Предать нельзя любить

      Конь Сатору оказался жеребцом норовистым и строптивым. Он фыркал, упирался, резко бросался вперёд и замирал на месте — то ли испытывая Сугуру на прочность, то ли пытаясь сбросить. Чужак в седле ему откровенно не нравился, и это было очевидно как день. Но Гето сдаваться не привык. Конечно, он жалел, что взял не своего спокойного скакуна, по характеру напоминающего мерина, а эту бурю во плоти, но отступить уже не мог. Сквозь ругань он усмирял эту катастрофу прямо на скаку. Однако, будто подыгрывая своему хозяину, его пегая лошадь отчаянно сопротивлялась. И вот снова — с диким ржанием конь взвился на дыбы.       — Да это просто невыносимо! — прорычал Сугуру, едва удерживая обмякшее тело принца в седле. — С Сатору ты вёл себя нормально! Что с тобой не так?       Конь, словно в ответ, громко и возмущённо проржал нечто на своём лошадином — явно что-то нелестное.       — О, ты мне тоже не нравишься! — прорычал Гето, с силой ударяя коня по бокам, сильнее, чем следовало бы. — Но, представь себе, у нас нет выбора!       Коню его реплика явно пришлась не по вкусу. Жеребец дёрнул головой и рванул вперёд — Сугуру едва не вылетел из седла, удержавшись на месте ногами да схватившись рукой за гриву. Безвольное тело Годжо резко накренилось набок — Сугуру поймал его в полёте, опасно балансируя на грани падения.       — Если не прекратишь, то угробишь своего же хозяина! — раздражённо прикрикнул Гето. Говорить с конём, всерьёз ожидая от того понимания, было верхом безумия. О, Гето явно сошёл с ума. — Хочешь его смерти? Вот потеха будет — принца Севера убил его собственный конь!       Лошадь громко, недовольно фыркнула и вновь остановилась, как вкопанная. Они отъехали от столицы всего на жалкий километр. Городские стены до сих пор нависали над ними мрачной громадой, а отблески факелов угадывались где-то позади — там, где осталась их прежняя жизнь. Словно осуждённые, они бежали от света пламени в кромешную тьму.       Годжо, разбуженный этими резкими толчками, моргнул и смазанным, слабым движением повёл головой.       — Г-где я? — его вялый, лишённый твёрдости голос прозвучал тихо и хрипло. Конь тут же заинтересованно повёл ушами. — Что… — его пальцы нащупали мягкую, белую шерсть и неуверенно, изучающе погладили её. — Ирбис? — растерянно протянул Сатору, перебирая пальцами белую гриву.       Конь в ответ на прикосновения повернул голову, словно пытаясь понять, его ли это хозяин. А затем ударил копытом по земле, переступая с ноги на ногу.       — Я пытаюсь его спасти. Так помоги мне! — устало выдохнул Сугуру, оглядываясь на огни столицы. Он лгал коню или самому себе? Разницы не было. Ирбис недовольно фыркнул и нехотя повиновался.       — Су…г-г? — Годжо с трудом, словно в тумане, обернулся на голос. В полумраке, залитый серебряным светом полной луны, он непонимающе моргнул. Его мутные, будто тронутые бельмом глаза блеснули узнаванием — и снова помутнели. — Сугуру?       — Всё в порядке, Сатору, — как можно мягче, ласковее произнёс Гето, молясь про себя, чтобы голос не дрогнул. Чтобы ни одним звуком не выдать той паники, что клокотала внутри. — Отдыхай. Всё обойдётся…       Сатору попытался что-то ответить, но не связал неразборчивые звуки в слова и бессильно мотнул головой. Тут же поморщился, как от сильной головной боли.       Ориентируясь лишь на свет луны, они двинулись вглубь Севера. В сторону Лисьей норы. Ехать в родовое гнездо было настолько глупо, что мерещилось единственным верным решением. Куда ещё Сугуру мог податься? Где ещё его раздираемый противоречиями разум смог бы хоть на мгновение обрести покой?

***

      Сатору приходил в себя урывками — короткими мучительными вспышками. Он наблюдал за проплывающими лугами невидящим взглядом, хмурился и задавал одни и те же вопросы: «Где я? Что происходит?».       Казалось, к Годжо никогда уже не вернётся рассудок. Он много бессвязно бормотал, путал имена и забывал то, что Сугуру говорил ему лишь несколько мгновений назад.       Это было страшно — ужасающе осознавать, что он сотворил это собственными руками. Вышел из себя настолько, что причинил Сатору реальный вред. И теперь каждое мгновение, глядя на беспомощного Годжо, словно слепого котёнка, он презирал себя за эту проклятую несдержанность. Обещал покаяться и уйти в жрецы, если ещё хоть раз причинит принцу боль.       Однако словно масло на солнце, часы текли. И вопреки самым мрачным прогнозам — принц неумолимо приходил в себя.       — Что… что со мной случилось? — спросил он вечером второго дня, когда они на ночь остановились на привал. Его глаза оставались полуоткрытыми, а движения давались с трудом. — Почему так болит голова?       — Я спас тебя от обязательства, которое возложил на тебя отец, — выдавил Сугуру, сглатывая горькую слюну, и поднёс к губам Сатору флягу. Тот жадно сделал два глотка, потом перевёл дыхание и обессиленно закрыл глаза.       — В ушах звон… постоянный… Меня что, ударили головой об стену? — он уронил голову себе на плечо и тут же пожалел об этом резком движении. Застонал от новой вспышки боли. — Почему ты меня не защитил? Сугуру… — жалобно заныл он и принялся беспомощно шарить рукой по траве.       — Прости меня, — еле слышно выдохнул Гето и аккуратно накрыл его ладонь своей. Пальцы Годжо наконец успокоились и только перевернулись, сплетаясь с его в поисках ласки.       — Хватит извиняться. Обними меня, — капризно протянул Сатору, морщась от новой волны боли и головокружения.       Полноценно осознавать реальность он начал только к четвёртому дню, когда с вершины утёса глядел на замок, затаившийся глубоко в каменных недрах ущелья.       — Что мы делаем в норе? — растерянно спросил он, а потом с тревогой заозирался, будто скалистые пейзажи могли подсказать ему ответ. — У меня же должна была быть свадьба… — Сугуру только тяжело вздохнул и ничего не ответил.       Годжо уже мог идти сам, с каждым шагом всё твёрже ступая по скользкой, влажной траве. Он вёл за поводья Ирбиса — и только рядом с ним этот своевольный жеребец шёл смирно. Сугуру порывался помочь или поддержать, однако помощь больше не требовалась. С каждым ударом сердца — час, когда память полностью вернётся к принцу, неотвратимо приближался.       В замок они проникли через отдалённую пещеру — нырнули в сеть катакомб, оставив лошадь, привязанную к камню, у входа. Теперь только вдвоём. Сугуру крепко держал принца за руку, сквозь тьму прокладывая путь к лисьему сердцу.       В подземельях — древних, давно заброшенных шахтах, где уже никто не трудился, — стояла сырая, гнетущая тишина. Влажная пыль забивалась в нос, а гнильца и затхлость липкой плёнкой ложились на кожу. Пустые подсвечники на деревянных кронштейнах покрылись плесенью, вызывая лишь отвращение. Эти пещеры не использовались по назначению уже сотни лет.       С факелом в руке Сугуру вёл их по лабиринту, то и дело останавливаясь на развилках и вглядываясь в истлевшие доски под самым потолком. Именно там его предки выжгли тайные знаки — шифры, оставленные лисами для других лис.       — Сугуру, — тихо позвал его принц на одной из развилок. Голос звучал хрипло, а он сам выглядел потерянным. — Что произошло на моей свадьбе? Что ты сделал? Почему мы не в столице? — Сатору дёрнул рукой, пытаясь высвободиться, но, встретив сопротивление, сам прекратил попытку. Его внимание привлекла его одежда. Светлые рукава церемониальной рубахи были заляпаны тёмными пятнами. — Это часть моего свадебного одеяния… — его голос дрогнул. — Чья это кровь? — он поднял на Сугуру недоумённый взгляд.       — Я всё расскажу в замке. Сатору, прошу, пойдём… — но Годжо не двинулся с места. Он выглядел потерянным, разбитым на сотню осколков. Осколков воспоминаний, которые не мог сложить в цельную картинку.       Сугуру пришлось с силой увлечь его в один из коридоров.       — Я помню церемонию… — одними губами шептал принц, по инерции шагая за Гето. — Иглу, поцелуй, а потом — балкон… Люди кричали моё имя… Отец сказал, что они меня любят...       — Сатору, подожди немного, прошу, — настойчивее произнёс Сугуру и сжал его пальцы, заставляя принца сосредоточиться на себе. — Нам нужно выйти на поверхность. Там я всё объясню.       Годжо посмотрел на него недоверчиво, но медленно кивнул.       Тайные ходы вывели их на подземные этажи замка. И там, где эхо, словно живое существо, гремело от каждого неосторожного шага, им приходилось прятаться в тенях, скользить вдоль стен — точно лазутчикам в стане врага. Сатору следовал по пятам, хмурый, сосредоточенный, но пока покорный.       Удача отвернулась с первым лучом света. В узком проходе, ведущем на поверхность, они наткнулись на пожилую женщину. Служанка вскрикнула, хватаясь за сердце, а потом, приглядевшись, захлопала глазами — в мрачном незнакомце она без труда узнала наследника лисьего дома.       — Господин Сугуру? — испуганно прошептала она. — Вам нельзя здесь быть… Вас ищут…       — Они уже здесь? — напряжённо выдохнул он. Но служанка торопливо помотала головой.       — Прилетел голубь с вестью. М'лорд, вас обвиняют в измене… Говорят, по приказу младшего принца вы убили принцессу, — она горестно покачала головой. — Лучше бы вы продолжали служить господину Наое… — старушка осеклась, то ли осознав, что сболтнула лишнего, то ли заметив за его спиной ещё один силуэт.       Сатору резко вырвал свою руку и отшатнулся, спиной заскользив по стене. Его хриплое, шумное дыхание ударилось о своды узкого коридора и вернулось к ним многократным, пугающим эхом. Его ноги подкосились — Годжо едва не рухнул по ступенькам вниз. Сугуру в последний момент успел ухватить его за плащ, заколотый на груди.       — Не трогай меня, предатель! — истеричный, высокий крик разорвал мёртвую тишину. Сатору метко ударил его под дых, вынуждая разжать пальцы и, перепрыгивая через ступеньки, бросился бежать вниз по лестнице. Он бы неминуемо споткнулся и полетел кубарем, если бы Сугуру не впечатал его в холодный камень стены. Мерзкое, липкое чувство дежавю накрыло Гето — он снова держал, снова обездвиживал и снова пытался успокоить яростно борющегося Сатору.       — Предатель! Я прикажу тебя повесить! Нет! Собственноручно… я сам отрублю тебе голову! Я…       — Да успокойся ты! — рявкнул Сугуру, грубо встряхнув его за плечи и с силой впечатав спиной в стену. Короткое, как удар кинжала, узнавание отрезвило их обоих. Сугуру замер, напуганный собственной силой — его пальцы дрогнули и ослабели. И тогда Сатору… вдруг притих и расслабился — только неровно, часто дышал, прожигая злым взглядом. — Давай не при свидетелях, — прошептал Сугуру, косясь в сторону, где за всей этой сценой наблюдала знатно опешившая служанка.       — Отпусти, — хрипло выдавил Годжо.       — Хорошо. Только не убегай.       Сатору мрачно, исподлобья посмотрел на него и едва заметно кивнул. И Гето осторожно разжал хватку и отстранился, поднимаясь на ступеньку выше. Но не прошло и секунды, как ногу опалила боль. Настолько внезапная, что он упал на одно колено, ударяясь о край ступеньки. Ловкое, будто идеально рассчитанное движение — и стремительные шаги застучали по камню, гулко отдаваясь в пространстве лестничной клетки.       — Господин Сугуру, что с вами? — испуганно запричитала служанка и бросилась к нему.       — Всё хорошо! — рыкнул Сугуру, тут же вскочив на ноги. Годжо метко заехал ему под колено, украл нож и, чтоб вас всех, сбежал. Словно в кошмаре, повторяя ту ночь, Сугуру бросился следом.       Наплевав на скрытность, он сорвал со стены факел и рванул по коридорам, расталкивая испуганных слуг и рабочих. Он летел вниз, откуда только что вернулся. У Сатору — десять секунд форы. У Сугуру — знание замка.       Отсвет пламени мелькнул вдали, когда они ворвались обратно в пещеры. Годжо резко обернулся — на жалкое мгновение, впиваясь взглядом, полным ненависти, — и нырнул в новый проход. С пугающей точностью он повторял их путь сюда — точно запомнил дорогу изначально. Поразительно. Но Годжо с детства привык к лабиринтам: он вырос в замке куда больше и сложнее их крепости.       — Стой! Остановись, Сатору! Давай просто поговорим! — крикнул Сугуру, ощущая, как воздух обжигает лёгкие. Они пробежали уже добрые две мили.       — Не о чем говорить, предатель! — раздалось в ответ. Отталкиваясь от стен и лязгая украденным оружием, Сатору добавлял себе скорости. Он явно усвоил урок, полученный в столице.       — Я должен объяснить, зачем это сделал! — выкрикнул Сугуру и захрипел — воздух кончился. Часто, рвано дыша, он вцепился в шершавый камень, почти повисая на неровной стене.       — Я знаю, зачем ты это сделал, — выплюнул Сатору и, хватая ртом воздух, тоже остановился. — Ты решил, что имеешь право… воссоединить наши души, уже скреплённые церемонией много лет назад, — он горько, зло рассмеялся. — Ну что ж, справедливость восторжествовала! Богиня, должно быть, без ума от счастья, — его голос сочился ядом, а глаза горели холодным, праведным гневом.       — Но ты не понимаешь… — слова повисли в сыром воздухе. Сугуру сделал несколько тяжёлых, усталых шагов вперёд.       Годжо напрягся, инстинктивно отступая. Он резко оглянулся через плечо — в сторону клочка дневного света далеко впереди. И именно тогда Сугуру сделал рывок — уронил факел и кинулся вперёд, надеясь застать Годжо врасплох. Но Сатору среагировал быстрее, чем можно было предположить: бросив факел на пол, прямо под ноги Сугуру, он понёсся навстречу свету.       — Сатору, чтоб тебя! — отшатнулся Гето, едва не наступив на огонь. Но Годжо даже не обернулся, и погоня продолжилась.       Снаружи его обдал хлёсткий, влажный ветер и свет, беспощадный к глазам, привыкшим к тьме. Сугуру зажмурился, на слух пытаясь уловить шаги Сатору. Без сомнений, он кинулся к привязанной к скале лошади.       — Прекрати это! — закричал Сугуру, насильно распахивая слезящиеся глаза. Мир ударил по ним — белый, яркий и невыносимый. — Я сделал это из любви к тебе!       Кажется, на Годжо эти слова произвели особое впечатление. От восторга он аж расхохотался — звонко и неприятно.       — Головой о стену ты меня тоже ударил из любви? — насмешливо выдохнул он, уже намереваясь перерезать верёвку. Всё не могло закончиться так — Гето выхватил свой тонкий меч из ножен, обнажая блестящую сталь.       — Это было случайностью! — отчаянно оправдывался он, направляя на принца меч. Годжо в ответ презрительно хмыкнул и выставил перед собой нож, готовый обороняться. Словно два хищника на одной тропе, загнанные в угол звери, они смотрели друг другу в глаза, не моргая. — Сатору, прошу тебя! — Сугуру сократил расстояние одним рывком. — Пойми, я не мог позволить тебе предать Север! Лучше я, пусть я, мои руки будут в крови… моя душа черна, но твоя останется чистой, как снег. — короткий, почти незаметный замах — и удар, нацеленный выбить оружие из рук принца — промах. Сатору молниеносно увернулся, холодно изучая взглядом его движения. Ни тени азарта, ни удовольствия от боя не мелькнуло на его лице. Только голый, беспощадный расчёт. И тихая, пугающая решимость в выжженных дотла глазах: всё или ничего.       — Как трогательно, — фыркнул Годжо, не прекращая движений. Резкий, обманный бросок вперёд — ложный, путающий выпад. Слишком очевидный, знакомый приём — Сугуру опустил меч, прикрывая ноги, куда обычно должен был прийти удар. Его лезвие не встретило ничего, кроме воздуха. Годжо улизнул из поля зрения — его рука неожиданно скользнула под предплечье. Годжо с хрустом вывернул ему руку в локте, вынуждая Сугуру вскрикнуть и вытянуться в струну. Секунда — и удар ногой в поясницу отправил его в свободное падение. Прямо лицом в мокрую траву.       Опираясь на влажную почву, Гето перекатился, оборачиваясь к принцу. И тут же в ужасе отшатнулся — его собственный нож пролетел в сантиметре от глаза, рассекая скулу до самой кости. Сатору, пользуясь его замешательством, навис сверху, на мгновение заглянув в глаза — холодно и насмешливо — и схватил за волосы, со всей силы впечатывая лицом в колено. Влажный хруст носового хряща и острая боль красным пятном вспыхнули в сознании Сугуру. По зову инстинкта он наугад взмахнул мечом, защищаясь.       — Думаешь, после того что ты сделал, я буду тебя жалеть? — с садистским удовольствием протянул Сатору. Он легко, почти играючи, перехватил его запястье, уходя от беспомощного взмаха, и снова рванул волосы вверх — вниз, лицом в колено. Ещё раз. Затем, не спеша, с каким-то жутким спокойствием, он уложил дрогнувшую руку на землю и наступил на запястье ногой.       Сквозь багровую пелену, застилавшую глаза, Гето видел лишь ликование в ледяных глазах. Он мог извернуться, ударить по левой икре — слабому месту Годжо, давая себе шанс на реванш. Но вместо этого обессиленно обмяк. Он больше не сопротивлялся, лишь снизу вверх наблюдая, как Сатору вытянул из его онемевших пальцев меч и, торжествуя, приставил острие к горлу.       — Думаешь, я люблю тебя настолько, чтобы простить измену?       Сугуру сглотнул — и лезвие царапнуло по голой коже на шее. Но Сатору даже не моргнул — ни испуг, ни волнение не отразились на его лице.       — Отвечай на вопрос, Сугуру. Это приказ, — остро улыбаясь, потребовал он и, словно наслаждаясь мгновением, сильнее вдавил острие, пуская по шее тонкую, горячую струйку крови. Всего одно напряжение голосовых связок — и Гето труп. Снисходительно, с ленивой грацией Годжо отвёл меч, давая возможность говорить.       — Не любишь, — горько прохрипел Сугуру. — Не любишь настолько, чтобы простить измену.       В ответ Сатору усмехнулся. Его хищные глаза кровожадно блеснули, и он закусил губу от наплыва эмоций. Занёс меч, целясь прямо в шею. Это должно было стать последним, что Сугуру увидит в своей жизни — насмешливое, лишённое даже намёка на сочувствие лицо Годжо. Но вместо мгновенной смерти его правую ладонь вдруг обожгла адская боль. Нервные окончания вспыхнули, и он вскрикнул, перекатываясь на бок.       — К сожалению, ты не прав, — презрительно выплюнул Сатору, налегая на рукоять, чтобы глубже вогнать меч в пронзённую насквозь ладонь. Его взгляд жадно впитывал каждую болезненную судорогу на лице Гето. — Но если ты хотя бы одной ногой ступишь в стены столицы — я буду вынужден тебя казнить, — в его голосе не было ни намёка на шутку. — Ты так пёкся о моей душе. Неужели ты позволишь мне совершить такой грех: убить свою вторую половину?       Теряясь от боли, сжимая челюсти с такой силой, что казалось, зубы готовы треснуть, Сугуру судорожно кивнул. И Годжо милостиво, с выражением лица, словно делая одолжение, одним резким движением вытянул лезвие и отбросил меч прочь. Новый взрыв боли обрушился снежной лавиной — Гето зашипел, смаргивая влагу с глаз. Он притянул к себе окровавленную ладонь с дырой посередине и прижал к груди.       Пытаясь справиться с болью, он даже не сразу почувствовал возню внизу. Сатору, не говоря ни слова, деловито отстегнул его пояс, грубо выдёргивая ремень из-под тела.       — Тебе он уже ни к чему, — безразлично произнёс он, фиксируя у себя на талии. — Лучше беги в нору, лис. Пока не началось заражение крови и не пришлось отрезать руку, — и всё это без малейшей заботы или тепла в голосе. Годжо отвернулся, погружая своё украденное оружие в украденные ножны. Кажется, впервые Сугуру видел в нём такую жестокость и безразличие — и это оказалось в разы больнее проткнутой ладони.       — Меня ищет всё королевство, а я даже не могу держать меч в руке, — сквозь зубы выдавил Гето, с трудом принимая сидячее положение. Он посмотрел на Сатору, который ловко забрался в седло. — Ты уже меня убил.       — Сугуру, — его голос неожиданно потерял ледяную остроту, становясь мягким, почти ласковым. Сатору обернулся, и в его глазах впервые мелькнуло что-то жалостливое и нежное. — У меня прекрасная память. Думаешь, я мог забыть, что ты левша?       В этом было их общее безумие на двоих: знать друг о друге всё, любить до изнеможения, чувствовать страдания другого как свои собственные и впитывать их, словно вода впитывает каплю крови. Их связь никогда не была идеальной — они частенько не понимали друг друга, молчали о важном и копили обиды. Но они любили. Так сильно, что всегда прощали. Но никогда ещё не прощались.       Удары копыт о влажную землю заглушили голос Годжо и последний вздох надежды. Сатору бросил глухое: «Прощай» — и поскакал прочь, больше не оглядываясь.

***

      Сугуру брёл по катакомбам, прожигая камень тяжёлым взглядом из-под полуприкрытых век. Каждый шаг отдавался в изуродованной руке вспышкой боли. Рана пульсировала и кровоточила — алая жидкость стекала вниз и капала на каменный пол, оставляя за собой влажный след. Ему было всё равно, прокладывал ли он случайному врагу путь или нет.       Порез на скуле. Сломанный, забитый нос. Проткнутая ладонь. Все его раны ныли, саднили, напоминали — назойливо, противно, как заноза под ногтем: благими намерениями вымощена дорога в ад. Гето всё разрушил, и Годжо отказался от него. Их общая, сплетённая душа болела — и в этом было нечто жуткое и извращённо приятное — мысль, что ему не одному плохо.       На одном из нижних этажей на него налетела молоденькая кухарка. Она заорала так, что своды задрожали, — и шарахнулась прочь, упав на пол прямо перед Сугуру.       — Мне нужно к лекарю, — безразлично отозвался он и поднял меч, демонстрируя эфес с резной головой лисицы.       Гето резали постоянно. Множество шрамов рассказывали о том, насколько он привык к боли — научился не кричать и не плакать. С десяти лет Тодзи избивал его за каждую провинность. Он трижды был при смерти от потери крови, ещё дважды едва избежал заражения. И всегда он стойко встречал фразу: «Сейчас будет больно». Потому что боль была его лучшим другом и соратником. Но сегодня она предала его — так глупо: одинокая слеза сама скатилась по щеке. И как же удобно получилось списать это на лечение. Земля попала в рану, и почти час его методично пытали, вымывая из внутренних тканей грязь.       Его оставили в коморке с крошечным оконцем, выходящим на скалистую долину. Вместо ставней — добрый полуметр голого камня. Снаружи замок напоминал сеть птичьих гнёзд на отвесном берегу. Закрытая от внешнего мира, неприступная кузница с романтичным именем «Лисья нора».       Отец без стука возник в дверях, когда Сугуру разглядывал свою перевязанную ладонь. Он внимательно оглядел сына и, не тратя времени на приветствие, сразу перешёл к делу:       — Рана свежая, на тебя напали? — Сугуру лениво мотнул головой. — Когда с тобой разговаривают, надо отвечать. Кто-нибудь знает, что ты здесь?       — Нет, отец, — глухо произнёс Сугуру, спиной прислонившись к промёрзлой стене. Лисья нора — замок контрастов: ледяные, продуваемые всеми ветрами верхние этажи и пышущие жаром недра. Здесь, на поверхности, без живого огня можно было закоченеть даже в самый разгар лета.       — Знаешь, где принц?       — Нет, отец.       — Впрочем, это не важно, — выдохнул он. — Кара богини настигнет его, куда бы он ни подался. Даже на дальнем Юге ему не избежать наказания за свои проступки.       — О чём ты? — нахмурился Сугуру, невольно напрягаясь всем телом. — Наказания за что?       — За убийство собственной души. Если закон не сможет его догнать, то догонят высшие силы.       — Но он… — начал было Сугуру, но отец, не дослушав, резко его перебил.       — Отдал приказ. То, что именно твоя рука нанесла удар — это не важно. Никто не сможет обвинить тебя в подчинении безумцу. Ты — его рыцарь. Это был твой долг. Мы защитим тебя.       Гето выпрямился, вглядываясь в отца. И только теперь он вспомнил слова служанки: Годжо Сатору отдал приказ убить принцессу. А следом в голове всплыло правило — настолько старое, что намертво въелось в умы северян. Тот, кто посмел убить свою душу, обязан искупить вину собственной кровью.       От ужаса его лицо вытянулось, потеряло свой цвет и стало похожим на лицо мертвеца.       — Мне нужна лошадь, — вскочил с жёсткой койки Сугуру. — Немедленно! Отец!       Солнце клонилось к острым пикам, а Сатору вовсю скакал домой — прямо в ловушку. Он даже не знал, что все обвинения пали на него.       — Сугуру, ты признан изменником. Если тебя схватят и доставят в столицу, мы не сможем помочь, — хмуро отозвался отец и, несмотря на возраст и больные суставы, стоял в дверях, намертво загородив проход.       — Ты не понимаешь! — истерично выкрикнул Сугуру, метаясь по тесной каморке и заламывая пальцы. — Принц не отдавал приказа!       На лице отца на мгновение отразилось недоумение. А потом его глаза сузились в знакомом, лисьем прищуре, присущем каждому в их семье.       — Значит, тем более ты никуда не поедешь, — тяжело ответил отец. Его мрачный вид обещал: решение принято и не поддаётся изменению.       Сугуру рыкнул и потянулся к мечу — тут же, как ошпаренный, оторвал раненую руку и перехватил левой. Большую часть жизни он орудовал правой — ещё подростком ронял меч, так неудобно лежащий в руке, и под разочарованным взором Тодзи поднимал и пробовал снова.       — Мне нужна лошадь. И я не спрашиваю разрешения, — тем же, не терпящим пререканий тоном, повторил он. — Не говори мне, что делать. Я уже не ребёнок.       — Лисы никогда не славились импульсивностью. Иногда я думаю: может, ты вообще не мой сын, — в его голосе зазвенела сталь. Но как бы он ни старался, она не пугала. Отец потерял свой авторитет ещё тогда, когда бросил Сугуру — девятилетку — одного в столице.       — Хочешь отречься — отрекайся! Но дай мне уйти! Я должен его предупредить, пока не поздно.       С минуту они прожигали друг друга настойчивыми взглядами, испытывая на прочность. Старый лис сдался первым — сжал губы в тонкую линию и шумно выдохнул.       — Упрямством весь в мать, — прошипел он и отступил. — Тебе предоставят лошадь и всё необходимое, — и жёстко добавил: — Но знай: если тебя будут судить — я палец о палец не ударю ради твоего спасения.       — Спасибо, отец, — выдохнул Сугуру, и на его губах мелькнула бледная тень улыбки. Он прошёл мимо и уже поспешил по тёмному коридору к внутреннему двору, где располагалась конюшня, когда отец его окликнул:       — Постой же ты. Что ты за сын такой, если не обнимешь своего старика напоследок. Может, в последний раз видимся.       Где-то под сердцем болезненно засосало от этих слов. Сугуру обернулся и неловко переступил с ноги на ногу. Он сделал несколько робких шагов к отцу — и неуверенно обнял его, не привыкнув к ласке от этого человека. Крупные, тяжёлые руки легли ему на спину — и против воли внутри разлилось непрошеное, обжигающее тепло. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз они вот так обнимались.       — Прости, что опозорил наш дом, — прошептал он, едва шевеля губами.       — Проси прощения у матери и девочек. Я никогда не ожидал от тебя многого, — выдохнул отец. И, будь это правдой, было бы не так тоскливо.       — Они знают, что я здесь?       — Ещё нет. И не должны. Постарайся уехать раньше, чем девочки вернутся с прогулки, — отец первым разорвал объятие и от той же неловкости отвёл взгляд. — Надеюсь, ещё свидимся, — он развернулся, направляясь в противоположную сторону от лестницы.       — Сделаю всё возможное, — выдохнул Сугуру уже ему в спину. Он и сам не знал, что именно пообещал: не попасться на глаза сёстрам или выжить.

***

      Северные бурные ветры хлестали по лицу. Завывая меж скал, они носились туда-сюда — в вечной, дикой игре в догонялки.       Сугуру покинул замок на новой лошади — без личного меча, родового герба и имени. Копыта цокали по каменной тропе, а он оглядывался по сторонам, надеясь не встретить сестёр.       Родная крепость осталась позади блёклым пятном на фоне скал. Только рыжие, точно раскалённый металл, знамёна выдавали в этой муравьиной горе жилое сооружение. Они одни горели в этой бесконечной серости. Всё вокруг казалось мёртвым: даже трава — жухлая и вялая, а небо — пепельное и тяжёлое. Жестокий край, не прощающий слабости. Словно в подтверждение этих мыслей прямо перед ним хищный сокол сцапал очередную мышь — сжал когтями да с треском вспорол брюхо острым клювом.       Вечерело. Сугуру почти достиг природной границы: здесь, у края скалистого плато, начиналась земля — леса, поля и дороги. Его тонкий слух привлекло пение — звонкий, приближающийся девичий голосок. Сугуру не придумал ничего лучше, чем резко встряхнуть поводья и помчаться обратно к скалам — в поисках укрытия. Жалкая, трусливая трата времени. Но иного способа избежать встречи не было.       Сугуру укрылся за огромным, шершавым валуном. Спешившись, он выглянул из-за укрытия, замечая двух девочек на пони, а за ними — их вооружённого рыцаря и служанку.       Мимико звонко и немного фальшиво пела старую легенду о горном проклятье, что поглотило их дальнего предка. Нанако то и дело её перебивала и поправляла. Они ссорились — так по-детски ярко — тут же мирились, и Мимико снова начинала петь. Они были до боли… живыми, любимыми и родными… Беззаботные, яркие лисички в этой тусклой обители.       В стремлении сберечь душу Сатору он пожертвовал всем. Всем, что у него было. И теперь, глядя на их нежные личики, он впервые так остро ощутил ужас своего падения. Они узнают. Когда-нибудь обязательно узнают, что их брат — тот, кто привозил сладости из столицы, хвалил за успехи в рукоделии и каждую неделю отправлял письма — изменник, приговорённый к казни. И от этой мысли в груди разрасталась глухая пустота.       Он стоял за камнем, не дыша, пока последние ноты песни не растаяли в прохладном воздухе, а маленький отряд не скрылся за поворотом скалистой тропы. И только тогда, тяжело вздохнув, Сугуру вскочил в седло и погнал коня вперёд — галопом, по каменистой осыпи — надеясь догнать Сатору до темноты.       Воздух холодел, становясь влажным и липким. Природа предвещала наступление ночи: сырость поднималась с мокрой травы, и белый густой туман расстилался по бескрайним полям, стирая границы.       Сугуру без жалости гнал коня вперёд. Ладонь болела, а пропитанная свежей кровью повязка отяжелела и липла к ране. Но думать об этом было некогда — любое промедление грозило ночёвкой в кромешной тьме. Когда же мрак окончательно поглотил последние отблески заката, Гето, по самым смелым прикидкам, был где-то в миле от постоялого двора. Прикидки эти, впрочем, были скудны и натянуты: Сугуру смутно помнил, что утром, когда солнце только поднималось, он скакал мимо этого места.       Его конь спотыкался, тяжело, хрипло дышал, раздувая бока, — ещё немного, и он мог бы рухнуть наземь. Да и сам Гето давно перешагнул черту простой усталости и двигался лишь на одном упрямстве. Почти не видя, куда едет, он скакал наугад, подчиняясь грохочущей внутри мысли: успеть, успеть, успеть…       Далёкий свет огня показался, когда Сугуру, измученный и готовый сдаться, поднялся на очередной холм. И сколько же радости он испытал, заметив в стойле пегого скакуна Сатору — гордого Ирбиса, с белой, вьющейся гривой. Сугуру, забыв о боли и усталости, тут же сполз с седла и, не удержавшись, погладил коня по морде.       — Я всё-таки вас нашёл, — прошептал он. В ответ конь недовольно мотнул головой, уходя от прикосновения, и громко фыркнул.       На первом этаже небольшого трактира было шумно и грязно. Почерневшие от копоти стены, заляпанные жиром столы, пьяные, хриплые выкрики из углов — дешёвый кабак, каких много на дорогах. Сугуру, собрав в кулак остатки решимости, шагнул внутрь вонючей утробы. Смрад перебродившего кислого пойла, прогорклого сала и рвоты ударил в ноздри, но был слишком привычным, чтобы даже поморщиться.       Сказать, что он не волновался, значило бы солгать себе. Он волновался так, что дрожали руки, что капли холодного пота стекали меж лопаток. Сугуру прятался под чёрным капюшоном и кутался в мешковатый плащ, скрывая и лицо, и принадлежность.       — Славное у вас заведение, — протянул он, подходя к засаленной деревянной стойке. За ней, опираясь на костлявую, квёлую ручонку, сгорбился морщинистый старик — явно хозяин. — Место переночевать найдётся?       — Найдётся, — проскрипел он, оглядывая Сугуру водянистыми глазами. — Только это вам не ко мне, а к дочке моей, — он медленно, с кряхтением повернул голову и рявкнул куда-то позади себя.       — Мэй-мэй! Тут какой-то аристократ комнату на ночь просит! — его скрипучий голос, точно несмазанная дверца, разнёсся по шумному залу, и несколько пар глаз впились в его тёмную фигуру. Сугуру стиснул зубы — но смолчал.       — Ох, знатные господа к нам сегодня больно повадились, — томно проворковала женщина из кухни. А потом створка распахнулась, и в зал, точно боевой корабль в тихую заводь, вплыла высокая, пышногрудая женщина с хитрыми, пронзительными карими глазами и тугой, светлой косой. — Какое счастье! — сладко пропела она, окидывая его медленным, раздевающим догола взглядом. — Изволите комнату получше иль похуже?       — Похуже, — прохрипел он и нахмурился.       — Правда? — она хищно прищурилась. — А выглядите при золоте. И плащ у вас дорогой, и… — Сугуру метнул на неё такой мрачный взгляд, что женщина осеклась, но тут же, выгнув бровь, продолжила с прежней сладостью: — Ну похуже, так похуже. Чего мне не в своё дело лезть, — она кокетливо улыбнулась. — Может, ещё чего желаете? Ужин? У нас отменная индюшатина — пальчики оближешь. Свежая, только утром сама забила.       — Давай, — сдался Сугуру и отвернулся.       Он быстро, цепко оглядел зал. Слева, за широким столом, сидели четверо — явно наёмники, судя по выправке и оружию на поясе. Сбоку, на лавке притаилась ещё пара доходяг. В углах кто-то уже храпел, пьяный в стельку, у кого-то лица не видать. Людей-то, может, и немного, но метко определить, кто из них Сатору, пока сложно.       — Постой, можешь подойти… — Сугуру резко перегнулся через стойку, останавливая хозяйку. Женщина настороженно замерла, на мгновение бросив взгляд куда-то под прилавок, но всё же приблизилась. — К вам сегодня приехал мужчина. На белой лошади. Высокий и явно знатный. Где он…       Мэй-мэй прищурилась, прошлась языком по губам и задумчиво пожевала нижнюю губу. Наконец ответила:       — Две кружки лучшего эля — и я под ручку вас подведу.       — И сколько с меня? — нехотя протянул Сугуру, прекрасно понимая, как нагло его разводят.       — Золотой, — невинно озвучила она, словно речь шла о медяке. Гето едва не поперхнулся воздухом. Золотой? За две кружки эля? Эта дамочка переоценивает его щедрость.       — За такую сумму я в столице бочонок южного вина куплю, — фыркнул он. — Сам найду…       Сугуру уже сделал шаг прочь, когда её вкрадчивый голос остановил его:       — А что же вы к каждому столу подходить собрались? Так тот, кого вы ищете, вас сразу заприметит. И что-то мне подсказывает: он будет не очень рад компании.       — С чего вы взяли? — резко обернулся Сугуру, сверля эту наглую женщину тяжёлым взглядом. На её красивом лице не дрогнул ни один мускул — совершенно спокойно она пожала плечами.       — Просто женская интуиция, — она очаровательно улыбнулась. — Я принесу вашу индюшатину. А вы пока подумайте… — и она, плавно покачивая бёдрами, уплыла обратно на кухню.       — Бесстрашная женщина, — проворчал старик себе в жидкую бороду. А Сугуру снова огляделся — не было среди этих людей ни знакомого лица, ни ледяных глаз.       Слева, из-за стола, заставленного пустыми кружками, грянул пьяный гогот и поток брани.       — Уродина она была, — поддакнул худощавый мужчина, едва державшийся на лавке.       — А я слышал, прокажённая, — гоготнул дородный детина. Его жирные, испачканные в масле щёки затряслись. — Гнойные пузыри вместо лица — воняло, поди, за версту! Ни за какое золото к такой в койку бы не лёг…       Гадать, о ком речь, не приходилось. И пусть Сугуру ненавидел Утахиме — сейчас от их слов, от блевотного хохота в его груди заворочалось что-то злое и мстительное.       — Таких надо ещё в младенчестве убивать, чтобы людей не пугала, — брызжа слюной, влез третий — с жиденькой рыжей бородёнкой.       И тогда — из-за угла раздался голос, который Гето узнал бы из тысячи. Голос, ради которого, как сумасшедший, гнал коня.       — Но она была принцессой, — спокойно произнёс Сатору. И пусть для других он звучал равнодушно, но Сугуру кожей почувствовал его гнев. — Умной и доброй. Говорят, она лечила людей.       — А ты кто такой вообще? — гаркнул самый крупный, наливаясь злобой. Наступила пауза — в кабаке встала напряжённая тишина — где-то под потолком с жужжанием пролетела муха. А потом Годжо глухо ответил:       — Никто.       Пьяной компании его ответ показался крайне смешным, и все дружно захохотали.       — Слышь, вы только посмотрите на него — «никто»! Да лорд небось какой-нибудь, — Сатору промолчал, но это только сильнее раззадорило бугая. — Все вы, знатные, одинаковые. Припрётесь к нам со своим «как надо» да «что правильно», а сами — те ещё мерзавцы. Неласковое слово про королевскую шлюху сказал — так сразу защищать лезет. Да не защитили! Принц ей глотку перерезал. Нате вам и знать! Тьфу! — он смачно сплюнул прямо на грязный, истоптанный пол.       — Да как вы смеете! — взвился Годжо. Его звенящий от ярости голос перекрыл кабацкий гвалт — с любопытством десятки пар глаз оглядели знатного незнакомца. Сугуру, скрипнув зубами, быстро протиснулся между столами и оказался в центре событий. — Он никого не убив… — Сатору сбился, стоило их взглядам встретиться. Сначала он непонимающе моргнул, а потом плохо сдерживаемое бешенство исказило его лицо. Годжо сжал пальцами край стола с такой силой, что казалось, доски затрещат.       Гето, стараясь не замечать его ярости, приблизился и молча опустился на лавку прямо напротив.       — Гляньте-ка, у «никто» подкрепление! — восторженно взвизгнул четвёртый, мелкий и суетливый, похожий на крысу.       — Что ты здесь делаешь? — прошипел Сатору, подаваясь всем телом вперёд.       — Я должен тебе кое-что рассказать, — негромко прошептал Сугуру.       — Наш достопочтенный лорд не закончил, — насмешливо влез бугай, перебивая Гето. — Что, хотел сказать, что этот никчёмный мальчишка никого не убивал? — он широко осклабился, натягивая пухлые, словно гнойные, губы на жёлтые зубы. — Приказал рыцарю своему. Сам-то не хотел ручки марать. И сбежал же ещё, мелкое ничтожество…       — Это ваш принц! — взревел Сатору, вскакивая на ноги и едва не роняя капюшон. В темноте его волос не было видно, но Сугуру заметил пару выбившихся белых прядей.       — Да в пекло такого принца! — заорал бугай. — Я кровь проливал за его отца и братьев! А этот щенок прирезал наш мирный договор! Спать с уродиной видите ли не захотел…       Годжо, услышав это, невольно отшатнулся, а потом ядовито процедил:       — А не ты ли говорил, что она прокажённая и с такой ни за какое золото в койку бы не лёг?       — Эй, оставь их… — тихо прошептал Гето, касаясь своей ногой его ноги под столом. Но принц отдёрнул ступню и метнул в него мутный от ярости взгляд.       — Я! — рявкнул детина. — Да какое право ты имеешь спрашивать с меня? Этот предатель, вонючий трус, живёт себе — в ус не дует! В тылу отсиживается, в масле катается, харчи с королевского стола жрёт! Пока мы, простые солдаты, кровь за него проливаем! Невеста не понравилась — вот беда! Девка уродливая, ну и что, убивать её за это? — он так грохнул кружкой по столу, что пенистое пойло булькнуло и хлынуло за край. — Встречу его — самолично череп раскрою!       — Всё не так… — голос Сатору дрогнул, треснул — и неуверенность словно то пойло пролилась через край и зашипела.       — А принц приказал её убить после церемонии! — влез рыжий бородач. — Обряд, говорят, уже свершили, души сплели, а он даже до покоев не дошёл… Одно беззаконие у этой знати…       — Верно говоришь! — поддержал сморчок. — Казнить таких надобно. Справедливость должна быть!       Лица Годжо не было видно за тканью капюшона, и Сугуру взволнованно потянулся к его пальцам. Короткое касание — и принц отпрянул, точно обжёгшись. Бросил на Гето широкий, какой-то потерянный взгляд и тут же отвернулся.       — А предателям, что положено? Головы на пики сажают? — смакуя слова, будто они приносили ему особое удовольствие, протянул самый мелкий. — Я бы посмотрел на его среброволосую голову на пике! Ну и зрелище было бы!       — А рыцарь-то его из наших краёв. Лис! — забубнил худой. — Отомстить должно за поруганную честь. Изменником признали. Небось ещё накажут, а этого на трон посадят. И будет нами править!       — На кол его — вот чего заслуживает такой принц! — рявкнул рыжий, довольно кивая.       — А вы, ваше сиятельство, чего притихли? — масляный взгляд бугая упёрся в замолчавшего Сатору. — Испугался, что тебя на кол посадят? Аля пика для твоей головы найдётся?       — Вы его, что… ненавидите? — растерянно выдохнул Годжо.       — Правильно, — фыркнул худой. — Титул есть, а мозгов не надо.       — А за что его любить? За что уважать? — рыжий передёрнул плечами. — Вы, ваша милость, не судите нас строго, мы люди простые. Уважаем за поступки. Я бы с превеликой радостью Сукуне служил бы — пусть жесток, но мужик. Или Махито, или… да кому угодно, только не этому беглецу!       — Братья его хотя бы мужики, а этот… — подхватил крысёныш. — Под юбку залезть побоялся и сбежал! — он залился мерзким, визгливым смехом. Пара опустившихся типов с соседних столов заулыбались да закивали.       — Король Сатору, по прозвищу Трусливый, — гаркнул детина, смакуя прозвище, и зашёлся в громком, лающем хохоте. — Такого даже не возненавидишь — жалко становится.       Смех прокатился по залу — грязный и липкий. Его подхватили дальние столы, и даже тени в углах рассмеялись. Вскоре уже весь кабак сотрясался от этого торжествующего рёва.       Сатору вскочил с места, едва не опрокинув лавку, и ринулся к выходу, глубже прячась в капюшон. Сугуру поднялся следом, рванулся за ним — и тут же наткнулся на преграду. Словно стена, перед ним выросла хозяйка, загораживая проход. Широкая, статная, с этой своей очаровательной — до зубного скрежета — улыбкой.       — О, смотрю, вы нашли, кого искали! — пропела Мэй-Мэй, ставя перед ним глиняную миску с мясным рагу. — А вот и ваша индюшатинка, как вы и просили, — медленно и нарочито томно она выпрямилась, а потом с притворной жалостью пропела: — Ой, а приятель-то ваш уже ушёл. И не попрощался даже.       — Пропусти, — прорычал Сугуру и грубо толкнул её плечом, едва не сбив с ног. — Вы — все, кто тут сидит — предатели! Как вы смеете так говорить о своём принце! — крикнул он, уже вылетая за дверь, на холодную улицу.       Снаружи было темно, хоть глаз выколи. В плывущей мгле у Сугуру едва вышло разглядеть обрывок силуэта Годжо. Принца несло куда-то в туманные поля. Не задумываясь ни на мгновение, Гето рванул следом. Сатору, словно обезумев, метался из стороны в сторону, утопая в густом ватном тумане. Он погружался в самую гущу, где пропадали последние ориентиры.       — Подожди! — закричал Сугуру, задыхаясь. — Са… — имя застряло в горле. — Где ты? — туман, словно живое существо, проглотил его крик.       В поле стояла тишина. Годжо исчез — растаял в объятиях враждебной белизны, словно его никогда и не существовало. Гето замедлил шаг, нервно оглядываясь — ничего. Вокруг была глухая пустота.       А потом — сквозь молочную пелену, сквозь тишину — прорвался крик. Жуткий и душераздирающий, от которого кровь застыла в жилах. Сердце пропустило удар, а потом забилось в горле, готовое выскочить. Сугуру метнулся вперёд, не видя, куда бежит, страшась худшего.       Он молился богине, чтобы успеть — и вдруг замер. Сатору никто не убивал. Ни единой души не стояло рядом. Только чёрное пятно плаща на фоне такой же чёрной земли. Гето вначале подумал, что принц его сбросил и понёсся дальше. Но Годжо был здесь. Лежал прямо в грязи и, хватаясь за капюшон, натягивал его на лицо так, будто пытался им себя задушить.       И он кричал. Нет — выл, захлёбываясь собственным голосом. Он катался по мокрой земле, бился, как в припадке, и, срывая горло, орал, будто его заживо сжигали. Он не видел — не замечал — ничего вокруг.       — Трус?! Мои люди считают меня трусом?! — его голос сорвался на хрип.       — О, круглоликая… — только и смог выдохнуть Сугуру.       — Они меня презирают! — он выл, царапая голову, выдирая волосы и не чувствуя боли. — Все меня презирают! Меня! Меня! Меня! — И стоило Гето подойти, как он поднял обезумевший взгляд. Его глаза блестели от слёз — он моргнул, и соль сорвалась с ресниц, очерчивая острые скулы, — упала в грязь. — За что? За то, чего не делал?! За эту проклятую войну? — он болезненно оскалился, и истеричный, рваный крик разорвал сырой воздух. — Почему, когда Сукуна развязал эту бойню — все молчали?! Почему, когда Махито вместо командования армией ушёл в запой — все молчали?! Почему, когда Наоя повёл солдат на верную смерть — все, как обычно, молчали?! Почему, когда ты убил Утахиме — виноват оказался я?! — его голос сорвался от нехватки кислорода. Сатору надрывно вздохнул и закашлялся, словно смертельно больной.       Сугуру сглотнул и горько отвёл взгляд. Страшась этой чужеродной уязвимости, он медленно опустился на колени. Годжо весь дрожал.       — Ты не виноват, — выдавил он, силясь сделать свой тон мягче, но всё равно прозвучал сипло и испуганно. — Не слушай этих ничтожеств. Не верь им… После того, что они сказали, они не заслуживают даже права жить.       — Они хотят моей смерти. Каждый из них! — запричитал Сатору, вцепившись в рукава Гето. — Мой народ желает увидеть мою голову на пике! — в его ледяных глазах не было и капли здравости. Только боль от несправедливости, смешанная с паникой, — будто он вправду верил этой кучке пьяниц. Будто их слова обнажили ту неуверенность, которую он прятал все это время. И это было столь неправильно, насколько это вообще возможно, когда слуга диктует королю, как ему жить и за что умирать. Сатору, кажется, не понимал: эти грязные, жалкие твари не уважают любую знать. Они всегда найдут за что возненавидеть — за богатство, за власть, которая не светит таким отбросам.       — Это зависть, Сатору, — прохрипел Сугуру, надеясь достучаться. — Только и всего. Любой из них мечтает быть на твоём месте — жить в тепле, не знать голода и нищеты. Они думают, что это легко — родился, сел на трон и правишь. Тупицы! Безмозглые тупицы! — но принц будто и не слышал. Лежал, отгораживаясь от любого мнения, что не подтверждало его горе. Тогда Гето, махнув рукой на все доводы, на холод и сырость, просто сел рядом — прямо в грязь, на остывшую землю, которая, казалось, высасывала из тела жизнь. Потом осторожно потянул Годжо на себя, укладывая его голову на колени. И начал гладить по волосам, ощущая, как пропитывается влагой ткань его штанов.       — Это ты… — всхлип, а за ним глубокий, судорожный вздох. — Это ты во всём виноват, — глухо прошептал Сатору и, противореча собственным словам, придвинулся ближе — заполз к Сугуру на колени, как большая кошка. — Только один ты. Убийца… — и поднял глаза, впиваясь в Гето мутным, по-звериному кровавым взглядом. — Предатель… — кривая, пугающая улыбка расползлась на его губах, заставляя внутренности сжаться. — Ты убил моих братьев, а теперь убиваешь и меня…       Сердце пропустило удар. Остановилось. Сугуру в ужасе замер.