Предать нельзя любить

      Срочность, из-за которой Сугуру так внезапно покинул столицу, оказалась не пустой угрозой. В масштабах Севера это был вопрос жизни и смерти. С момента подписания мирного договора королевство резко сменило приоритеты. Новые контракты, таможенные указы и торговые сборы пожирали ночи напролёт. Нанами не дали покоя даже после войны — долги требовали возврата. Главное сокровище Севера — его железо — стало самым коротким путём к спасению. Как же Гето повезло быть наследником великой кузницы. В родном замке его ждали: подробные описи штолен, утверждение нового производственного плана и ещё сотни необходимых, но до безумия скучных обязательств. Ошибиться было нельзя — корона претендовала на такую долю, что даже Сугуру готов был возмутиться. Их семья и так всю войну снабжала корону сталью задаром.       Он вернулся в столицу лишь в первых числах июля — спустя две долгие недели. Город гудел, как разворошённый улей. Общество — стая ос — зудело предстоящим событием. До свадьбы принца оставалось всего несколько дней. Город уже украсили яркими флагами. Красные, белые, синие и зелёные — цвета всех великих домов Севера. Столица наполнилась аристократами, а с ними — и золотом. И на такую сладкую, звенящую на зубах начинку слетелся весь континент. На площади раскинулись шатры с диковинками и яствами со всех концов света. Проезжая мимо, Сугуру, кажется, видел даже восточные и южные палатки.       Но вся эта пёстрая мишура не радовала его. Напротив — она символизировала крах его надежд. Посреди этого ликования — праздника светлого будущего — Сугуру был рокочущей тенью, желающей вечной тишины и мрака.       В личной конюшне Годжо его встретил Юта. За время разлуки лицо мальчика почти вернуло свой природный цвет — отёк спал, а фиалковые синяки выцвели, оставив после себя грязно-жёлтые пятна.       Мальчишка коротко поздоровался и сразу взялся за дело.       — Простите за ту дерзость, — выдохнул он, умело расправляясь с ремнями на снаряжении. — Я усвоил урок. Такого больше не повторится, — ни единого лишнего слова, ни лишнего взгляда. Он как будто даже повзрослел. Чудодейственная сила кулаков — помнится, Сугуру так же сильно изменился после первой выволочки от Тодзи.       — Долго провалялся в лазарете? — бросил Гето, спрыгивая с вороной лошади, чёрной как сама ночь.       — Три дня, — тихо ответил Юта. — Отец сказал, что вы не повредили ни одного жизненно важного органа, — безразличие, с которым мальчик произнёс это, удивило Сугуру. Он обернулся, вглядываясь в неестественно прямую, напряжённую спину своего оруженосца. Юта неплохо прятал чувства, но недостаточно для его внимательного глаза. — Мне стоит вас за это поблагодарить…       — Не стоит, — выдохнул Сугуру и, желая занять руки, погладил по чёрной мягкой шерсти коня. — То, что я сделал с тобой… — это было недостойно рыцаря. Мне… мне жаль, — прозвучало натянуто и нелепо — признание своих ошибок никогда не было его сильной стороной.       Притворное безразличие тут же подвело мальчишку. Юта уставился на него ошеломлённым взглядом, полным горечи и надежды. Открыл рот, порываясь что-то сказать, но, спохватившись, закрыл. Кажется, он волновался не меньше самого Сугуру. Продолжая непослушными пальцами возиться с седлом, наконец кивнул.       — Отнесёшь вещи в мои покои и на сегодня можешь быть свободен. Тренировки возобновим уже завтра.       С таким облегчением, будто только что одолел в турнире смертельно опасного соперника, Гето вышел из тесного душного помещения. Юта был в шатком положении — сын придворного целителя — он не имел ни знатного имени, ни хоть какой-нибудь власти. Сугуру мог бы избивать его хоть каждый день — никто бы и слова не сказал. Разве что Сатору. Или Сёко. Но и они не будут очень настойчивы. Этот мальчик фактически никто. Ему повезло, что он вообще получил шанс на обучение. За тот благородный, но крайне идиотский порыв спасти кошку Сугуру вполне мог отказаться от Юты — и перечеркнуть всё его будущее. Но он не хотел видеть ненависть в его глазах. Не желал становиться для мальчика кем-то вроде Фушигуро.       Юта появился через пять минут — нагруженный вещами и, по обыкновению, нервный. Сугуру надеялся, что парень перестанет его бояться. И вскоре понял: Юта боится не его. С каждым пройденным этажом его глаза бегали всё быстрее. Он вертел головой, что действовало Сугуру на нервы, и ойкал, натыкаясь на слуг.       — Что ты натворил? — нахмурился Гето, останавливаясь посреди лестничного пролёта.       — Я? Ничего! — с искренним удивлением отозвался мальчик. И что самое странное — он, кажется, не врал. — Господин, пожалуйста, пойдёмте быстрее!       — Пойдём, — медленно протянул Сугуру, разглядывая нетипичную тревогу на мальчишечьем лице. Быстрым шагом они вышли на новый этаж, дошли до конца коридора и почти повернули за угол, когда за спиной услышали быстрый цокот каблучков.       — Сир Сугуру, вы уже вернулись! — раздался звонкий женский голосок.       Поворот был столь близок, и Гето явственно увидел это сожаление на лице Оккоцу. Несбывшаяся надежда. Мальчишка вцепился в его вещи и замер, словно каменный истукан.       — О, Юта! — девочка радостно взвизгнула и оглянулась назад. — Маки! Я нашла его!       Мальчишка побледнел только сильнее. В его распахнутых глазах плескалось столько страха, будто младшая принцесса призвала самого дьявола, а не всего лишь позвала свою старшую сестру.       — Юта! — строго окликнула его старшая принцесса. Грозно стуча каблуками, на них двинулась высокая темноволосая девочка. — Две недели! Куда ты пропал? — юная бестия — всего на год младше самого Юты — уверенно приблизилась и в упор посмотрела на Сугуру. И пусть её волосы были черны как смоль, в её невозмутимых глазах угадывалась королевская кровь — чистая Годжо. — Добрый день, — небрежно бросила она и, на мгновение помолчав, заявила: — Господин Гето, ваш оруженосец игнорирует свою принцессу. Накажите его!       Сугуру приподнял брови, едва сдержав смешок. Юта дёрнулся и отступил на шаг, словно боясь, что Сугуру немедленно исполнит приказ принцессы.       — Я не игнорировал вас, — прошептал он, по-прежнему стоя к ней спиной. «Неслыханная дерзость», — отчитал бы мальчишку Сугуру, не будь эта сцена настолько занимательной. — У меня было много дел…       — В глаза смотри, когда говоришь со своей принцессой! — не столько зло, сколько обиженно выдохнула Маки. Юта съёжился и кинул на Сугуру умоляющий взгляд. И что, по его мнению, Гето может сделать?       — Она права, — усмехнулся Сугуру. — Повернись.       Вот так — парой слов — он и стал для мальчика навсегда злодеем. Нехотя Юта обернулся, опуская взгляд в пол.       — Простите, моя госпо… — он запнулся, когда её пальцы вцепились ему в щёки.       — Что с твоим лицом? — ужаснулась она, растягивая его зеленовато-жёлтую, а теперь уже чисто пунцовую кожу.       — П-перестаньте, — замямлил он, вжимая голову в плечи и беспомощно дёргая занятыми руками. — В-вы не должны меня трогать…       — Кто посмел это сделать? — её глаза потемнели, и молнии засверкали в них. Она сурово взглянула на Юту и с нажимом повторила: — Кто?       — Ну… ты… вы его всё равно не знаете… — панически затараторил Юта, не находя себе места.       — Это был я, — перебил его Сугуру, спокойно глядя на принцесс. Май всегда была эмоциональнее — её лицо вытянулось от недоверчивого удивления. На лице Маки не дрогнул ни один мускул. — Я был пьян и очень зол, а Юта помешал мне убить кошку. Можете гордиться своим другом: он не побоялся противостоять настоящему рыцарю.       — И после такого вы ещё смеете называть себя рыцарем? — фыркнула старшая принцесса, и повисла тишина. Май отступила, прячась за спину сестры, а сама Маки сверлила Сугуру тяжёлым, колючим взглядом, полным затаённой обиды.       — Мне нужно отнести вещи господина, — тихо сказал Юта, нарушая молчание. Он поднял глаза на девочку и едва слышно добавил: — Прости меня. За то, что прятался.       Маки лишь поджала губы, метнула на Юту неодобрительный взгляд и развернулась на каблуках. Даже не попрощавшись, она ушла, а её сестра, всё ещё оглядываясь на Гето — своё личное разочарование, — поспешила следом.       — Боялся поговорить с девчонкой? — хохотнул Сугуру. — Серьёзно?       — Вовсе не в этом дело, — буркнул Юта. — Я не хотел ей говорить правду о вас.       И на одно совершенно неожиданное мгновение Сугуру стало мучительно стыдно. Сатору точно так же прятал от него следы побоев братьев.       Остаток пути они проделали в неловком молчании. Юта аккуратно разложил все его вещи и, с дозволения Сугуру, убежал. Быть может, после двухнедельной разлуки он вновь поспешил к Маки — наверстывать упущенное.       Его собственный путь лежал к покоям принца. Сотня ступеней, шесть длинных коридоров и десятки узких развилок привели его к двум силуэтам. Это оказалось неприятным сюрпризом — встретить Тодзи и стоящего рядом с ним Такуму.       — Кого я вижу, — Фушигуро расплылся в елейной, масляной ухмылке. — Сугуру, мальчик мой, как дела в норе? Лисята уже переоделись в новые шубки?       Лишь одна отточенная годами вымуштрованная выдержка удержала на его лице безразличие. Вопрос Тодзи, такой невинный на первый взгляд, был холодным, циничным расчётом.       — Девочки прекрасны, хоть ещё и слишком юны для брака, — ответил Сугуру и улыбнулся, мастерски отыгрывая радость от встречи с бывшим наставником. — Принц занят?       — Они с королём уже больше часа что-то обсуждают, — пояснил Такума, на время его отсутствия назначенный личным щитом принца.       — Приданое невесты, не иначе, — фыркнул Тодзи. — Йори передали несколько сундуков с золотом, свой жемчуг, вино, соль, и в знак своего благоволения взяли две трети свадебных расходов на себя. Так от своей бракованной дочурки хотят избавиться.       — Жалко девушку, — покачал головой Такума. — Дома ей не рады, а на Севере — тем более. Если наследника не родит, долго здесь не протянет.       Гето едва заметно поджал губы. От смутного, липкого чувства он скосил взгляд на Тодзи. Его тонкая, ядовитая ухмылка была словно тяжёлая пощёчина. Он смотрел и насмехался — так, словно знал обо всём. О, конечно, он был прекрасно осведомлён про них с Годжо — Наоя постарался на славу, разболтав об увиденном каждому, кто готов был слушать. Последствия оказались… мягко говоря, неприятными. От воспоминаний подростковые шрамы предательски заныли, и ожидание превратилось в настоящую пытку.       Король вышел через двадцать минут, а Сугуру, подгадав момент, смог скользнуть внутрь, нарушая тишину лишь звуком собственных шагов.       Годжо сидел на стуле в своей излюблённой позе — с ногами на столе — и лениво перекатывал между пальцами воронье перо. Со всех сторон его окружали стопки бумаг, свитков и пергаментов.       — Ты вернулся, — констатировал он, не отрывая взгляда от исписанного от краёв до краёв длинного свитка. Сощурился, вскинул брови от удивления и пробормотал: — Ну конечно, кто ещё, кроме Наои, мог подписать заём с таким процентом… — и, отбросив бумажку себе за спину, что-то пометил на лежащем перед ним листе.       — Да, мой принц, — выдавил Сугуру, сбитый с толку таким равнодушием. — И готов немедленно приступить к своим прямым обязанностям.       — Замечательно, — отстранённо отозвался Сатору. И с этим коротким ответом Сугуру накрыло незнакомое прежде чувство — ощущение собственной незначительности. Сатору было наплевать на его присутствие — он даже не удостоил его взглядом. Выудив из горы новый свиток, принц продолжил:       — Мы получили твоего голубя. Вы могли согласиться и на меньшее. В конце концов, Север — ваш дом. Если мы не выплатим долг…       — Сатору, — позвал Сугуру едва слышно, и принц сбился. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Сатору, только что отстранённый и поглощённый делами, замер. Перо в его пальцах дрогнуло, и жирная клякса расползлась по бумаге, впитываясь в жёлтые волокна.       — Чёрт, Сугуру! Я три часа на неё потратил! — рыкнул он и отложил перо в сторону. Поднял на Сугуру укоризненный взгляд — и его лицо тут же разбилось на осколки: побелело и заострилось. Он смотрел на него с открытой обидой, с гневом таким диким и обжигающим, будто прошлого безразличия никогда и не существовало. — Ну и что?       — Я поступил непозволительно, — хрипло начал Сугуру. Он думал об этом моменте столько раз, что, казалось, был готов к любой реакции. — Из-за твоей свадьбы я совсем потерял голову. Забыл, как нужно обращаться с принцем. Я люблю тебя — мы же одна душа. Но как я могу не злиться при мысли, что ты будешь спать с кем-то другим…       — О-о, понятно, — с отвращением усмехнулся Сатору. — Увольте. Я лучше буду думать о политике, чем выслушивать это…       — Но я говорю искренне, — прохрипел Гето.       — Так и я тоже! — вспылил Годжо, сжимая кулаки. — Через два дня я женюсь на человеке, которого не люблю и не хочу. Почему тебе недостаточно того факта, что я люблю только тебя? Какая разница, с кем я сплю? Я всё равно всегда буду только твоим!       — Что значит «какая разница, с кем ты спишь»? — непонимающе выдохнул Сугуру. — Ты говоришь так, будто…       — Я говорю так, потому что для мира недостаточно только свадьбы! — резко прервал его Сатору. — Мне придётся переспать с Утахиме, и ты не имеешь права меня ревновать… Это не измена, если я делаю это против своей воли!       — Ты считаешь, дело в одной ревности? — его голос обрёл новые, ледяные ноты. Сугуру горько усмехнулся. — Сатору, это не просто свадьба! Это древняя церемония! Ваши души соединят. Ты предашь и меня, и себя… — наконец Сугуру нашёл достойный аргумент. Среди северных обрядов свадебные считались самыми значимыми и священными. Начинать правление с осквернения самого нового начала значило навлечь на всё королевство несчастье. Сатору же, казалось, было глубоко плевать.       — В пекло церемонию, — грубо оборвал его Годжо. — Ты что действительно веришь, что слова жреца без истинного намерения связать души что-то стоят? Утахиме даже не верит в это!       — В это верю я! — выкрикнул он, и его голос — громкий и горячий — ударился о такие же твёрдые, как упрямство Годжо, стены.       — И, видимо, веришь, что мои волосы белы, как снег, от поцелуя Луны? Поэтому я достоин престола больше других? — Сугуру молчал, и Годжо обескураженно рассмеялся: — Я никогда не понимал, почему у Хигурумы, Наои и моих сестёр тёмные волосы, а у меня единственного — светлые. У нас одна мать, так откуда в магии столько избирательности? А Утахиме объяснила. Даже название этому нашла — сила рода. Всё легко: я просто больше похож на отца, чем на мать. Никакой божественности, Сугуру!       От этих кощунственных речей было дурно. Лисы и волки испокон веков чтили традиции и верили, что круглая богиня — единственно верная. Неприязнь к иноверцам впитывали с молоком матери. Поэтому презрение к безбожному Западу въелось в него так глубоко. А Утахиме — их принцесса — выедала на нём плешь одним своим существованием.       — Не знаю, как этой Утахиме удалось так задурить тебе мозги, но не забывай, откуда ты родом. Именно богиня столетиями помогала Северу жить и процветать. Эта свадьба нам всем принесёт неудачу…       Годжо лишь устало покачал головой и с обречённым вздохом вернулся к бумагам.       — Ты фанатик, Сугуру. Не думал податься в жрецы?       — Боюсь, для жреца я грешен, — ответил он.       — Верно. Сколько раз ты уже обращался к колдовству? — усмехнулся Сатору. Его тон звучал так беспечно, словно речь шла о пустяке.       — Лишь раз… — выдавил Сугуру, боясь даже дышать.       — И даже за этот единственный раз я имею полное право назвать тебя предателем и изгнать, — протянул Сатору, заменяя испорченный лист новым — девственно чистым, ещё нетронутым. — Но я тебе благодарен. Это избавило меня от многих забот. А теперь иди. Мне надо всё переписать заново.

***

      Свадьба была назначена на полнолуние — по древним поверьям, именно в самую светлую ночь богиня дарует новобрачным часть своей магической силы. В обширном зале с высокими, уходящими в потолок стеклянными окнами, под взором белой Круглой богини Сатору навсегда простился с прежней жизнью. Его невеста была облачена во всё красное — цвет тёплой крови и вечной жизни, цвет нового начала, которое рождалось под сводами северной столицы. Сам принц был облачён в кипенно-белый камзол и такой же сияющий чистотой плащ — вечные снега и сама смерть, которой предстояло в эту ночь обручиться с жизнью.       Под тяжёлый, протяжный вой труб в зал вошла Утахиме. Её обнажённые плечи покрылись гусиной кожей от холода, а лицо — открытое, без привычной вуали — казалось особенно бледным. Каждое её движение было выверенным и точным. Придерживая объёмный, расшитый драгоценностями подол, она проплыла по алой дорожке, ведущей к принцу. Их взгляды встретились — но ни она, ни он не улыбнулись. Обряд бракосочетания — не радостная церемония. Это сплочение душ, это высшая форма любви, скреплённая не улыбками и цветами, а холодным серебром луны. Негоже им радоваться, негоже на глазах у холодной богини проявлять чувства. Такова давняя традиция, и даже Утахиме — уроженка другой культуры — понимала её значимость для северян.       Они взялись за руки и, не проронив ни слова, прошли в центр зала. И лишь один-единственный взгляд Сатору — мельком брошенный, ничего не значащий — коснулся Сугуру. Его взгляд, лёгкий, словно тонкая невесомая ткань чужеземного происхождения, скользнул по лицу и вернулся обратно к жрецу.       В далёком прошлом, под светом полной луны, они уже совершали этот обряд — без единой эмоции на лице. Не было на них роскошных нарядов, не было зрителей и жреца, но были они вдвоём. И была кровь, на которой они поклялись быть преданными друг другу.       — Этой ночью мы собрались здесь, чтобы перед лицом богини закрепить союз между принцем Севера, Сатору из дома Годжо, и принцессой Запада, Утахиме из дома Йори. Подтверждаете ли вы чистоту ваших намерений, благородство помыслов и искренность вашей любви?       Без промедления, словно их головы дёрнули за ниточки, оба кивнули.       — Клянётесь ли вы, Утахиме, быть преданной Сатору до конца своих дней, разделить с ним единую душу и вдохнуть животворящий огонь в очаг его жизни — чтобы подарить вам обоим новое начало?       — Клянусь, — её голос — мягкий и бесстрастный — эхом отозвался под сводами зала. Она протянула руку, и толстая серебряная игла вошла в её палец. Она сдержала эту боль достойно, даже не поморщившись.       — Клянётесь ли вы, Сатору, быть верным Утахиме до конца своих дней, разделить с ней единую душу и оберегать её от вечной стужи и от рук смерти?       — Клянусь, — его голос — властный и уверенный — прозвучал громче удара колокола. Он протянул ладонь вслед за своей невестой, и та же игла проткнула его плоть. Их кровь смешалась на ритуальной игле, подтверждая связь душ.       — Тогда можете поцеловать свою невесту, — провозгласил жрец. Ни тени сомнения, ни проблеска мысли не отпечаталось на лице Сатору. Пустым, совершенно равнодушным взглядом он скользнул по её лицу — и склонился, касаясь её губ своими. А Сугуру мог лишь смотреть. Смотреть, задыхаясь от ужаса.       Сердце рвалось на части и пульсировало: кровь полилась прямо на камень. Он почувствовал вкус железа на губах, нахмурился и, коснувшись пальцами носа, заметил на подушечках алые влажные пятна. Луна чувствовала их предательство — клятву, которая была нарушена. Они предали собственную веру под громогласные овации.       И слезы наворачивались на глаза от чудовищности происходящего. У Сугуру будто отодрали половину души, окропив кровью стены северного замка, но никто не знал об этом кощунстве. Все улыбались, рассыпались в поздравлениях, даже не догадываясь о гнили под блестящей, безупречной крышкой. Крышкой гроба для всего Севера.       Хлопки сотен рук отдавались в висках барабанным боем. Радостные белые лица и разноцветные пёстрые одежды — всё это кружилось, сливаясь в тошнотворную мешанину. Процессия во главе с принцем и принцессой хлынула к выходу, и он — живая марионетка — бездумно двинулся следом. В шумной толпе он пробивался к Сатору, как и подобает личному рыцарю. И там, где не пустили другую знать, он беспрепятственно прошёл, оказавшись в кругу правящей семьи и их приближённых.       Через длинные, пустые коридоры они вышли на широкий балкон над главным входом в замок. Король вышел вперёд, поприветствовав собравшиеся внизу толпы. Сугуру не мог сосредоточиться на его речи, разглядывая профиль Сатору. Теперь он казался задумчивым и кусал губы так, будто не осознавал, что делает это. Вдруг поймал его взгляд и вяло повернул голову. В глазах принца, на самом дне зрачка, плескалась глубокая и бессильная печаль. Сатору тоже жалел о своём поступке. Теперь Сугуру ясно это видел.       Долго смотреть друг на друга они не смогли — Годжо отвернулся первым и, сделав судорожный вздох, натянул на губы улыбку. Выпрямился, вскинул подбородок выше — и с фальшивой радостью оглядел своих притихших подданных. А затем резко, вызывающе поднял их с Утахиме сплетённые ладони.       — Да здравствует новое начало! — выкрикнул он и сжал в кулак свободную руку — как делал всегда, когда волновался.       На мгновение всё замерло, а затем последовал рёв толпы. Сотни людей заскандировали сказанные Сатору слова. А следом, из самой гущи кипящего, беснующегося людского котла, раздалось:       — Да здравствует принц Сатору!       И слова подхватили, с молниеносной скоростью распространяя по округе. На весь город прогремело его имя, уносясь всё дальше и дальше, накрывая собой Север. А может, и весь мир...       Стоя ближе всех к принцу, Сугуру сумел расслышать его глупый, совершенно мальчишеский смешок — такой восторженный, что сердце замерло в груди, а потом забилось с новой силой. Это должно было случиться — Сатору единственный, кто действительно заслуживал трона. Дело не в цвете волос — дело в нём самом. И больше всего на свете Гето хотелось сейчас увидеть его лицо и взять за руку. Показать, что он рядом, и разделить этот триумф. Но Сатору посмотрел на Утахиме. И глаза его блестели.       Сугуру показалось, что прошла целая вечность — годы, десятилетия, жизнь. Но на деле же они простояли на балконе не больше двадцати минут. Утахиме совсем продрогла и вся тряслась. На людях не полагалось выказывать заботу, а девушка, выросшая у берега тёплого моря, едва ли могла похвастаться терпимостью к холоду. Стоило им вернуться в замок, как Сатору благородно отдал ей свой плащ.       — Они тебя любят, Сатору, — раздался из-за спины довольный голос короля. Он подошёл к сыну, улыбаясь, — и вдруг, видимо, не совладав с наплывом чувств, заключил его в полуобъятие. — Может, я смогу передать тебе престол и спокойно дожить остаток дней в каком-нибудь тихом, отдалённом замке… — он усмехнулся, точь-в-точь как смеялся Сатору, и разомкнул объятия, крепко удерживая сына за плечо.       — Я тебя не подведу, отец, — тепло улыбнулся Сатору. Он выглядел окрылённым — почти счастливым. Все его сомнения в самом себе стёрлись под этой лавиной всеобщей любви. Больше не было в нём страха перед правлением, не было призраков братьев рядом.       — Смените одежду и спускайтесь к столу. Сугуру, сопроводи их, — приказал король уже ему и развернулся к лестнице. Перед уходом махнул Тодзи головой: — Проверь караул у западных конюшен. Что-то случится. У меня плохое предчувствие.       Он ещё что-то просил сделать, но Сугуру уже не слышал. Они свернули в другой коридор, направляясь на самый верх. В башню Сатору — ближе к луне. Гето подумал: и к справедливости.       — Вы слышали? — восхищённо бормотал Сатору, чуть ли не подпрыгивая на ходу от искренней, почти детской радости. — Он сказал, что люди меня любят! Они кричали моё имя на всю столицу!       — У тебя свадьба, очевидно, что они будут кричать твоё имя, — тихо фыркнула Утахиме. Да так нагло, что у Сугуру сами собой сжались кулаки. Да как она смеет… Но Годжо без тени обиды рассмеялся в ответ.       — Всё-то тебе очевидно. Негоже женщине быть такой умной, — этот дразнящий, шутливый тон был Сугуру так хорошо знаком. Сатору так говорил с ним самим.       — Негоже мужчине быть таким эмоциональным, — парировала колкость она.       — Ты просто отвратительная жена…       — Сочту за комплимент, — усмехнулась Утахиме.       Громкий, тяжёлый вздох Сугуру прервал их перепалку. Утахиме метнула на него короткий взгляд — и нахмурилась, тут же ища глазами Сатору. Задавала немой вопрос, а может, искала защиты.       Только недавно лёгкая атмосфера теперь давила. В этой липкой тишине, нарушаемой лишь шарканьем их шагов и стуком каблуков Утахиме, они шли пять долгих минут.       — И ради этого меня три часа наряжали в эти тряпки? — вдруг заговорил Сатору, разбивая напряжённое молчание. — Чтобы тридцать минут постоять — и снова переодеться в человеческую одежду?       Утахиме издала звук, похожий на смешок, но промолчала. Не дождавшись от неё ответа, Сатору обернулся на Сугуру.       — Ну а тебе, как мой наряд? По-моему, вычурно и старомодно.       — Это традиция, мой принц, — глухо отозвался Сугуру.       — Когда я стану королём, я откажусь от этой традиции! — усмехнулся он.       — Значит, вам не важно то, что ваш отец считал лучшим для Севера? — в его голос просочилась издёвка, и Сатору ещё раз обернулся, прищурившись.       — Мы сейчас говорим об одежде, Сугуру, — укоризненно протянул он и отвернулся.       — Нет. Мы сейчас говорим не об одежде, Сатору, — прошептал Сугуру. И не было ни малейшего шанса, что они могли его не услышать.       Годжо тут же замер. В пустынном мрачном коридоре его взгляд выхватил холодный блеск стали — меч с литой мордой лиса на эфесе.       — Сугуру, что ты… — голос принца сорвался на вскрик. Его рука сама дёрнулась к поясу, где обычно висели ножны. Но в церемониальном облачении не было места оружию, и пальцы сжали пустоту. Словно парализованный, Сатору смотрел на голую сталь, острие которой было направлено в лицо Утахиме.       Сугуру позволил себе улыбку — безумную, но искреннюю, идущую из самой глубины души. Лицо девушки было белее снега, и неровный шрам на её щеке казался особенно уродливым.       — Сможешь ли ты спать с ней, если я лишу её остатков красоты? Если располосую всё её лицо? — эта мысль была столь пьянящей, что у Гето закружилась голова.       — Ты совсем сошёл с ума? — истеричный вопль Сатору оглушил, эхом заметался по пустому коридору. Он рванул вперёд, но Сугуру молниеносно развернул меч, направляя сталь уже в его сторону.       — Это ты свёл меня с ума! — выкрикнул Гето. — Мы поклялись! Я верен тебе, а ты мне! Ты обещал! — голос сломался, а в глазах начали жечь злые слёзы. Отчаяние прорвалось в его голос: — Ты держишь своё слово? Явно не со мной!       Сатору предал их обычай. Принц — само воплощение луны — нарушил клятву, за которую они бились сотнями лет. Он переступил грань, а Сугуру шагнул следом. Спускаясь в бездну, ты отрекаешься от всех норм.       — Это касается только нас! — прошипел Сатору. — Опусти меч, я сказал! — приказал он. Тон истинно королевский, не терпящий возражений. — Сугуру, это приказ твоего принца!       Но на дворе стояла ночь, и Гето только криво улыбнулся, кивнув в сторону тёмного неба.       — Если ты держишь своё слово, то сейчас мы равны…       В Годжо вспыхнула злость, странно смешанная с обидой. Он настойчиво смотрел на Сугуру, ожидая, что эти эмоции охладят того. Но этого не произошло — лезвие даже не дрогнуло.       — Сугуру… пожалуйста, — голос принца сорвался, превращаясь в мольбу. На его лице так отчётливо проступило отчаяние. — Если ты сейчас же не опустишь меч… мне придётся приказать тебя казнить, — не веря в собственные слова, говорил он. — Прошу, опусти меч. И я обещаю — я забуду всё, что здесь случилось.       Сатору медленно протянул руку и сделал мягкий шаг навстречу — осторожный и плавный, словно к дикому зверю. Его сладкий, тягучий, как патока, голос прервал цокот каблуков. Утахиме рванула к Годжо, пытаясь схватить его за руку.       — Стой! Не подходи к нему! — крик резанул по ушам. — Ты же сам говорил: в гневе он теряет себя... — и сбилась. Распахнутыми от ужаса глазами — чёрными жемчужинами — она смотрела туда, где только что были её пальцы, почти коснувшиеся белых одеяний Сатору.       Из горла Утахиме вырвался звук — не крик, а какой-то животный вой. Но и он тут же захлебнулся, превращаясь в булькающий хрип. Лезвие, секунду назад отсекшее ей пальцы, полоснуло по горлу, отрезая возможность говорить. Даже вдохнуть она больше не могла — только судорожно хваталась за горло и неразборчиво хрипела.       — Больше ты его не тронешь, сука, — выплюнул Сугуру. — Как же долго я мечтал об этом, — и, медленно вытерев меч о полы её кроваво-красного платья, он выполнил приказ — вогнал меч в ножны.       Но Сатору этого уже не видел — он рухнул на колени перед Утахиме, пытаясь зажать её рану рукой. Сдавливал тонкую шею, пачкая свой белоснежный камзол в крови, в утекающей жизни, с которой связал себя.       — Что ты натворил… Что ты натворил… — бормотал он, как сумасшедший, а потом вцепился в собственные волосы и поднял на Сугуру безумный взгляд. — Ты хоть представляешь, что ты натворил?! — заорал Сатору на весь коридор. И его истеричный крик заметался под каменными сводами.       Сугуру поморщился, а потом выдохнул от болезненного облегчения. Он чувствовал — кожей, костями, внутренними органами, — как под серебряным светом луны та самая, вторая половина его души наконец возвращается на место.       — Ничто не должно разлучить наши души. Мы с тобой провели церемонию. Поклялись быть вместе…       Но Годжо смотрел на него с ужасом и недоверчиво покачал головой. Он медленно поднялся на ноги, вытер окровавленные ладони об одежду и, стоило Сугуру шагнуть ближе, отшатнулся, как от прокажённого.       — Мы больше никогда не будем вместе… Ты убил её. Западную принцессу. Мою жену…       Сугуру отчаянно замотал головой, надеясь на его понимание.       — Нет! — он нервно засмеялся от невыносимо сильного и болезненного возбуждения. Смесь агонии и восторга. — Она наш враг, Сатору! — и сделал ещё шаг, другой, третий. Принц отступал, вновь шаря по пустому поясу в поисках меча. — Она пыталась нас разлучить… А я оказал Северу услугу — избавил его от этой...       Сугуру толкнул ногой бездыханное тело.       — Ты совершенно выжил из ума, — прошептал Сатору, не сводя с него дикого, помутнённого взгляда. — Не приближайся ко мне! — он резко дёрнулся в сторону. — Стража! Караул! Стража! — кричал, несясь по пустым коридорам.       И только луна, беспристрастная и холодная, плясала на его белом, забрызганном алой кровью камзоле — каждое окно выхватывало из тьмы его фигуру, подсвечивая её, словно божество.       Два долгих, бесконечных коридора Сугуру преследовал его по пятам. И настиг на углу, когда Сатору, не рассчитав скорость, врезался в каменную стену. Он оказался в ловушке, порывался ударить, но вмиг оказался прижат к камню.       — Я знаю, ты считаешь, что это неправильно! — со свистящими нотами усталости в голосе прошептал Сугуру. — Но на самом деле то, что сделали вы, — это неправильно!       Годжо остервенело бился в его руках, как бешеный зверь, клацал челюстями, пытаясь дотянуться и укусить.       — Предатель! Тебя казнят! — шипел он.       Но Сугуру не верил. Он знал Сатору лучше себя самого. Ведь ещё на балконе Сугуру видел печаль в его глазах. Сатору не хотел этой свадьбы. Он не мог сейчас злиться всерьёз…       — По моему приказу завтра же тебе отрубят голову! Плевать на нашу связь! Ты умрёшь!       — Но я делаю это только ради тебя! — настойчиво напомнил Гето, ощущая, как его уверенность утекает, словно вода сквозь пальцы. — Успокойся, прошу…       — Никогда! — прошипел Сатору. — Никогда! — он извернулся и резко дёрнул коленом вверх — целясь в пах. — Ты предал меня и весь Север! Я не успокоюсь, пока не убью тебя!       Сугуру успел уйти в сторону, принимая удар на бедро, и крепче прижал принца к стене.       — Нет! — отчаянно выкрикнул прямо в белое, искажённое ненавистью лицо Сатору.       Ради него Сугуру готов был на всё. Ради него убил ту иноземку.       — Я спасал твою душу!       — Именно что мою! — зарычал ему в лицо Сатору, опаляя горячим презрением. — Мою, и больше не нашу!       Слова обожгли, словно раскалённое добела лезвие, приставленное к голой коже. А потом вонзились в самое сердце. Глубоко, безжалостно, насмерть. Сугуру пошатнулся. Сатору не врал. В это страшное мгновение он верил в каждое своё слово. И действительно не понимал, какое благо для него Сугуру совершил.       — Не говори так! — по-звериному завыл Гето и с силой встряхнул принца, впечатывая в стену. — Мы — одна душа! — и ещё раз. — Одна! — ещё. — Ты слышишь меня?       Но вместо ответа с губ Годжо сорвался странный, сдавленный звук, напоминающий стон.       Сквозь пелену, застилавшую глаза, Сугуру вдруг увидел его взгляд — мутный, как кристалл слюды, и расфокусированный.       Словно пьяный, Годжо прохрипел нечто бессвязное, а потом болезненно нахмурился. Его пальцы судорожно сжались — и вдруг ослабели, глаза закатились, а голова безвольно упала на плечо Сугуру.       Окончательно теряя связь с реальностью, Сатору рухнул ему в руки.       Сугуру не мог пошевелиться, глядя в стену перед собой — на пятно крови, кривым мазком изуродовавшее камень.       — Са… Сатору? — испуганно выдохнул Сугуру, с ужасом глядя на безвольное тело, мёртвым грузом повисшее на его руках.

***

      Сугуру нёсся по замку, словно обезумевший, — спотыкаясь, задыхаясь, не разбирая дороги. Он оглядывался по сторонам и шарахался от каждой тени. Ночью в пустом замке, с телом на руках, он казался уже и самому себе предателем. Сатору, закутанный в его чёрный плащ, выглядел как мертвец, обёрнутый в погребальный саван. Мёртвый? Нет. Принц ещё дышал. Был всего лишь без сознания. Всего лишь с разбитой головой. Всего лишь…       Гето бежал сквозь вязкую тьму. Он врезался плечами в стены и едва не споткнулся на лестнице — спускался в самый низ, туда, куда приказывало бежать сердце.       В личной конюшне Годжо было тихо. Только лошади цокали копытами, шелестели сеном да фыркали. Сугуру сам не заметил, как выдохнул от облегчения. Но это было только начало. Судорожно метаясь взглядом между загонами, он искал свою лошадь. И нашёл чёрного, спокойного на грани равнодушия скакуна в дальнем стойле, уплетающего сено.       Осторожно Сугуру опустил тёмный свёрток на солому и, не удержавшись, погладил мраморную, страшно бледную кожу. Его собственные пальцы так крупно дрожали… Но времени было в обрез — Сугуру огляделся в поисках седла. Он не знал, куда Юта его положил.       — Ч-что… что в-вы с ним сд-делали? — раздался сиплый, ломающийся мальчишеский голос. Мегуми — белый, как покойник, — застыл на пороге, уставившись на Сугуру. Проклятый мальчишка — то ли самый невезучий оруженосец в мире, то ли, напротив, самый везучий.       Больше не раздумывая, Мегуми вытащил меч и встал в стойку. Держал оружие он, правда, неправильно — чему его вообще учил Сатору? Впрочем, сейчас это мало волновало. Сугуру всё равно видел след от Годжо: несмотря на страх, мальчик всё ещё был здесь. Самоотверженности ему не занимать — мог бы сбежать наверх и сообщить взрослым, но нет — обнажил меч.       — Он жив, — нервно произнёс Сугуру. — Клянусь, он жив.       Но мальчик замотал головой, не веря ему.       — В-вы убили его! Убили принца! — голос вскочил на октаву выше, заставляя поморщиться.       — Я не убивал его! — раздражённо прошипел Гето. Его нервы — натянутые струны — вот-вот лопнут. Ощущение погони уже огнём лизало пятки. — Я же говорю, он жив!       Мегуми шумно сглотнул и, сжимая рукоять меча, поднял лезвие выше, направляя прямо на Сугуру.       — Вы никуда не пойдёте! — его неуверенный голос окреп, приобретая тяжёлые, знакомые нотки. Волчонок начинал походить на своего отца. Тем больше причин убить его прямо здесь и сейчас.       — Мальчик, я не Сатору. Я реально тебя убью, — выдохнул Гето. — И я даже не почувствую укола совести…       Он бросил быстрый взгляд на обмякшего, безжизненного Годжо — и в следующую секунду, быстрее, чем мальчишка успел моргнуть, оказался рядом. Застигнутый врасплох Мегуми только и сумел, что коротко пискнуть, — Сугуру грубо схватил его за волосы и одним точным ударом по запястью выбил меч. Лезвие ножа упёрлось мальчику под самый подбородок.       — Убить тебя — самый правильный, самый разумный выход, — прошептал Сугуру, заглядывая в распахнутые синие глаза. — Но Сатору тебя любит. Он будет злиться. Будет сильно злиться… — Сугуру не сдержал рвущегося из глотки истерического смеха. Мегуми сглотнул — его кадык дёрнулся в опасной близости от стали. А потом через силу выдавил:       — Зачем вы его убили? — маленький наглец бесстрашно смотрел ему прямо в глаза.       — Я его не убивал! — лицо Сугуру исказилось от отчаяния. — Никто во всём свете не любит нашего принца больше, чем я! Как я мог убить половину собственной души?!       Мегуми растерянно вздохнул и замер, пытаясь переварить услышанное.       — Ты — угроза! — вздёрнул мальчика Сугуру, пытаясь убедить себя в правильности этого решения. — Ты всё расскажешь… обязательно всё расскажешь… Я должен тебя убить… — он надавил сильнее, и тонкая алая струйка потекла по шее мальчишки, впитываясь в воротник. Руки Сугуру тряслись так, что оружие с одинаковой вероятностью могло и перерезать Мегуми горло, и просто выпасть из пальцев.       — Я буду молчать! — судорожно затараторил Мегуми. — Я же не сказал про лес! Вы… вы можете мне доверять! — Сугуру горько усмехнулся. Его слова — такой же бред, как признания под пытками. Сказать хоть что-нибудь — чтобы прекратить боль. Сейчас мальчик будет обещать что угодно — лишь бы его отпустили живым. — Клянусь! Никто не узнает! Никто! — умолял Мегуми, срываясь на шёпот. — Я верен Сатору! И вы ему верны! Не убивайте меня!       — Ты… ты правда думаешь, что я ему верен? — сглатывая вязкую слюну, переспросил Сугуру и ослабил хватку. Весь его холодный, безжалостный образ рушился. А когда Мегуми отчаянно закивал, ещё один колышек фундамента треснул.       — Конечно! — глаза мальчишки горели — он верил в то, что говорил, или просто хотел выжить? Не важно. — Вы же его любите! — он метко попал в слабость. И давил, давил, не жалея: — Вы — одна душа!       — Одна… — вздох, срыв и капитуляция. Сугуру разжал пальцы и оттолкнул мальчишку от себя. — Ни слова о том, что видел. Никому. Вообще никому.       — Я… не скажу… — Мегуми метнулся к мечу. Сугуру напрягся, ожидая, что он нападёт, но мальчик спрятал лезвие в ножны. А потом, помедлив, неуверенно предложил: — Давайте помогу. Запрягу его лошадь. Я быстро!       И что самое неожиданное: мальчишка действительно запряг его белого, в серое пятнышко, коня. Быстро, а главное — без лишних вопросов. И в этой тишине, принимая неожиданную помощь, Сугуру думал, как он вообще оказался в этой точке. Когда совершил ту роковую ошибку?