним что хочешь. Хоть себе в оруженосцы забери — он явно от тебя без ума, — презрительно выплюнул Сугуру. Юта молчал, но его губа мелко дрожала, будто ещё немного — и он позорно разрыдается. Как тряпка, уже во второй раз. — Ну правильно, Сугуру же не такой добренький. Молчаливый, скупой на похвалу, жестокий и несправедливый… Плохой у тебя наставник, да, Юта?       Сатору при этих словах удивлённо вскинул брови, а сам мальчик судорожно затряс головой, протестуя.       — Идите, — устало скомандовал Сатору, но Юта даже не шелохнулся.       — Есл… господ-н Гето пр...тив в я не-не пойд-у... Я долж...н слуш-ть своег... господ...на, — выдавил он, теребя рукав рубахи, и склонил голову ещё ниже. Сожжённые волосы болтались редкими чёрными нитями, открывая перекошенное ужасом лицо Юты. Он только что осмелился отказать принцу, чтобы доказать преданность ему. Сугуру не удержался от довольного смешка.       — Делай, как велит принц, — бросил он, возвращаясь на своё место у огня. И когда через пару мгновений Сатору опустился рядом, мальчишек уже и след простыл. — Так эта чужеземка — ведьма? — он зло усмехнулся. — Тогда понятно, откуда взялся такой шрам. Отметка дьявола — до чего же банально.       — Ведьма, не ведьма, — Сатору покачал головой. — А ведь и ты занимался колдовством, когда использовал цветки смертоносца. Помнишь?       Сугуру перевёл на принца растерянный взгляд, отражающий лишь тень истинного испуга. Годжо не мог об этом знать… Не мог сопоставить… Не мог догадаться… Однако в глазах Сатору не было ни укора, ни обвинения — только вопрос, ответом на который стало это молчание. Годжо принял его, и они так и сидели, слушая тихий треск углей, размышляя об одном и одновременно о разном.       — Говорят, со временем плохое забывается, — меланхолично протянул Сатору, не отрывая глаз от лунного серпа. — Я жду этого момента уже столько лет, а он никак не наступает.       Сугуру вынырнул из судорожных раздумий и скосил на Сатору горький взгляд.       — Всё ещё их ненавидишь?       — Теперь ещё сильнее, — он глубоко, протяжно вздохнул и уронил голову на плечо Сугуру. — За то, что умерли и оставили этот титул мне.       Это признание — сказанное честно и без тени упрёка — вскрыло гнойную рану, и желчь, мерзкая ядовитая жижа, хлынула наружу.       — Я ненавижу их ещё сильнее, — прошипел Сугуру. — Столько лет я смотрел, как они обращаются с тобой, и ничего не мог сделать. Я был обязан защищать вашу семью. Должен был отдать жизнь за корону. Я хотел взять ту крепость и принести победу… Но этот урод посмел умереть раньше. Это я, только я обрёк тебя на этот брак — и каждый день проклинаю себя за это…       Годжо долго молчал. Только его пальцы — длинные и ловкие — мягко сжимали и разжимали ладонь Сугуру.       — Наоя был самовлюблённым бабником. Взойди он на престол — королевство утонуло бы в бастардах, — наконец выдохнул он. — Сукуна ради забавы пытал и убивал бедняков — он был бы ужасным королём. Махито — извращенец и пьяница, понятия не имею, как он вообще дожил до сорока. Разве что Хигурума… из него мог выйти сносный правитель. Но ты сам говорил: я единственный, кто достоин этого титула… — и его собственные слова хлестнули жестокой правдой.       — Я не могу простить себя. Каждый раз, когда я вижу тебя с ней… я думаю о том, что мог избежать этого… и так сильно злюсь… — впервые он произнёс это вслух. И стало только больнее.       — И поэтому издеваешься над своим бедным оруженосцем? — вздохнул Сатору. В его голосе не было упрёка — только печаль, будто ему было до боли жаль Сугуру.       Угли потухли, и Гето пошевелил их толстой веткой, выпуская в небо столп беснующихся искр. Наблюдать за их стремительным рождением и столь же быстрой смертью было проще, чем смотреть на Годжо.       — Он должен привыкать к реалиям мира, в котором живёт. За его длинный язык это ещё мягкое наказание, — выдохнул он, сам себе не веря.       — Я ужасно заинтригован. Ну и что же он сказал? — Сатору даже отстранился, с живым интересом впиваясь в него взглядом. — Оскорбил короля? Или ляпнул про меня какую-нибудь гадость? Может, насмехался над доблестными рыцарями? Пошлости говорил? Богохульствовал? Предложил что-нибудь непристойное? — и с каждым новым предположением его голос разгорался всё сильнее. Он перебирал варианты один за другим, приходя в искренний восторг от идеи, что же тот дрожащий мальчик мог такого ужасного сказать. Но он был чудовищно далёк от истины, а Сугуру ощущал смутный стыд от собственной реакции на такие безобидные слова.       — Это не имеет значения, — наконец ответил он, продолжая ворошить угли. По разочарованному вздоху принца Сугуру всё понял.       — Тебе нужно расслабиться, мой преданный рыцарь, — мягко произнёс Сатору таким тоном, что Сугуру тут же замер и сглотнул. В его голосе была смертельная доза пьянящей игривости. Смело, словно в лагере они были одни, его рука скользнула по внутренней стороне бедра и погладила вмиг затвердевший член.       — Ты… что ты делаешь? — захрипел Сугуру, бросая на принца недоуменный взгляд. — Нас же увидят… — но Годжо был по-змеиному спокоен. Закручивался петлей на шее и улыбался так хитро, что Гето невольно хотелось поддаться.       — А может, сегодня я хочу, чтобы нас увидели… Может, мне осточертело стелиться... осточертело угождать их мнению, — сладко протянул Сатору прямо ему на ухо, языком касаясь ушной раковины. От этого откровенно пошлого касания Сугуру разомлел. На миг почудилось, что залез носками в угли — но нет, всё тело жгло от иного пламени.       Сатору не стал медлить. Его губы оставили влажный след на щеке и добрались до рта Сугуру. Принц подхватил его нижнюю губу зубами и, дразня, потянул на себя. Выдержать такое было уже выше сил Сугуру — особенно когда чужая ладонь так настойчиво ласкала его член. Даже сквозь ткань штанов он чувствовал жар его руки и осязал манящую мягкость её кожи.       Они слились в порочном поцелуе прямо посреди их небольшого лагеря. В свете догорающего костра, когда любой из сопровождающих в любую минуту мог выглянуть из шатра и увидеть это непотребство. Но Сатору это не волновало — и Сугуру, тлея от его нескромных касаний, и сам терял стыд. И вскоре Годжо уже сидел у него на коленях, тесно прижимаясь своим пахом к его, и едва слышно, но до боли развратно стонал ему на ухо.       Запретный плод сладок — и Гето ощущал, как риск кружит ему голову. Как кровь бурлит в венах, а похоть топит остатки разума. Сатору сумасшедший, если действительно отдастся ему прямо здесь.       — Давай пойдём в шатёр, — хрипло прошептал Сугуру, чувствуя, как каменный стояк Сатору упирается ему в живот. — Я хочу тебя…       — Давай сделаем это прямо здесь, — его глаза горели настоящим безумием, пугающим и нездоровым. — Пусть все слышат и даже не тешатся надеждой, что я буду примерным мужем. Хочу, чтобы они знали, что я могу быть против… — и с отчаянной злостью он запустил руку в штаны Сугуру, сжимая его член.       Гето едва сдержал рвущийся из горла протяжный стон. Всё это было настолько грязно и близко к грани, что каждое движение отдавалось в нём с удвоенной силой. Его терпение истончалось, грозясь порваться прямо сейчас.       — Прошу тебя… Хотя бы в лесу… только не здесь… не при всех, — шипел Сугуру, из последних сил удерживая себя от этой роковой ошибки.       — И в чём тогда смысл? — словно демон-искуситель, томно протянул Сатору. И этот самый «смысл» окатил Сугуру волной холода. Сердце, бешено стучащее внутри, пропустило удар, сжалось, словно мышца, и разорвалось. Годжо собирался переспать с ним ради бунта? Ради глупой идеи показать клыки и когти? Серьёзно, чтобы доказать, что кошку нельзя взять и посадить на цепь?       Сугуру оторвал его ладонь от своего тела, желая, чтобы его рука отсохла и не смогла этого сделать. Но он был здоров и полон сил. Это оказалось до обидного просто — сбросить с себя совершенно не ожидающего этого Сатору — и вскочить на ноги.       — Ну, Сугуру, — лукаво протянул Годжо и по-кошачьи, на четвереньках, пополз к нему. — Не отказывай мне…       — Нет, Сатору, — оборвал он. Мрачно и так уверенно, что принц тут же нахмурился. — Ты меня не заставишь. Не ради бунта.       Горечь прорвалась на язык, а затем искривила его лицо. Сугуру едва смог вернуть на него маску спокойствия. Титаническим усилием заставил себя устоять на ногах, не закричать, не броситься прочь, в темноту.       — Что… я не… — он осёкся, отводя взгляд. На его лице отражалась внутренняя борьба. И наконец, в кровавой схватке с самим собой родилась страшная, слепая решимость. — Это приказ, — произнёс он таким тоном, что мороз побежал по коже. Сугуру никогда не спрашивал себя: в чём разница между преданностью и любовью.       — Я предан Северу, — просипел Сугуру. — И я предан своему принцу. Я люблю его. Люблю так сильно, что сделаю всё, что он прикажет. Я должен делать всё, что он прикажет, — его голос надломился, и в ответ на это по лицу Годжо поползла трещина. — Но я не могу этого сделать. Я лучше умру, чем послушаюсь приказа. Можешь казнить меня — я не буду с тобой спать ради протеста.       Пришлось зажмуриться, чтобы не умереть прямо здесь и сейчас. Глаза Годжо — невозможные, холодные, как самый дальний Север, — отражали ту же боль. Это зеркало души явило миру их общее уродство. Их злость на судьбу и её распоряжения.       — Но ты отказал мне, а значит — ты не предан. Раз так, то и я не вижу смысла оставаться преданным тебе, — спокойно, на грани с равнодушием, произнёс Сатору.       Сугуру широко распахнул глаза, отказываясь верить. Но лицо Годжо не выдавало ни единого признака лжи. Сугуру хотелось бы найти хоть малейшее доказательство того, что это неправда. Но его не было. Он выглядел предельно серьёзным и был обижен достаточно, чтобы воплотить слова в жизнь.       — К кому ты пойдёшь?       — А ты догадайся… — ухмыльнулся Сатору и резко развернулся на пятках. — К той, кто по праву не смеет мне отказать. К моей будущей жене, Сугуру, — и было в его голосе столько яда и мрачного, злого торжества, что Гето возненавидел саму природу вещей — за то, что от одних лишь слов нельзя умереть.

***

      Его рвало от злости. От слепой ярости. От ненависти. Боли. От всего сразу. Слова Сатору уже пятый день пульсировали в висках. В родном доме они звучали ещё громче. Бесперебойно бились в голове. Рассудок крошился под их ударами, а знакомые лица всё чаще глядели на него с волнением. Сёко спрашивала, всё ли в порядке и не заболел ли он. А что он мог ей ответить? Только, стиснув зубы, отмахивался и шёл глушить эту смесь единственным доступным ему способом.       Пятая пинта эля кончилась несправедливо быстро. Казалось, хмель его не спасал, а только затягивал всё глубже и глубже в колодец отчаяния. Он приходил в кабак уже злой, а уходил ещё злее.       От досады он с размаху стукнул пустой кружкой по столу — так, что доски задрожали, — и уставился на Юту мутным взглядом. Мальчишка вздрогнул и мгновенно вскочил на ноги, без слов понимая, что сейчас последует. Он уже было намеревался сбежать к хозяйке, умоляя принести новую кружку — похолоднее да побыстрее, — но Сугуру резко ухватил его за рубаху и дёрнул назад.       — Стоять! — гаркнул он и, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги. — Мы уходим, — он разжал хватку, и мальчишка тут же отшатнулся. Испуганно кивнул и попятился к двери. — Приведи мою лошадь.       Юта замер, вытаращил глаза — Сугуру бы рассмеялся, если бы не был так зол.       — Сир… но вы сильно пьяны, — робко начал он, но наткнулся на тяжёлый взгляд. У Сугуру, может быть, и двоится в глазах, но в седле он-то точно усидит.       — Я не спрашивал твоего мнения, — бросил он, склонив голову набок. — Мне самому себе лошадь привести?       — Н-нет, — заикаясь, выдавил Юта и, словно ошпаренный, вылетел за дверь.       Когда-то они ладили. Юта постоянно болтал, за день отговаривая месячный запас слов Сугуру, — и при этом постоянно смеялся. Несмотря на видимую легкомысленность, он был оруженосцем старательным и всегда выкладывался на полную. Но после той ночи, когда Сугуру едва не расплавил ему пол-лица, в мальчике что-то изменилось. Та бешеная энергия иссякла, и он больше не болтал днями напролёт. Только вечно опускал глаза, трясся, как осиновый лист, и, будто специально напоминая, поправлял обожжённую чёлку. Если коротко: раздражал, как мог.       На улице было свежо. Лето в северных краях славилось своей прохладой, и Сугуру, люто презиравший жару, любил родину как никто другой. Его ненаглядный Север… В последние дни здесь стало невыносимо душно. Ему постоянно не хватало воздуха, постоянно подступала тошнота, а каждый вечер перед глазами вставал жар камина. И рядом с ним — пара: Сатору и Утахиме. Мягкий взгляд ледяных глаз, направленный не на него, и улыбка, предназначенная не ему. Новая волна гнева прокатилась по телу, словно удар розгой. Сугуру вмиг возненавидел весь мир и в особенности Север. От тупого, зудящего под кожей раздражения он хлопнул дверью так, что в кабаке на мгновение воцарилась тишина.       Дыхание перехватило. Сугуру сжал кулаки, уставившись на грязный камень под ногами. Сатору, спящий с ней. Сатору, отказавшийся от него. Сатору, предавший их любовь. Его слишком много. Он повсюду — снежный барс на каждом знамени.       Ненависть вскипела в нём с новой силой, точно масло на раскаленной сковороде. И Юта — с поводьями в руке, с этим вечно испуганным взглядом, под которым теперь таилось что-то похожее на разочарование, — пришелся как раз кстати.       — Чего так долго? — прорычал Сугуру на весь двор. Несколько крестьян удивленно оглянулись, тут же уткнувшись взглядами в меч у него на поясе. Стальные — только у рыцарей. С резной гардой — у рыцарей знатных родов. Сугуру был не просто знатным рыцарем, а рыцарем самого наследного принца.       — Простите, лошадь испугалась кош… — Юта не успел договорить, оказавшись грубо сметенным его рукой. С тихим вскриком он едва устоял на ногах, огромными глазами глядя на Сугуру снизу вверх. — Кошка напугала лошадь, — шумно сглотнув, закончил он. И словно в ответ из конюшни выскочила виновница задержки.       Светлая, почти белоснежная шерсть. Маленькая копия снежного барса. Что-то внутри окончательно сорвалось. Сугуру взревел. Рваным движением он выхватил меч и замахнулся, пытаясь определить, какой из силуэтов настоящий. Чёртовы барсы. Чертов Сатору со своей чёртовой Утахиме. Судорожное движение сбоку — и протяжное, отчаянное «мяу» ознаменовало конец этой короткой битвы.       Кошка шмыгнула за угол, ускользнув от смертельного удара, а Сугуру застыл. Следом оцепенел и весь двор. Чьи-то маленькие, но неожиданно сильные руки вцепились ему в предплечье. Пальцы Юты. Они крепко держали его — а потом медленно соскользнули. Мальчик отступил на шаг, в ужасе глядя на Сугуру, будто на самого дьявола.       — Я… — промямлил он. — Простите… я не знаю, ч-что на меня нашло… — звонкая пощечина сбила его с ног. Юта рухнул на камень, лицом проехавшись по грязи. Резко вскочил, но не успел отпрянуть — пальцы Сугуру мертвой хваткой сжались на его воротнике.       — Как ты посмел? — прорычал Сугуру ему прямо в лицо. В бескровное, до смерти перепуганное лицо.       — П-простите, я н-не хот-тел, — заикаясь, выдавил Юта. Его дрожь вызывала у Гето лишь отвращение. Пока он не слышал этих жалких мольб, он куда меньше хотел причинить ему вред.       — Умом тебя природа не наградила… Но я преподам тебе урок, как следует вести себя со старшими…       Его кулаки очень быстро покрылись чужой горячей кровью. Но раздражение — оно не кошка, в тени не скроется. Оно не покинуло его тело, даже когда Юта перестал вздрагивать от ударов. Даже когда он уже лежал на земле тряпичной куклой, лишь инстинктивно прикрывая голову.

***

      Безразличие — не порок. Это наследие. Стоя напротив Сатору, он не испытывал вины за срыв прошлой ночью. Даже не пытался изобразить раскаяние. Он выпил слишком много и был слишком зол, чтобы контролировать силу. Оправдываться не имело смысла, а потому он рассеянно гулял взглядом по роскошному интерьеру личных покоев принца.       — Какое благородство! — выдохнул Сатору, закинув ноги на массивный стол. — Решил закончить начатое? Избил до полусмерти мальчишку, который помешал тебе убить ни в чём не повинное животное. А чего не добил-то? А? — он презрительно фыркнул и покачал головой, ожидая ответа. Но Сугуру молчал. Минуту. Две. Пять. И Годжо тяжело, устало вздохнул. Его взгляд неуловимо изменился — стал мягче и теплее. — Сугуру, зачем? Он же твой оруженосец… Ещё совсем ребёнок… Ты должен понимать, что нельзя так избивать даже в наказание.       — Почему? — наконец подал голос Сугуру. — Тодзи обращался со мной и хуже. И ничего, я же как-то вырос.       — Значит, равняешься на этого садиста? — Сатору выгнул бровь, и в его глазах мелькнуло настоящее разочарование. И сколько бы Сугуру ни твердил себе, что ему плевать — выражение лица Годжо больно ударило куда-то в самое сердце.       — Нет, — горько ответил он. Это было так мерзко — поступать как он: калечить и прикрываться воспитанием. Таким был Тодзи, и таким обещал себе никогда не становиться Гето. — Просто пацан перешёл все границы.       Сатору криво, издевательски улыбнулся.       — У него есть отличный пример для подражания, — и, постучав пальцами по столу, задумался. — И кто теперь его заменит?       — Можешь передать мне Мегуми, — начал Сугуру, и раньше, чем успел договорить, услышал смешок:       — Чтобы ты и этого ребёнка забил до полусмерти?       — Скоро он тебе будет ни к чему, — упрямо закончил Гето, плотно сжимая губы. Любовь Сатору к этому сопляку каждый раз поражала его всё сильнее.       — Считаешь, королю не нужен оруженосец? — Годжо хмыкнул. — Ты ошибаешься. — он откинул голову на спинку стула. — Хочу, чтобы хоть что-то осталось как прежде. Мне будет не хватать прежних военных походов, еды с костра и сна на голой, холодной земле. О, нет… — он скривился. — По последнему я точно скучать не буду.       — А по мне? — слова сорвались раньше, чем Сугуру успел их проглотить. И в ответ на насмешливый прищур Сатору он всё же горько выдавил: — А по мне ты будешь скучать?       — По тебе? — Сатору усмехнулся — нарочито безразлично и высокомерно. Но голос его подвёл, и это прозвучало фальшиво и надтреснуто. — А почему я должен буду скучать по тебе? — выдохнул Сатору, и фальшь вдруг испарилась, обнажив смертельную усталость. — Теперь ты всегда будешь рядом. Война закончена, и тебе больше не нужно месяцами пропадать на поле боя. Ты останешься здесь. Подле меня. И будешь защищать своего короля.       — А с ним — и королеву? — едва слышно выдохнул он. — Теперь я буду защищать и её тоже? Нашего врага, чью кровь я проливал в десятках сражений? Этим ты приказываешь мне заниматься? — обжигая губы, ядовитые слова сыпались из его рта одно за другим.       — Да, — мрачно произнёс Сатору. — Именно этим я и приказываю тебе заниматься, Сугуру. Через две недели она станет моей законной женой. И, если ты ещё не заметил, я сам от этого не в восторге! — он рывком убрал ноги со стола и подался вперёд, опираясь локтями о столешницу. — Но это мой долг. И если правящий король решил, что так будет лучше для Севера, значит — так и будет.       — Но ты — будущий король! — Сугуру не сдержался, голос сорвался на крик. — Ты можешь разорвать эту помолвку. Можешь отказаться, Сатору!       — Могу ли я? — горько усмехнулся он. — Может, и могу. Но если я это сделаю, то снова развяжу войну. Если ты забыл — у нас долг в три миллиона золотых! — Годжо оскалился, сверкнув клыками. — После смерти Наои командовать армией придётся мне! А кто вообще последует за самодуром, который сначала даёт слово, а потом его предаёт? Я обещал, что женюсь на Утахиме. И я сдержу слово.       — Я не узнаю своего Сатору, — Гето скривил губы в презрительной усмешке. — Откуда в тебе взялась эта трусость? Это не ты.       — Трусость?! — стул позади него с грохотом опрокинулся на пол — Сатору вскочил, нависая над столом. От ярости его грудь ходила ходуном. — Да как ты смеешь! Как ты смеешь так говорить со мной?! Со своим принцем!       — Забавно, — Сугуру опустил голову и рассмеялся. — А не ты ли просил меня в ночи быть равным тебе? Или эти слова для тебя ничего не значили?       Сатору замер. А потом его лицо разгладилось до мраморной маски. Медленными, тяжёлыми шагами он отошёл к окну, сцепив руки за спиной. Со стороны могло показаться, что он расслаблен, если бы не его пальцы — побелевшие, крепко сжатые друг в друга.       — Значили, — глухо произнёс он, наблюдая сквозь узорчатые решётки за облаками. Его взгляд не останавливался ни на чём конкретном, уплывая вдаль, к самим звёздам. — Я бы хотел напасть на их столицу. Стоять в авангарде и первым пойти против врага. Пустить ручьями их солёную кровь и, если будет велено судьбой, пасть на поле боя. Но я — последний его сын. И если я не женюсь на Утахиме, то, как старшую, выдадут замуж Маки. А она ещё совсем девочка… — его плечи сгорбились, и в груди у Сугуру засосало от невыносимой тоски. — Я никогда не должен был занять это место. Самый младший… кто бы мог подумать, что именно я взойду на престол? Сатору Годжо — и вдруг управляет королевством. Каким королём я стану? — один лишь его вздох сказал больше, чем любые слова. Сугуру бесшумно оказался рядом, обнимая его ссутулившиеся плечи. Целовал шею, вдыхая родной, знакомый с детства запах. Теперь он изменился — стал неуловимо другим, будто тяжёлая корона успела пропитать его, оставив на коже металлические, горькие нотки.       — Ты станешь великим королём. Лучшим из вас пятерых, — зашептал Гето, мягко оттягивая Сатору от окна — подальше от холодных, бесчувственных звёзд. — И я буду рядом. Всегда. До последнего вздоха. Только прошу тебя… — его голос сорвался на беззвучный шёпот. — Будь моим.       Прижимая Сатору бёдрами к краю стола, Сугуру умоляюще смотрел ему в глаза. Но в крошеве битого стекла он не нашёл ответа своим мольбам. Они оба были упрямы, и никто не желал уступать первым. Но наконец Годжо вздохнул и сам сократил расстояние. Его губы жадно прижались к губам Сугуру. Целуя, он торопливо расстёгивал пуговицы на его камзоле. Быстро и нервно, словно боясь, что если промедлит хоть секунду — Гето отшатнётся, и момент будет упущен навсегда.       — Мои слова той ночью… Забудь. Я предан тебе. И хочу этого не ради протеста. Не чтобы доказать свою независимость, — настойчиво шептал Годжо, вылизывая его шею. — Я хочу тебя, потому что люблю.       В последние недели они так редко говорили друг другу о любви. А может, и вовсе забыли, каково это — открыто признаваться в своих чувствах. Честность — первая добродетель любых отношений — растворилась в конфликте долга и любви.       — А ты меня до сих пор любишь? — просипел Сугуру, подставляя шею под тёплый и влажный язык. Истина, которая когда-то казалась незыблемой, истончилась, превратившись в полупрозрачные, едва различимые тени.       — Конечно, — выдохнул Сатору, стягивая с Сугуру камзол и бросая его на пол. — Настолько сильно, что готов простить тебе всё. Всё, что угодно.       Его пальцы — мягкие, ловкие, такие желанные — скользнули по животу, очерчивая выпуклые мышцы пресса. Скользнули ниже, туда, где разум уступает удовольствию.       — Тогда сделай это. Ради меня, — умолял Сугуру, содрогаясь от каждого прикосновения. Сатору прижимался к нему всем телом, нетерпеливо расстёгивая его штаны. — Разорви эту помолвку. Я не выдержу, если ты на ней женишься… — пальцы Сатору дрогнули, но тесёмки, словно признавая власть этих рук, послушно развязались.       — Ох, Сугуру… — измученно вздохнул Годжо. — Я же всё ещё только твой, — сомкнул пальцы вокруг его плоти. Неловко елозя бедрами по столу, он одной рукой пытался спустить свои штаны. И Гето, почти не соображая, потянул их вниз, обнажая такой же твердый член Сатору. — А ты только мой, — он подался навстречу, и Сугуру, сметая всё на своём пути и роняя книги со свитками на пол, разложил Годжо на стол. — Мы всегда будем вместе, как одна душа, — сладко ворковал он, пока Сугуру, опрокинув горлышком вниз стеклянный флакон, выливал на пальцы розовое масло. Оно пахло беззаботной юностью и почти детской, чистой любовью. Аккуратно Сугуру скользнул по сжатому кольцу мышц, размазывая. — Это всего лишь свадьба. Просто долг. Она ничего не изменит между нами, — простонал Сатору, выгибаясь в пояснице.       Во рту пересохло, и Гето не понимал — от возбуждения или от ярости, что налетела бураном, потушив пламя нежности, вспыхнувшее этой ночью.       — Мы выдержим это… Ты выдержишь это, — шептал Годжо, растаяв от касаний. И только звонко взвизгнул, когда обмасленный член толкнулся в тугое, не готовое к этому нутро. Сугуру вошел резко, одним движением — до конца, со шлепком впечатываясь в бедра Сатору.       — Сугуру! Больно! Это ужасно больно! — взвыл Сатору, скребя ногтями по столу. Его лицо перекосилось, а губы скривились в болезненном оскале. И Сугуру захотелось проверить, как долго он сможет терпеть. Разумеется, во имя любви.       — Мы выдержим это… Ты выдержишь это! — передразнил Гето, срываясь на рык. Он вышел почти полностью — и снова вошел до основания, вырывая из Годжо сначала вскрик, а затем шипение. И продолжил наращивать темп. Вбивался в него, поглощая каждый болезненный стон и ругательство, как высшую похвалу. Сугуру грубо брал его, стискивая кожу до багровых следов. Всё глубже. Всё жёстче. Не жалея — ни его, ни себя.       — Хватит! Прекрати! — прорычал Годжо, едва продержавшись жалкие тридцать секунд. Он замахнулся ногой, целясь Сугуру прямо в лицо. Но злорадно улыбаясь, Гето перехватил его пятку и, удерживая, с новой силой толкнулся внутрь — резко и до спазма. — Ты что, оглох?! — болезненная судорога до неузнаваемости исказила его лицо. — Мне больно!       Но Сугуру и не думал замедляться. И Годжо, вцепившись в край столешницы, забился, махая ногами так, что его невозможно было удержать, — и вывернулся из захвата. Перекатившись, он локтями упёрся в стол — не рассчитал его ширины и с глухим стуком рухнул на пол, наконец оказавшись на свободе.       Комната утонула в густой тишине, и только их сбитое дыхание рвало этот покой. Сугуру отступил, фыркнул, подтянул штаны и с небывалым безразличием оглядел принца. Но Сатору даже не заметил этого чисто провокационного взгляда. Только тяжело дыша и морщась от боли, он завел руку за спину и провел между ягодицами, а потом осмотрел свои пальцы, размазывая масло и кровь.       — Пошёл вон… — сквозь зубы процедил Годжо. Пошатываясь, он поднялся с пола, даже не посмотрев на Сугуру. Тот Сатору, к которому он привык — горячий, несдержанный, который обычно начал бы кричать и бросаться словами, — исчез. На его месте был кто-то другой. Гето моргнул, пораженный собственной мыслью. Только сейчас, в этой угнетающей тишине, он вдруг осознал, как всё изменилось. За эти дни. За эти недели. Между ними. Они сами. Сугуру всегда был жестоким, но не по отношению к Сатору же…       — Прости… — он потянулся к принцу, сам не зная, что желал услышать в ответ. Отчаяние накатывало, поднимаясь из глубин и топило в незнакомом, непривычном чувстве вины. Всё происходящее выражало лишь одно: полный крах. Что-то хрупкое и очень важное разбилось вдребезги. И, кажется, именно из-за него.       — Я сказал, пошёл вон, — мертвецки спокойно произнес Годжо. Голый, мокрый от пота, он стоял у дальнего края стола, рассматривая свой священный меч. Пальцы медленно, ласково скользнули по узорчатым ножнам, когда-то принадлежавшим Хигуруме. Он задумчиво взял меч в руки и с характерным звуком оголил сталь. Всмотрелся в зеркальную поверхность, а потом поднял глаза на Сугуру. — Иначе я обезглавлю тебя прямо здесь и сейчас, — прозвучало сухо и буднично, но от того особенно угрожающе.       — Пожалуйста, прости меня… — голос Гето дрогнул и рассыпался. — Это всё твоя свадьба. Я… я схожу с ума… Сначала Юта. Теперь ты… Я злюсь так сильно, что теряю самого себя… — залепетал он и зажмурился — от стыда, от злости, от липкой, удушающей досады.       — Не испытывай моё терпение, — хлесткий свист обжёг ухо Сугуру. Он распахнул глаза, натыкаясь на лезвие, что серебряной дорогой вела прямиком к Сатору. Но, следуя вдоль неё, он не становился ближе, а только отдалялся. Всего в двух метрах от Сатору, но так недостижимо далеко. Мешал предательский кончик лезвия, что упирался чуть выше груди, прямо между ключицами. — Я не буду повторять трижды.       Сугуру опустил глаза — и горько, едва заметно кивнул. Под пристальным надзором он молча собрал свои вещи и вышел. Уже за порогом развернулся, чтобы еще раз попытаться. Но дверь с громким стуком захлопнулась перед самым его лицом.       Всю ночь он простоял под дверью, собираясь с мыслями, чтобы утром всё исправить. Но на рассвете, когда Годжо — с гордо поднятой головой и каменным лицом — шагнул за порог, он не нашёл нужных слов. А ближе к полудню из родного замка Гето пришло письмо — срочное дело, не терпящее отлагательств. Уже выехав за стены столицы, он оглядывался на замок, на башню, принадлежащую Сатору. И гадал — то была насмешка судьбы и роковое совпадение или жестокий замысел Сатору.