Предать нельзя любить

      Гето видел, как плачет принц, всего три раза в жизни. В первый раз — в день их первой встречи. Сугуру было девять; стояло жаркое лето; он приехал с отцом в столицу на похороны. Воспоминания о том дне остались отрывками. Он помнил, как его послали что-то принести, а он потерялся в замке и от досады принялся избивать носком ботинка угол на развилке коридоров. Через целую вечность, когда казалось, что первые крошки посыпались на пол, он услышал гул быстрых, торопливых шагов. Из-за поворота на него выскочил мальчик. Короткие, искристо-белые волосы торчали во все стороны, как после драки, а их обладатель тяжело дышал.       — Ты! — он на миг замер, а потом судорожно оглянулся. — Не говори, что видел меня! — выпалил он и тут же прислушался — уловив отголосок шагов где-то за спиной, он бросился в правый коридор.       Сбитый с толку Гето проводил его взглядом, пока белая шевелюра не скрылась за поворотом. И почти сразу он услышал новые шаги — размеренные и тяжёлые, как удары молота по калёному железу. Прямо перед ним появился крупный, высокий силуэт мужчины. От необъяснимой, пробирающей тревоги Сугуру сглотнул и вытянулся в струнку. Замер, как предмет декора, боясь даже пошевелиться в присутствии этого матёрого, грозного рыцаря. Мужчина — на вид лет сорока, широкоплечий, возвышавшийся над ним словно скала, — вызывал стойкое желание забиться в угол и не дышать, пока тот не уйдёт.       — Куда этот щенок сбежал? — пробасил он, окидывая Сугуру кровожадным, липким взглядом. Даже волосы его — светлые, почти белёсые — отливали жутким, красноватым оттенком, словно вымоченные в свежей крови. Поговаривали, старший принц в свободное время принимает кровавые ванны. — И только попробуй соврать будущему королю, — его голос сочился металлом и обещанием медленной, мучительной смерти.       — Н-направо, ваше высочество, — прошелестел Сугуру, опустив глаза себе под ноги. Казалось, тяжёлый взгляд старшего принца терзал его бесконечно долго. Но вот Сукуна фыркнул и не спеша двинулся в указанную сторону.       В томительном ожидании Гето, будто парализованный, стоял ещё несколько минут, не в силах сделать и шагу. Он вслушивался в гул древних коридоров и слышал в них немое осуждение.       — Нет… пожалуйста… я же твой брат… не надо, — звонкие визги выдернули Сугуру из оцепенения. Он узнал этот голос — и на мгновение почувствовал облегчение: этот жуткий тип ещё не убил того мальчика. А потом вслушался в слова и осознал: это не просто мальчик — это другой принц.       — Жалкая букашка! Самого бы тебя утопить в кубке вина, — проревел Сукуна. — Чтобы задыхался и молил о милости. Отрада для глаз моих!       — Отпусти! Если ты меня покалечишь — то отец узнает! — голос мальчика сорвался на всхлип.       И только когда их голоса приблизились, до Сугуру дошло, в какой неприятной ситуации он оказался. Тут же он скользнул в боковой проход, вжался в камень и, осторожно выглядывая из-за угла, увидел, как старший принц за волосы выволок мальчика на развилку.       — И сочтет это справедливым наказанием за шуточки над будущим королем, — прошипел Сукуна.       — Нет! Он будет злиться на тебя, потому что до сих пор любит маму! — вскрикнул он, цепляясь за руки брата. И Сукуна вдруг замер. Его лица не было видно, но тишина оглушала. Даже мальчик затих, кажется, осознав, что сказал что-то серьёзное.       — Мелкий сопляк, — усмехнулся Сукуна — на удивление без прежней злобы. Он с размаху, словно вещь, швырнул мальчика на пол. — Но дело говоришь. Он в этой шлюхе души не чаял. Благо, она уже мертва, — он вяло, будто и не стараясь, толкнул носком сапога распластавшееся тело. — Запомни, Сатору. Ещё раз я увижу, что ты кидаешь мне в кубок с вином дохлых жуков — тебя уже не спасёт призрак твоей ненаглядной мамочки       Сукуна двинулся по коридору, потеряв к мальчику всякий интерес, а Сатору — хмурый и растрёпанный, с мокрыми дорожками на щеках, поспешно стер слёзы и рывком поднялся. Он угрюмо глядел прямо перед собой — пока случайно не наткнулся взглядом на Гето. Его лицо тут же вытянулось от изумления, а потом окрасилось злой обидой.       — Ты меня сдал! — яростно крикнул он.       — Не сдавал я тебя, — буркнул Сугуру, выходя из-за угла.       — Лжец! — фыркнул принц. — Ты лжец! Лжец и предатель! Испугался и всё выдал… Ты просто трус!       Сугуру от его слов аж опешил. Надулся, наливаясь краской от самой шеи до корней волос.       — Я не трус! — выпалил Гето, но тут же пожалел. Собственный голос прозвучал по-детски обиженно. Сатору, только недавно вовсю плачущий, разразился громким смехом. Да таким едким и издевательским, что у Сугуру уши загорелись от стыда. — Не трус я… просто он… он же жуткий… — лепетал он, только теряя остатки достоинства.       А принц, хватаясь за живот, с каждым новым оправданием пуще прежнего хохотал.       Годжо вообще никогда не был плаксой — позже Сугуру понял это окончательно. За следующие пять лет он ни разу не услышал от него ни всхлипа и не увидел ни единой слезинки.       Но второй раз всё-таки случился. Это произошло, когда он уже два года служил оруженосцем Тодзи, а Сатору уже год как приставили к Хигуруме. В один солнечный, по-весеннему прохладный день, младший принц выманил его в лес и с торжественным, чуть неуклюжим жестом вытащил из ножен длинный меч. Будто драгоценный камень блеснул на солнце резной, ювелирно выделанный эфес.       — А господин Хигурума знает, что ты его взял? — скептически, с лёгкой насмешкой протянул Сугуру, разглядывая чужое оружие. Меч был красивым — массивным и явно взрослым. Сатору некрепко сжимал рукоять двумя руками — не хватало ему силёнок для такой игрушки.       — Если вовремя верну, он и не заметит, — беззаботно бросил Сатору, поглаживая шершавое основание. — Через год у меня тоже будет личный меч. Тяжёлый и настоящий, как у тебя. Скорее бы… — мечтательно протянул он и принял боевую стойку. — Давай сразимся, как взрослые! — воодушевлённо воскликнул Сатору и кивнул на ножны, где покоился меч Сугуру — стальной и массивный, выкованный по прямому приказу Тодзи.       — Ты ещё не умеешь сражаться, — фыркнул Сугуру, задирая подбородок выше. Годжо был младше его на целые полтора года и пока что занимался с тренировочным мечом.       — Снова трусишь? — Сатору заливисто засмеялся и сделал неуклюжий выпад вперёд. Лезвие описало кривую дугу и с глухим хлопком впечаталось в мягкую землю у его ног.       — Я не трушу, а гордость твою жалею! — фыркнул Гето и резко выдернул из ножен свой «Проклятый дух».       — Моя гордость выкована из вечных льдов и лунного света, — ухмыльнулся Сатору, сверкнув белыми зубами. — Твой тупой меч её даже не оцарапает!       Сугуру охнул от такой несказанной наглости и не смог стерпеть этой насмешки. И вот они уже носились по всему лесу, неловко махая мечами, смеясь и крича друг на друга — разыгрывая воспетые в легендах великие сражения.       — Я найду тебя, и будешь просить пощады — я не послушаю! — завопил Сугуру — бравый рыцарь, преследующий злодея — убийцу великого короля. Он оглянулся, выхватив из зелени листвы знакомую белую шевелюру, и рванул со всех ног. Задыхаясь от веселья, Сугуру бежал, превозмогая резь в боку, — пока не услышал короткий вскрик и лязг металла. — Сатору! — взволнованно закричал он и понёсся на звук.       — Сто-ой! Здесь яма! — его хриплый голос ударил по ушам. Сугуру затормозил в последний миг, остановившись у самого края. Прикрытая высокой травой и молодым кустарником, перед ним зияла каменная расщелина — пещера, метра на два-три уходящая под землю.       Сатору сидел внизу — на крошечном пятачке света. Его нога была вывернута под неестественным углом, а лицо побелело. Он сжал зубы, сдерживая стоны, и попытался подняться.       — Хватайся за мою руку! — Гето припал к земле, вжался в край пропасти, упираясь коленями в траву, и протянул вниз ладонь. Годжо, сквозь боль, схватился за его руку, упёрся здоровой ногой в выступ и полез наружу. Невольно опираясь на явно сломанную ногу, он шипел все известные ему проклятия. Но всё же успешно выбрался.       И уже в замке, сидя со сломанной ногой и смеясь над собственной нерасторопностью, Сатору вдруг замер. Лицо его залило белизной, а кадык судорожно дёрнулся. Прямо к ним, чеканя шаг, приближался его господин. Хигурума — третий по старшинству сын короля. И даже не видя его лица, только по походке можно было понять — он зол.       — Где мой священный меч? — раздражённо начал он, но оборвал сам себя. Он медленно, изучающе обвёл Сатору взглядом, останавливаясь на тугих перевязках и деревянной шине на левой ноге. — Что случилось?       — Я… — Сатору замялся, метнув быстрый взгляд на Сугуру. — …упал в яму… в лесу… И ваш меч… остался там, — голос его сломался, став тише. Звучал стыдливо и виновато. — Можете меня ударить… или наказать. Я знаю, что недостоин зваться вашим оруженосцем… — промямлил он и опустил голову так низко, что подбородок почти коснулся груди.       Хигурума напряжённо молчал, а потом просто махнул рукой, призывая следовать за ним.       — Пошли. Покажешь, где ты его потерял.       — А можно…? — с надеждой отозвался Сатору, бросая взгляд на Сугуру.       — Пусть идёт. Но помогать тебе он не будет.       Мальчики переглянулись — но так и не поняли, что означают слова старшего. Казалось, Хигурума сжалился над Сатору и отнёсся к шалости легко и просто. Но истинный замысел принца раскрылся только у расщелины, когда он невозмутимо кивнул в сторону ямы и сказал:       — Лезь и ищи меч.       И не было бы в этом ничего ужасного, если бы не сломанная нога Годжо. Это было выше человеческих сил — стоять наверху и слушать сдавленные, гулкие рыдания с самого дна, не имея возможности помочь. Годжо держался сколько мог — но боль перевесила его силу воли, и искаженные эхом всхлипы полились из чёрной глубины. Сугуру потерял счёт времени. Он не знал, сколько они проторчали у той пещеры, слушая эти отвратительные звуки.       Но в конце концов из ямы показался меч. Вначале острие — словно в старой сказке, где во имя спасения королевства рыцарь обращается к древним духам, и те дают ему особенное, зачарованное оружие. А затем, с воем и плачем, вылез на свет и сам Сатору. Опираясь на здоровую ногу, он судорожно цеплялся пальцами за землю и корни, пытаясь не наступать на сломанную. Он плакал навзрыд, захлёбываясь воздухом, но упрямо, через чудовищную боль лез вверх. Сугуру порывался помочь — оставался последний рывок — но Хигурума вскинул руку, останавливая.       — Он должен сделать это сам, — холодно произнёс он, и Гето подчинился. Стоял, вцепившись пальцами в собственные запястья до отчётливых царапин, и ждал. Ждал, пока Сатору, мокрый от пота и слёз, с пальцами, исцарапанными о землю и камни, наконец не выполз наверх — и только тогда бросился к нему. Годжо даже не заметил — рухнул на траву, раскинул руки и уставился в небо пустым, ничего не видящим взглядом. — Можешь оставить меч себе, — произнёс Хигурума с неожиданной мягкостью в голосе. — Ты его заслужил.       Но не было на лице Сатору ни благодарности, ни обиды, ни даже облегчения. Измученный, он только притянул к груди меч — теперь его собственный, — шмыгнул носом и закрыл глаза. До самой ночи он не проронил ни слова. И целый год после инцидента хромал на левую ногу.       Не было в поступке Хигурумы справедливости — одна лишь бессмысленная жестокость, от которой внутри всё рвалось от злости. Сугуру не питал к нему такого презрения, как к другим братьям Сатору, — однако тот случай, словно клеймо, отпечатался в его памяти.       Третий раз, когда Сугуру довелось увидеть слёзы Сатору, случился относительно недавно — всего два года назад. Можно было подумать, что он оплакивал смерть Сукуны. Но Гето, знающий принца слишком хорошо, понимал: дело не в скорби.       Война шла уже третий год — и забрала троих членов правящей семьи одного за другим. В начале Махито — вдрызг пьяный — упал с лестницы, затем Хигурума погиб в дуэли, а самое неожиданное — умер Сукуна. Старший принц, опытный воин, переживший сотни сражений, пал от яда в кубке с вином. Несколько дней он метался в бреду, бился за каждый миг жизни — и проиграл. Бледный, с почерневшими, вздутыми венами на ногах, был похоронен в крипте под родовым замком. Тодзи — его близкий друг и соратник — лично пытал виночерпия, но так ничего и не выяснил. Так и осталось неизвестным: где мальчик нашёл яд, когда подмешал его в вино и кто именно отдал приказ.       Смерть Сукуны стала огромным потрясением для каждого члена правящей семьи. И Сатору переживал эту потерю неожиданно остро. Сугуру нашёл его в башне брата и даже не сразу понял, в каком состоянии находится принц. Годжо стоял у высокого, стрельчатого окна и рассеянно перебирал пальцами плотную саевую штору. — Четыре года назад… — негромко начал он, словно всё это время только и ждал прихода Сугуру, — когда Наоя со своей любовницей застали нас в соколиной башне, он разнёс эту весть по всему замку, — он невесело усмехнулся. — Я тебе никогда про это не рассказывал, но Махито эта новость особенно взбудоражила. Они с Сукуной сговорились и под видом обычной беседы привели меня сюда, — его пальцы скользнули по шершавому серебру геральдических узоров, вышитых по краю шторы. — Я думал, мне оказали честь — приватный разговор со старшими принцами… Было так волнительно… Мы пили вино, говорили о политике, обсуждали грядущую войну… — он замер, прекратив ощупывать штору, и провёл языком по пересохшим губам. — А потом Сукуна приказал мне раздеться и отдаться Махито. Потому что я больше не мужчина, — его голос был пустым и бесцветным, совсем не отражающим ужас тех слов, что он произносил. Ни боли, ни ярости, ни стыда — Сатору говорил так безразлично, словно речь шла о другом человеке.       — Я сказал, что лучше сдохну, чем сделаю это, и обнажил меч, — продолжал он ровно, заново принимаясь теребить плотную саю. — Я был пьян, а они — старше, сильнее, опытнее… Махито выбил оружие из моей руки во вторую секунду. Мне ничего не оставалось — я попытался сбежать. Но Сукуна сорвал штору с окна, — его пальцы до побеления вцепились в тёмную ткань. — Схватил меня и начал душить… Он бормотал, какой я слабый, никчёмный, беспомощный, и с упоением расписывал, как Махито будет меня трахать… Знаешь, что я сделал? — на его губах заиграла странная, пугающая улыбка. — Когда они решили, что я сдался, что покорился и больше не представляю угрозы… я выхватил клинок из ножен Махито — и приставил к собственному горлу. Я сказал, что связал свою душу с твоей. Что предан тебе одному. И что перережу себе глотку, если меня хоть пальцем тронут. Я был в отчаянии…       Сугуру сглотнул. Вязкая, горькая слюна застряла в горле, мешая дышать. Он вспомнил, какая пропасть в возрасте разделяла Сатору и его старших братьев — больше двадцати пяти лет… и сделал осторожный шаг вперед, словно боясь спугнуть. Но Годжо не обратил на это никакого внимания.       — Я сказал, что лучше сдохну, чем сделаю это, и обнажил меч, — продолжал он ровно, заново принимаясь перебирать плотную саю. — Я был пьян, а они — старше, сильнее, опытнее… Махито выбил оружие из моей руки во вторую секунду. Мне ничего не оставалось — я попытался сбежать. Но Сукуна сорвал эту штору, — его пальцы до побеления вцепились в темную ткань. — Схватил меня и начал душить… Он бормотал, какой я слабый, никчемный, беспомощный, и с упоением расписывал, как Махито будет меня трахать… Знаешь, что я сделал? — на его губах заиграла странная, пугающая улыбка. — Когда они решили, что я сдался, что покорился и больше не представляю угрозы… я вытащил из ножен Махито его клинок — и приставил к собственному горлу. Я сказал, что связал свою душу с твоей. Что предан тебе одному. И что перережу себе глотку, если меня хоть пальцем тронут. Я был в отчаянии…       — Сатору… — горло перехватило спазмом, и голос Сугуру сорвался.       — На обряд и клятвы им было плевать — это бы их не остановило… Но можешь себе представить? Махито так восхитился моей угрозой — готовностью убить себя прямо здесь и сейчас, — что вдруг передумал насиловать, — продолжал Сатору, с силой царапая вышивку на шторе. Вырванные ниточки топорщились, но Годжо, словно только этого и добивался, пытался уничтожить то, что когда-то причиняло ему боль. — А потом сказал, что заберет меня у Хигурумы и сделает своим личным оруженосцем. Потому что ему нравятся сумасшедшие… Благо мой наставник не…       Сугуру закончил эту словесную пытку, резко развернув принца к себе. Наконец полностью увидел его глаза — поблекшие, мокрые от непролитых слёз.       — Каждое сражение я молил богиню забрать их никчёмные жизни. Они были моими братьями, но я желал им смерти — как заклятым врагам. И вот… Махито мёртв. Сукуна тоже…       — Тогда почему ты плачешь, Сатору? — Сугуру осторожно поднёс ладонь к его лицу и положил на щёку, большим пальцем потирая бледную кожу. Сатору вздрогнул от этого прикосновения и зажмурился. Он склонил голову ниже, и слёзы сорвались с ресниц.       — Не знаю, — прохрипел он и отвёл ладонь от собственного лица. — Быть может, от радости…       Сатору прижался всем телом, утыкаясь носом в плечо. Его пальцы, холодные и тонкие, скользнули по напряжённым плечам Сугуру. Сжали ткань одежды… кожу.       — Возьми меня, — прошептал он, касаясь губами уха Сугуру. — Я хочу тебя прямо здесь…       И как бы ни было мерзко осквернять покои мёртвого принца, Сугуру не смог отказать в этой просьбе. Он исполнил её, где только можно: и на широкой, пыльной кровати, и на массивном дубовом столе, и у тех самых штор. А Годжо только и просил вставить глубже да брать жестче. Умолял унизить его, превратить в свою шлюху. Он стонал так громко, что, казалось, его слышал весь замок. А Сугуру не препятствовал его издевательству над призраками. Он не мешал злорадно бросать в пустоту: вот что вам не досталось — и уже никогда не достанется.

***

      Сидя на сырой земле, Сугуру чувствовал, что задыхается.       — Нет… — сипло прошептал он. Каждое слово Сатору — прямое обвинение — врезалось в грудь, словно лезвие меча.       — Они были моими братьями, принцами, властью… А ты… — продолжал шептать Годжо, безумно улыбаясь. — Махито пил так много, что без бутылки не мог и три шага пройти — и он пьяный упал с лестницы? Смешно, — он покачал головой. — Хигурума… Понятия не имею, как ты подстроил ту дуэль, но это был ты… Ты убил моего наставника… А следом — и Сукуну, словно в извинение, — Годжо презрительно фыркнул: — Смерть Наои? Ты хотел, чтобы я поверил, что он попал под оружие? Он может и был человеком мерзким, но мечником оставался просто превосходным, — выплёвывал он слова столь ужасные, что хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю, чтобы не слышать этого. В его голове билась одна, неотступная, паническая мысль: «Это неправда! Не правда! Наою действительно окружили — четверо или пятеро вражеских бойцов. Сугуру заметил слишком поздно. Так не должно было случиться. Наоя обязан был захватить крепость. Он должен был умереть уже там. Должен был…»       — Я знал об этом, но никогда тебя не винил. Я был рад их смертям, — он перевёл дыхание. — Но Утахиме… Ты перешёл черту, Сугуру, — он подполз ближе, усаживаясь на колени, и посмотрел прямо в глаза.       С порывом холодного, пронизывающего до костей ветра из-за туч показалась луна. Сквозь туман её свет донёсся до самой земли и разлил по полю тусклое мертвенно-белое сияние. Словно сама богиня разомкнула тяжёлые очи, желая увидеть своего сына. Её свет лёг на его бледное лицо. И Сатору впитал её безмолвное внимание, а следом замерцал в темноте её силой. Белые спутанные пряди разметались по лбу, а глаза — битое стекло — вспыхнули божественным.       Сугуру перестал дышать и замер. Время остановилось, мир сузился до одного-единственного, безупречного лица. А потом он почувствовал движение ниже и краем глаза уловил отблеск металла.       — Зачем ты пошёл за мной? — в голосе Годжо прорезалась сталь, расправила крылья природная, данная от рождения властность. Острие ножа уткнулось в толстую ткань одежды Сугуру. Годжо направлял лезвие туда, где билось сердце. — Я не желаю тебя видеть. Никогда… Сугуру, никогда…       Слышать это. Видеть его холодные, полные презрения глаза — всё это было страшнее худшего ночного кошмара, который ему когда-либо снился. Самый страшный сон в его жизни. Такой, от которого Сугуру проснулся бы в истерике. Кричал бы так же пронзительно, как совсем недавно Сатору.       — Я должен тебя предупредить… — заговорил Сугуру, и голос его сорвался в унизительный скулёж. — Они посчитали, что приказ отдал ты… убил вторую половину души… — Сатору, не перебивая, слушал его — и на губах расплывалась ядовитая усмешка. Она говорила: «Я это и без тебя знаю. Так зачем ты мне?». Ощущение собственной ненадобности накрыло волной. Сугуру захлебнулся словами: — Я поеду с тобой в столицу и честно признаюсь, что это сделал я! Пусть король казнит меня! Пусть все узнают, что ты невиновен!       Годжо нахмурился. Стоила ли смерть Утахиме того разочарования, что пеленой затянуло его взор? Быть может…       — Это поступок благородного рыцаря, — наконец выплюнул Сатору. — А ты не такой. Ты предатель…       — И буду наказан! — настойчиво перебил Сугуру. В костях его пробудилась решимость — такая сильная, что её, казалось, ничто не могло сломить. Даже смерть не пугала его в это мгновение. Даже острие ножа, прижатое к живому сердцу, не холодило — а успокаивало. — Пусть меня лишат всего: звания, имени, чести. Пусть отрубят голову и выбросят в помойную яму. Я это заслужил. Сатору, позволь мне всё исправить…       — Ничего ты уже не исправишь, — глухо бросил Сатору и крепче сжал рукоять ножа. Казалось, он всерьёз готовился ударить — пронзить гулко бьющееся сердце. Но вместо этого он резко выдохнул и прищурился. Так ведут себя хищники, заметившие чужака на своей территории, — вычисляют, соперник ли ты или жертва. — Скажи, Сугуру, — голос его вдруг стал вкрадчивым, опасно ласковым. — Ты хочешь отправиться со мной в столицу? Хочешь моего прощения?       — Ну конечно, — растерянно выдавил он, удивленный этой резкой сменой настроения. — Конечно, я хочу, — и стоило слову соскользнуть с языка, как рука Годжо, словно ядовитая змея, скользнула вверх — и укусила холодом. К его шее прижалось гладкое лезвие.       — И ты готов пойти ради этого на всё? — медленно и очень серьёзно спросил Сатору, по-птичьи склонив голову набок.       — Готов, — напряжённо выдохнул Сугуру. Гладкое лезвие, приставленное к его единственной жизни, вдруг показалось ближе и роднее, чем такой Сатору.       — Тогда поклянись, что никогда больше не сделаешь мне больно.       — Клянусь, — прошептал Сугуру, и слова — святые для рыцарей, для северян и, в особенности, для любого Гето — обожгли ему губы. — Клянусь, я никогда больше не сделаю тебе больно.       — Поклянись своим домом и собственной семьёй, — с нажимом повторил Годжо. — Поклянись всем, что боишься потерять…       — Клянусь всем, что боюсь потерять. Клянусь матерью и отцом, — он сглотнул ком в горле и добавил едва слышно: — Клянусь сёстрами…       — Славно, — Годжо широко оскалился, и его белые клыки блеснули в бледном свете луны, придавая ему сходство с хищным зверем. Он выглядел так, словно загнал в западню крупную добычу. — Очень славно, — Годжо повернул запястье, прижимая лезвие плашмя к горлу, и всмотрелся в собственное отражение в полированной стали. — Знаешь, мне нравится представлять, что я смогу тебя убить, — растягивая слова, смакуя их на языке, словно изысканное вино, проговорил Сатору. — Я воображаю, как моя рука не дрогнет. И я не захочу вспороть себе горло следом, — с каким-то больным, извращённым удовольствием Сатору перекатывал лезвие с одной стороны на другую, будто сравнивая два зеркала — в каком его величество прекраснее. — От этой мысли мне так хорошо, — с придыханием простонал Сатору, — что аж встаёт…       Гето замер. Сначала ему показалось, что он ослышался — от усталости и напряжения у него началась горячка. Но лицо Сугуру, тускло освещённое луной, сияло безумием. Его мутные, бездонные зрачки источали тьму. Она лилась прямо на Гето — захлестнула с головой, утягивая в осаду, без воды, без еды и без надежды на светлое завтра.       — Что ты делаешь? — прохрипел Гето. Пока одной рукой Годжо держал нож у его шеи, другой он уже лез ему в штаны. — Сатору, перестань…       — Ни за что, — усмехнулся Годжо. Его ловкие пальцы обхватили член, и по телу, вопреки всему, пробежал табун сладких мурашек. Они не трахались уже черти сколько — его голодное, желающее ласк тело отозвалось мгновенно. — Я не могу тебя убить, — промурлыкал Сатору. — Но могу сделать так больно, как не сделает ни одна рана.       — Сатору, не надо… — голос сорвался, напоминая жалкую мольбу.       — Моя собственная кровь — вот цена моего прощения, — прошептал Сатору. Лезвие ножа сползло вниз, к ключице, больше не угрожая его жизни. Годжо давал ему мнимый шанс сдаться и уйти. Ложь — его пальцы настойчиво массировали набухшую от крови головку, вынуждая самому отказаться от этого решения. Сугуру сам загнал себя в болото, где единственным спасением была смерть. Где каждый вдох, каждое касание и каждый стон, рвущийся из глотки, становился мучительной пыткой. С садистским наслаждением Сатору наблюдал, как тело предает Гето, а стыд мешается с наслаждением. Его коварный план был столь очевиден…       — Сколько я себя помню, ты всегда чтил данные тобой клятвы… — с фальшивой, приторной лаской шептал он, надрачивая твердый, пульсирующий член. — Как же, должно быть, чудовищно осознавать, что ради моего прощения ты предашь собственную семью.       — Нет… нет… — отчаянно шептал Сугуру, но тело его не слушалось, и сладкие стоны рвались из груди. — Я не хочу делать тебе больно…       — Но ты сделаешь… — Сатору сплюнул себе на ладонь и провёл мокрыми пальцами по стволу. — Да настолько, что ты возненавидишь себя за своё желание.       Наверное, будь Сугуру менее отчаянным, он бы отпрянул. Закричал бы, что это все безумие, что Сатору болен, и он, Сугуру, отказывается участвовать в этой комедии. Но он боялся. Боялся спорить, боялся отказать, боялся потерять Сатору уже навсегда. Чтобы доказать свою преданность, Сугуру готов был преподнести себя на блюдечке, разрешая кромсать его веру, мораль и принципы. Только этой святой жертвенностью он и успокаивал себя от грязной, тяжелой, как чугун, мысли: Сугуру нравилось.       Входить в совершенно неподготовленное тело было физически тяжело. Внутри оказалось стеснённо и горячо, тугие стенки сжимались, давили, выталкивали — каждый миллиметр вторжения отдавался противной, мозолистой болью.       — Сатору, — простонал умоляюще Сугуру. — Мне самому больно… Я не хочу…       — Терпи, — прорычал Годжо и надавил тазом, насаживаясь глубже. Он тут же зашипел, впиваясь пальцами в плечо Сугуру, и скривился. Его рука самопроизвольно дернулась, и лезвие ножа рассекло кожу на ключице. Тонкая струйка крови потекла из-под его пальцев, но Сатору не заметил, продолжая судорожно хватать ртом воздух.       Их бедра соприкоснулись с мягким шлепком — Сатору едва не завыл, корчась от боли.       — Давай закончим… — простонал Сугуру, чувствуя как его сознание раскалывается на две части. Тело требовало продолжения — кровь бурлила внизу, в горячей тесноте было так хорошо, так невыносимо сладко, что хотелось продолжать. Но разум, последний островок здравомыслия, умолял прекратить. — Прошу тебя…       — Все зависит не от меня! — сквозь зубы прошипел Годжо и сам поддался бедрами навстречу. — Продолжай!       Не в силах сопротивляться удовольствию, уверяя себя, что делает это по приказу, Сугуру опустил дрожащие руки ему на ягодицы и неуверенно сжал. Его затошнило — от сладости, от горечи, от невозможности остановиться. Сугуру приподнял его за бедра и одним резким движением насадил на себя. Задушенный, сдавленный вопль, вырвавшийся изо рта Сатору, стал самой страшной наградой в его жизни.       — Прости меня, — Сугуру уронил голову ему на плечо. — Прошу, прости меня…       — К черту тебя… быстрее! — сбивчиво процедил Сатору. Ему не нравилась эта медлительность. Он хотел, чтобы Гето сломал его, раздавил, а может, и уничтожил. Чтобы боль росла и адский котёл казался тёплой ванной. Поэтому сам подталкивал, компенсируя отсутствие влаги силой воли. — Сделай это — и я тебя прощу. Клянусь…       Сугуру ускорился — и вскоре влага появилась. Почти как по маслу член свободно скользил внутри, но теперь Годжо, точно дикий зверь, рвано шипел и царапал его спину. Временами он сжимал кулаки и со всей силы бил Гето по плечам, задыхаясь от боли. И все равно стойко приказывал продолжать.       Гето умирал. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, пока с глухими стонами приближался к кульминации. В макабрическом трансе он забыл, кто он, где он и зачем он здесь. Его тело двигалось само — несдержанно, жадно насаживая на себя это истекающее стонами тело, сжимало в пальцах упругую, влажную кожу.       — Моя душа… ты… ты самый лучший… — толкнулся в последний раз — и кончил, уткнувшись носом в волосы Сатору. Удовольствие ударило коротко, остро, словно игла — и сразу отпустило. Душа его — растерзанная и порочная — рывком вернулась в тело. Он поднял глаза — и увидел Сатору. Тяжело дышащего, молчаливого, с пустым взглядом того, кого он так любил. Память, верный враг, схватила за шею. Из его сдавленного ужасом горла вырвался испуганный вздох.       Поражённый правдой, он выскользнул из тела Годжо. И Сатору хрипло выдохнул то ли от боли, то ли от облегчения. Сугуру опустил взгляд — его член, испачканный кровью и семенем, блеснул в свете луны. Возбуждение отпускало, и наконец пришло осознание. Он знал — именно этого принц и добивался. Но вдруг он ужаснулся мысли, что сотворил это. Он хотел его... Совершил такое зверство не по приказу, а из-за своего низменного желания. Гето предал собственные идеалы, разорвал священную клятву, заклеймил семью только потому, что ему нравилось трахать Сатору. Нравилось сжимать его бедра, чувствовать его изнутри, слышать его стоны — даже такие, искаженные болью. Оказалось, Сугуру было всё равно на желание Годжо — ему нравилось даже насиловать его.       Слёзы хлынули, как из прорванной плотины. Гето разрыдался горько, надрывно, как маленький, брошенный всеми ребёнок. И сломанный нос, и рана на ладони, и порез на ключице в одночасье мучительно заныли. Но этого было мало. Недостаточно больно, чтобы затмить предательство всего, во что верил. Сугуру раскачивался взад-вперёд, яростно прижимая Сатору к себе, будто оплакивал мертвеца. Эмоции — без названия и формы — пожирали его внутренности, оставляя после себя липкую пустоту. Не было этому конца — Гето навечно заперт в этом чувстве. В кошмаре, где в самый сладкий, самый пиковый миг он видит не удовольствие на лице любимого, а разрывающую боль. А за этой болью — тени. Его семья. Мать. Отец. Сёстры. Их бездыханные, мёртвые тела: нежные руки лисицы, крупные и мозолистые руки лиса, тонкие запястья лисят. Он предал их. Он поставил их жизни, их любовь, их доверие ниже одной-единственной, никчёмной, грязной нужды: взять Сатору.       — Ты молодец, Сугуру, — ласково прошептал Годжо. Он поддался вперед и обнял его дрожащее в истерике тело, начав успокаивающе гладить по спине. Но, стискивая Годжо в объятиях, Гето продолжал задыхаться. Некрасиво рыдал, размазывая слёзы и сопли по черному плащу. Его плоть зудела от презрения к самому себе, будто гнойная рана. — Всё кончилось, слышишь? Всё кончилось… — ладони Сатору скользнули выше, и он заключил голову Гето в кольцо рук, настойчиво прижал к себе, будто защищая от всего мира. — Тише, тише, не плачь, — в его голосе было столько нежности, столько бездонной всепрощающей любви, что рыдания новым потоком полились из груди. Гето зажмурился и раз за разом неразборчиво просил прощения, уже сам не зная за что. А Годжо только вздыхал — не укоризненно, а как-то по-доброму, по-родительски. Он продолжал поглаживать по голове, успокаивая, пока дыхание Гето не выровнялось, а слёзы не кончились. И тогда он мягко, но твёрдо отстранил его от себя. Его острые черты лица смягчились, а в глазах словно растаяли льды. Сатору выглядел поразительно умиротворенным — приподнял подбородок Гето и, с предельной осторожностью, словно боялся сломать, потянулся к нему.       Их губы встретились в невинном, благоговейном поцелуе — как первом в жизни. Слёзы смешались, и в лунном свете их раненые души будто заново соединились в одно целое.       — Я люблю тебя, — прошептал Сатору, не отрываясь от его губ. — И прощаю, — его голос, ещё мгновение назад твердый, сел, обнажая тонкую-тонкую корочку льда, что осталась от его ледяной воли. — Но я ничего не забыл, Сугуру. Мы вернемся в столицу, и ты признаешься королю в своем поступке. Может, я смогу упросить отца не убивать тебя, — и лишь этого крошечного проявления небезразличия хватило, чтобы Гето вымученно улыбнулся и едва заметно кивнул.

***

      В молчании они вернулись на постоялый двор — спустя целую вечность. Тишина между ними уже не была тяжелой и гнетущей — теперь в ней роились нотки надежды. Ничего не было решено, но искры любви, высеченные из боли, мучений и грязного, жестокого, но единственного возможного акта справедливости, тускло поблескивали где-то внутри. Их необходимо было раздуть, бросить в костер старые обиды и позволить пламени разгореться, чтобы когда-нибудь оно согрело их обоих.       — Иди наверх, — тихо сказал Сугуру, мягко подталкивая Сатору к лестнице.       — А ты? — слабо приподнял брови Годжо. Он выглядел смертельно уставшим и разбитым — должно быть, они оба так выглядели.       — За тобой, — Сугуру улыбнулся ему краем губ. — Возьму нам чего-нибудь выпить.       Годжо устало кивнул. У него не осталось сил ни на новые вопросы, ни на сомнения — он просто сдался и доверился.       Его фигура скрылась в темноте второго этажа, а Сугуру тенью двинулся между столами. Его взгляд — острый и мрачный, не сулящий ничего хорошего — тараном уперся в четверых пьяниц. Гето учился у Фушигуро, защищал Наою и участвовал в десятках битв. Он брал сильнейшие, неприступные крепости — сейчас же перед ним был покосившийся, гнилой забор. И Сугуру собирался разнести его в щепки.       Сердце его стучало ровно. Дыхание не сбилось. А кровь не забурлила, как перед решающим сражением. С полным безразличием он подошёл к столу, где все еще глумились, поливая правящую семью помоями, и называли Сатору трусом и беглецом. Гето вслушался, вбирая в себя столько мерзости, чтобы ни на мгновение не задуматься о последствиях. Чтобы не передумать. Чтобы ненависть, горячая, как кипяток, обожгла любые сомнения. Ему даже стараться не пришлось. Они сами подписали себе смертный приговор. Эти дикари думали, что справедливая расплата обойдет их стороной.       Сугуру незаметно скользнул рукой под плащ, нащупал рукоять ножа — последний подарок отца — и остановился за спиной самого хилого из них.       — Ты чего удумал? — гаркнул крупный детина, заметив его тень над их столом. По мутному взгляду сразу стало ясно — он пьян в стельку. Жаль. Хмель смягчает боль.       Сугуру молчал, свысока разглядывая их — ошибки природы — насекомых под его ботинками. Он ждал, пока все четверо не обернут на него свои заплывшие взгляды. И не они одни — затихли соседние столы, замерли полусонные доходяги в углах. В воздухе запахло чем-то тяжёлым и металлическим. Расплатой за грехи и кровью.       Гето выждал ещё секунду, а потом коротко замахнулся и полоснул ножом по тонкой шее того, кто поддакивал. Пьяница не успел ни охнуть, ни вздохнуть — только воздух с булькающими хрипами вырвался из перерезанной глотки, и он, захлебнувшись собственной кровью, рухнул лицом в тарелку с объедками.       Второй — мелкий крысеныш, что громче всех кричал о голове Сатору на пике, — даже не успел дернуться к оружию. Лезвие, мокрое от крови его товарища, тут же уткнулось ему под подбородок. Рывком Сугуру проткнул челюсть насквозь — и только кончик ножа блеснул в носовых пазухах.       Под испуганные вздохи с соседних лавок и глухой стук перевернутой скамьи Сугуру метнулся к третьему. Рыжий бородач неуклюже вскочил из-за стола и потянулся к поясу за мечом, когда Сугуру схватил его за грязную рубаху и дернул на себя, врезав ему животом в колено. От удара мужик согнулся пополам и закряхтел. Рвота бы и полилась из его грязного рта, но Сугуру успел раньше: с хрустом всадил нож под лопатку, протолкнул в самое сердце и, словно мешок с картошкой, толкнул на пол. Этот что-то говорил про душу? Уже не важно. Морщась от отвращения, Сугуру брезгливо стряхнул невидимую грязь с плаща и перешагнул через мертвое, бездушное тело. Наконец поднял взгляд на четвертого. Он приберег его напоследок — на самое сладкое.       — За твои слова о принце я подарю тебе мучительную смерть, — голос его — тихий и спокойный — разорвал тишину, как раскат грома. Сугуру смотрел на этого детину и никак не мог выбрать, какой страшной смертью отправить его на тот свет. — Да кем ты себя возомнил?! — заревел пьяница, наливаясь багровой яростью. Пошатываясь, он переступил через лавку и оказался с Гето лицом к лицу. Крупный, почти на голову выше, широкий, как многовековой дуб. Он мог бы испугать кого угодно, но только не Сугуру.       Гето не стал убивать сразу. Словно лисица, играющая с мышью-полевкой, он позволил ему поднять оружие. Пьяный взмах меча — Сугуру тут же ушел вниз, скользнул под его рукой и со спины полоснул под коленями. Сухожилия разорвались, словно плотно натянутые нити, и кровь водопадами хлынула на замасленное, истоптанное дерево пола. Детина заорал, покачнулся — и Гето, недолго думая, толкнул его в спину. Тяжелое тело рухнуло на доски, едва не проломив пол. Этого было мало. Следующим движением Сугуру вогнал нож в предплечье — глубоко, чтобы кончик лезвия застрял в доске. С глубоким удовольствием он наблюдал, как разжимаются толстые пальцы детины на древке меча, а тело сотрясается в конвульсиях от боли. Опустившись вниз, Сугуру коленом придавил тушу к деревянному полу и с мрачным торжеством обвел кабак взглядом.       — Кажется, это ты изволил ляпнуть, что если встретишь нашего принца, то проломишь ему череп, верно? — насмешливо протянул Сугуру, всем весом налегая на дергающееся, рычащее тело. — Я правильно запомнил? — бугай хрипел, рычал, плевался проклятиями — бесполезно спрашивать. — Эй, — Сугуру обратился к окружающим. — Это же он так сказал?       Вязкая и трупная тишина стояла в ещё недавно шумном кабаке. Словно немой, простой люд молчал, не смея ни сказать слова, ни сбежать прочь, — лишь наблюдал, как бьётся на полу крупное, на первый взгляд всесильное тело.       — Отвечайте! — рявкнул Сугуру, и его голос прокатился по залу, как удар кнута. Несколько человек вздрогнули, а какая-то девчушка в углу глухо всхлипнула. — Я жду! — Гето выдернул нож и, не давая опомниться, заново всадил под самый локоть, дробя кость на мелкие осколки. Бугай заорал пуще прежнего, а лица зевак побелели, становясь точно мел. А потом кто-то судорожно закивал головой.       — Это он… он… точно он… — зашептались простолюдины, повторяя друг за другом, как болванчики. Стайка испуганных мышей танцует перед лисицей хороводы.       — Этот подлец… — Гето оскалился, — желал смерти нашему принцу. И он пожалеет о своих словах, — лицо его, освещенное светом факелов, заострилось, начиная напоминать голый череп. Сугуру растянул губы в стороны, и эта ухмылка, точно лезвие, срезала с лиц улыбки. — Так будет с каждым, кто посмеет сказать хоть слово дурное о принце. Смотрите внимательно.       И, больше не сдерживая себя, Сугуру вцепился пьянице в волосы, намотал их на кулак и с силой приложил лицом о камень. Влажный хруст ломающегося носового хряща, глухой треск скуловых костей и болезненные хрипы стали для него божественной мелодией, пришедшей на смену пьяному хохоту.       Под ними расползалась лужа густой крови, а пьяница больше не кричал — не мог внятно говорить без передних зубов. Но это Гето не остановило — он всё бил и бил его головой об пол, пока череп со звуком сухой ветки не треснул. С тихим, удовлетворённым рыком Гето вонзил нож в затылок, окончательно проломив череп. А затем с влажным чавканьем выдернул лезвие, и из щели потекло серое, похожее на червей месиво. Удивительно — у этого простолюдина, оказывается, были мозги. Брезгливо Гето вытер лезвие об одежду мертвеца.       В кабаке было настолько тихо, что слышался писк комаров да жужжание мух. Мёртвая, абсолютная тишина, как в крипте. Гето она была по душе. Он поднялся на ноги, отряхнул колени и, окинув окружающих долгим, предупреждающим взглядом, пошёл к лестнице.       — Что же вы после этого? — раздался сиплый, несмелый голос откуда-то позади. — Чудовище… У них семьи были… Дети…       Сугуру остановился, а потом сухо усмехнулся. Он даже не обернулся, когда бескомпромиссно отчеканил:       — У них были длинные языки и полное отсутствие уважения к короне, — он уже собирался идти дальше, когда услышал тихие шаги за спиной — кто-то подкрадывался, надеясь на эффект неожиданности. Гето даже удивился. — Ты уверен, что сможешь убить меня с одного удара? — спросил он, не повышая голоса, и с ленивой грацией хищника медленно обернулся.       Сухой, жилистый мужчина лет сорока стоял почти вплотную. Бледный, на вид хилый, с дрожащими руками — слабак слабаком. Но именно таких Сугуру опасался сильнее прочих: от таких не знаешь, чего ждать.       — Потому что если не убьёшь с первого, — глядя прямо ему в глаза, пояснил Сугуру, — то второго у тебя уже не будет.       Гето видел, как слепая решимость сменяется неуверенностью, как мужичок колеблется между местью и возможностью остаться целым. Каким бы ни был его выбор, Сугуру не собирался вмешиваться. Он развернулся и пошёл дальше, желая поскорее убраться прочь.       — Вы поступили несправедливо… — прозвучал тихий шепот за спиной. И Сугуру успел только цокнуть языком — молниеносно развернулся, уходя от рапиры вбок. Длинная игла просвистела в нескольких сантиметрах от его плеча — и встретила ответный удар. Один мазок умелой рукой рассёк лицо неудачливому мстителю от подбородка до самых корней волос.       — Это не тебе решать, — выдохнул Сугуру и оттолкнул завопившее от боли тело от себя. Лишённый одного глаза мститель схватился за своё лицо.       — Что вы здесь устроили?! — на весь кабак загрохотал голос хозяйки. Мэй-мэй, пунцово-алая от ярости, стояла в дверях кухни с крупным блюдом дымящегося, наваристого мяса в руках. Металлический поднос с оглушительным грохотом приземлился на стол, а сама хозяйка, не обращая внимания на лужи крови и трупы прямо в её заведении, метнулась к Сугуру. — Вы! Сейчас же выме… — начала она, гневно размахивая пальцем — и сбилась. Горсть золотых монет блеснула в воздухе и исчезла в её глубоком декольте. Там было столько, что хватило бы на несколько месяцев безбедной жизни.       — Налейте всем лучшего эля за мой счёт, — мягко произнёс Гето Сугуру и улыбнулся. — И будьте любезны, принесите вина и закусок в комнату моего друга. Под завывания мстителя-неудачника Мэй Mэй вдруг расплылась в приветливой улыбке. — Сию минуту, Сир.

***

      Он нашёл Годжо в дальней комнате справа. Ночью помещение освещали лишь несколько свечей — они плакали жидким воском, отчаянно боролись с тьмой, но проигрывали прямо на глазах у принца. Узкий круг света выхватывал его пустое, бледное лицо. Уставившись на огонь, не двигаясь, почти не дыша, Сатору сидел на кровати. Своим бесстрастным, не мигающим взором он словно вытягивал из пламени саму жизнь. В его глазах не было привычной искры, и лишь в зрачках зияла пустота.       — Ты долго, — он поднял апатичный взгляд. — Я слышал крики. Что-то случилось?       — Драка была, — Сугуру скривился, как от зубной боли. — Те наёмники из-за какой-то бабы мечами замахали. Даже разнять не успел…       Брови Сатору слегка приподнялись и в глазах мелькнуло удивление.       — Значит, они мертвы? — протянул он и прищурился.       — Что с них взять? — Гето пожал плечами, надеясь выглядеть безразличным. — Сила есть — ума не надо.       Годжо только покачал головой. Явно не поверил, но и не упрекнул. Казалось, Сатору было плевать, кто убил тех пьяниц. Его вообще мало что волновало — стук в дверь вызвал лишь его настороженный взгляд.       — Я попросил принести нам вина и еды, — пояснил Сугуру, направляясь к двери. Ради подстраховки, по инерции, он положил руку на рукоять ножа. Гето ждал засады. Ждал, что кто-то из дружков тех пьяниц явится за местью. Но за дверью оказалась всего лишь Мэй мэй — с подносом, полным мясных закусок, двумя бутылками вина и кубками. Слегка растерянный Гето оглядел коридор, но так и не нашёл врагов. Никто не осмелился ему мстить.       — Все благодарят вас за бесплатную выпивку, — будто прочитав его мысли, пропела хозяйка. Она шагнула внутрь, пытаясь занести яства в комнату, но Сугуру ловко перехватил поднос.       — Я сам, — он кивнул на дверь, настойчиво прощаясь.       — Как пожелаете, — пропела она, отступая. — Чем ещё могу быть полезна? — в её глазах, ещё недавно острых и метающих молнии, теперь светилось почти раболепное почтение. Золото поистине способно творить чудеса.       — Не беспокойте нас, — бросил Гето и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь и задвинул засов. Мир снаружи тут же будто перестал существовать — и остались лишь они с Сатору.       Годжо смотрел на него с недоверием.       — Бесплатная выпивка? — переспросил он, и в голосе мелькнула едва уловимая усмешка. — Откуда такая щедрость?       — Эти земли принадлежат моей семье — кто, если не я? — пожал плечами Сугуру. Он поставил поднос на табурет, сел на койку рядом, касаясь плечом Сатору, и разлил вино по кубкам. — Выпьем за примирение? — предложил он, поднимая свой.       Годжо задумчиво покачал кубок из стороны в сторону, наблюдая, как внутри закручивается тёмная воронка. Вино замирало на внутренних стенках тонкими полосами, напоминая бескрайние поля на старинных иллюстрациях.       — Нет, — произнёс он, и сердце Гето на миг ухнуло куда-то вниз. — Не за примирение, — Сатору медленно поднял кубок. — Первый глоток я отдам богине. И да поможет она уберечь тебя от смерти.       Он отсалютовал вверх и легко стукнул своим кубком о кубок Сугуру. Раздался короткий звон, напоминающий удар клинка о клинок, — и Сатору залпом осушил половину. Вслед за ним отпил и Гето. Слова Годжо обволакивали медовой сладостью и дурманили сильнее, чем терпкое вино в его руках.       — Может, хочешь есть? — предложил Сугуру, протягивая тарелку с сочными мясными ломтями. Сатору несколько секунд молча смотрел на розовое мясо, а потом покачал головой.       — Не голоден.       Они сделали ещё по глотку — на этот раз за примирение — и снова замолчали.       — Мы так давно не проводили время друг с другом, — тихо сказал Гето и вдруг понял, что не знает, о чём говорить. Столько слов рвалось наружу — и всё казалось нелепым, далёким и неважным. Война, политика, дворцовые интриги… Всё это неизбежно сводилось к одному. К его предательству.       — Хорошее вино, — нарушил молчание Сатору, первым протягивая нить разговора. — Старое, наверное. Сейчас такое уже не делают.       Гето сделал ещё глоток, позволяя терпкому вкусу растечься по языку, и согласно кивнул.       — Морозы скосили мой любимый сорт винограда, — с сожалением добавил он. Резкое похолодание два года назад уничтожило добрую треть всех их виноградников. Сладость сменилась кислотой, и прежний благородный вкус канул в Лету.       — В этом году будет только хуже, — уныло выдохнул Сатору. — Осенью, наверное, вовсе не соберём урожай. Ни винограда, ни зерна. Люди начнут умирать с голода… — с каждым словом он мрачнел всё больше. — Война начнётся… и винить во всём будут меня…       — Сатору… — мягко прервал его Сугуру. Даже невинный разговор о вине снова свёл всё к одному. — Мы не знаем, что нас ждёт. Не мучай себя тем, что ещё не произошло. Постарайся расслабиться.       Сатору перевёл на него усталый взгляд.       — Тогда мне нужно выпить больше, — он уже почти поднёс кубок к губам, когда Гето резко накрыл край кубка ладонью.       — У меня есть идея. У каждого из нас накопились вопросы друг к другу. Предлагаю игру: отвечаешь честно — пьёшь. Отказываешься — пропускаешь.       В ответ Годжо лишь вскинул бровь.       — Разве не наоборот?       — Обычно да, — усмехнулся Сугуру. — Но мы ведь хотим напиться. Так что сегодня наоборот.       — Ладно, — фыркнул Сатору. Помолчав всего мгновение, он выдохнул: — Я очень давно хотел об этом спросить. Как ты отравил Сукуну?       Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, а в горле запершило. Гето будто сам проглотил яд — побелел, испуганно глядя на Сатору. Ему мучительно хотелось сделать глоток вина, но сделать это означало признать, что это действительно был он.       — Сугуру, я задаюсь этим вопросом уже два года, — продолжил настаивать Сатору, буравя его странным, лишённым злобы взглядом. — Серьёзно, я хочу знать, как ты сумел убить того, кого боялись буквально все.       — Ты же знаешь, что я его отравил, — хрипло выдавил Сугуру. Признаваться в убийстве принца было страшно даже наедине с Сатору.       — Но как ты добавил яд в его вино? Когда? — Сатору подался вперёд, жадно вглядываясь в его лицо. От возбуждения губы его слегка приоткрылись. Ничего в этой реакции не выдавало осуждения. Годжо с детства ненавидел Сукуну — да так сильно, как, казалось, и вовсе не был способен ненавидеть. И, заручившись этой немой поддержкой, Сугуру на мгновение позволил себе посмаковать собственную победу, а потом с нарочитым безразличием протянул:       — А кто сказал, что яд был в вине?       Стоило глазам Сатору расшириться от удивления, как Гето не сдержался и хищно улыбнулся. Два года он боялся реакции Годжо — а теперь вдруг понял, что совершенно зря.       — В пище? В чём-то другом? — продолжал допытываться Сатору, не сводя с него горящих глаз. Сугуру молчал, задумчиво барабаня пальцами по металлическому кубку и размышляя, как лучше преподнести правду.       — В обуви, — наконец выдохнул он. — Его сапоги воняли на весь лагерь, и я посоветовал слуге лечебную мазь, которой пользовался сам. Потребовалось две недели, чтобы отрава начала медленно разъедать его изнутри, — он криво усмехнулся. — После смерти Сукуны в лагере поднялась такая суматоха, что никто даже не заметил исчезновения какой-то пары сапог.       Годжо и правда выглядел впечатлённым — он медленно, с восхищением захлопал в ладони.       — Умно, — хмыкнул он. — Но если бы тебя раскрыли? А если бы кто-нибудь догадался, где был яд?       Сугуру задумчиво прикусил губу, а потом изобразил на лице крайнюю степень серьёзности.       — В этой мази действительно был яд? — скорбно произнёс он, разглядывая дрожащее отражение в тёмном вине. — Её дала мне повитуха в деревне, через которую мы проходили. Я отказал её дочери. Должно быть, ведьма затаила обиду. Подумала отравить меня… — он тяжело вздохнул. — Велите мне отправиться в ту деревню и доставить к вашим ногам её голову, — голос Гето стал суше, наполняясь привычной военной безжалостностью.       Сатору только покачал головой.       — Отвратительная ложь, — впервые за вечер он рассмеялся. — Я бы тебе не поверил, — в его глазах вновь заплясали озорные чёртики. — Ты даже не попытался отрицать. Где растерянность? Где праведный гнев от мысли, что кто-то вообще посмел заподозрить тебя?       — Ты учишь меня лгать? — Сугуру не сдержал надменной усмешки.       — Я учу тебя говорить правду, — снисходительно протянул Сатору. — Хорошую ложь не придумывают — в неё искренне верят.       — Ладно, — выдохнул Гето и сделал долгий глоток терпкого вина. — Мой черёд. Как ты догадался, что это был я?       Годжо, забравшись с ногами на койку, морщась от боли, придвинулся ближе. Потянулся к тарелке, подцепил кусок мяса и отправил в рот. А потом вновь наполнил кубок до краёв.       — А разве это было не очевидно? — усмехнулся он и расслабленно откинулся к стене.       — Никто другой не заподозрил.       — Никто другой не знает тебя так, как знаю я, — в его голосе было столько уверенности, что захотелось возмутиться. — Я понял не потому, что видел, как ты изучаешь яды или собираешь смертоносник, а потому, что подозревал уже давно, — он опустил взгляд на свой кубок и рывком опрокинул в себя треть содержимого. Облизнув синеватые губы, продолжил: — Когда мне сообщили о смерти Махито, я подумал: «Что за чушь? Его точно столкнули!». Несмотря на всю мою ненависть к нему, я не мог промолчать и спешил разгромить эту версию в пух и прах. Представь мою реакцию, когда я узнал, что свидетелем был ты… — он ненадолго замолчал, а потом сделал ещё глоток, будто ему требовалось промочить горло, чтобы продолжить. — Потом умер Хигурума. Я не мог винить тебя — я своими глазами видел, как копьё проткнуло ему грудь. Но я чувствовал: что-то не так, — Сатору метнул в него острый взгляд. — Ты застрелил генерала западной армии сразу после смерти Хигурумы, — Годжо подался вперёд. — И я вспомнил: прямо перед дуэлью ты разговаривал с ним. Скажи мне, о чём?       Гето отвёл взгляд. Всё было до боли просто: пока Хигурума считал этот бой справедливым судом, где проигравший обязан принять условия победителя, по другую сторону бились насмерть. Гето пообещал пленённому генералу свободу, если принц умрёт.       — Не хочу падать ещё ниже в твоих глазах, — ответил Сугуру, нервно сжимая в пальцах кубок.       Годжо недовольно поджал губы, но всё же кивнул.       — Мне было тяжело смотреть на его смерть. Всё-таки он был моим наставником. Единственным из братьев, для кого я хоть что-то значил. Даже его священный меч до сих пор оставался моим единственным оружием.       Непривычная тяжесть в голосе Сатору отозвалась внутри неприятной тошнотой. И новый глоток вина показался спасением. Вязкая жидкость потекла по горлу, и Гето почувствовал, как по телу начали растекаться первые волны опьянения.       — Ты его любил? — хрипло спросил он.       — Немного больше, чем ненавидел, — пожал плечами Годжо. — Не переживай. Это было четыре года назад. А моя любовь к тебе куда сильнее, чем твой талант все разрушать.       Годжо допил остатки вина и поставил уже пустой кубок на поднос. Металл звякнул о металл, но Сатору не заметил. Он повернулся к Сугуру и аккуратно потянулся к его лицу, кончиками пальцев заправляя выбившуюся прядь за ухо. В его жесте было что-то невозможно трепетное и нежное. И Гето двинулся навстречу, словно слепой на звук, словно бабочка, что в кромешной темноте наконец уловила свет.       Их кубки остались на подносе рядом с бутылкой, а носы встретились. Так близко, что дыхание замирало на коже другого, и так тепло, словно между ними не было слоёв одежды. Сугуру стоял на коленях между разведённых ног Сатору, а Годжо опирался на руки, глядя снизу вверх — открыто и доверчиво, с нуждой, от которой его глупое сердце пустилось в пляс.       — Мы не сможем переспать, — прошептал принц и, словно издеваясь, облизнул губы.       — Знаю, — хрипло выдохнул Гето и сглотнул. Эти розовые, влажные губы призывно блестели в свете огня — и всё же он не торопил момент. Волновался.       — Я напоминаю самому себе, — с легкой усмешкой бросил Сатору и резко дернулся вперед, сталкиваясь с ним губами.       Поцелуй вышел отчаянным и жадным, будто последним в их жизни. Сатору не удержал равновесие, и они оба рухнули на жесткую койку. Стоны разных тонов и мастей разлились по комнате, как из расстроенной лютни.       Годжо приземлился головой на раненую ладонь, а Гето в ответ придавил принца всем весом.       — Мы явно не сможем переспать, — прошипел Сатору, с трудом выбираясь из-под него.       — Заметь, в наших ранах виноват именно ты, — выдохнул Сугуру, морщась от пульсирующей боли в руке.       — Заметь, во всей этой ситуации виноват именно ты, — передразнил Сатору и, уже не пытаясь ни спорить, ни целоваться, лег рядом.       Сугуру устроился сбоку, уткнувшись щекой в его плечо. Лежанка была узкой и жесткой — край плеча свисал в пустоту. Но это уже не имело значения, потому что рядом был Сатору: живой, здесь, по своей воле, и — казалось — простивший его.       — Можно я задам тебе еще один вопрос? — едва слышно начал Сугуру. Он не хотел спрашивать, но и молчать больше не мог.       — Валяй.       Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с силами — будто это был не вопрос, а что-то, угрожающее его жизни.       — Что было между тобой и Утахиме? — спросил Сугуру.       На мгновение ему показалось, что мир затих. Его голос, слишком резкий и неуместный в этой тишине, будто разрезал пространство трактира. Сугуру на секунду даже замер, будто ожидая, что сейчас кто-то войдет. Услышав лишнее, почуяв слабость, они слетятся на запах свежей крови. И найдут жалкие обрывки: Сугуру настолько нервно, что хочется содрать с себя кожу.       — В каком смысле? — Сатору приподнял голову, глядя на него с искренним недоумение. — Ну-у… — он замялся. — Мы с ней не спали. Это же очевидно...       Сугуру захотелось взвыть — от глупости своих вопросов, от унизительной потребности знать правду.       — Сегодня вечером ты ее защищал… — перебарывая себя, выдавил он. — А когда вы шли после церемонии, вы говорили так, будто… будто вы близки…       Сатору удивленно вздохнул, а затем повернул голову набок и прищурился.       — Ты жалеешь, что убил ее? — его прямой, внимательный взгляд будто уперся в самую глубь совести Сугуру.       — Нет… — ответил Гето и не выдержал, опустив глаза. Он мог стыдиться собственной неуверенности, мог признать, что она не была врагом. Но жалеть о том, что спас душу Сатору? Разве он мог жалеть об этом? — Я лишь хочу понять, почему она была тебе так важна…       — Может, потому что она Западная принцесса? — усмехнулся Годжо. — Мы заключили союз. Нам нужно было поладить.       — Нет, — покачал головой Гето. — Дело не только в политике.       И лицо Сатору изменилось. Печаль легла на его раскрасневшиеся от вина щеки и затуманила взгляд. Он вздохнул и, не говоря ни слова, переплел их руки. Поднял их — две ладони: одна в черной, пропитанной кровью повязке, другая бледная, почти прозрачная — и задумчиво замер.       — Она была очень похожа на Сёко, — тихо начал он. — Умная, аккуратная, смешная… сумасшедшая… — Годжо чуть нахмурился. — Она попросила выделить ей в замке комнату под лабораторию. Я тогда настолько опешил, что согласился. Мне казалось — только мужчины способны на такую выдержку. Оказаться на волоске от смерти и даже не подумать остановиться. А она… эта сумасшедшая сожгла себе лицо, но не перестала рисковать…       — Что с ней случилось? — тихо спросил Сугуру, придвигаясь ближе. Он бы хотел уловить запах Сатору, но после драки мог лишь морщиться от тупой, ноющей боли и шмыгать носом.       — Она говорила, что перед её лицом взорвалась колба с каким-то веществом, — Сатору приподнял брови, глядя на Сугуру с легкой, почти насмешливой внимательностью. — Теперь понимаешь, почему мы с ней поладили?       Сугуру не понимал. Она казалась ему настолько далекой от Сатору, насколько солнце от луны.       — Она такая же сумасшедшая, как и ты, — наконец выдохнул Сатору. — И такая же отчаянная. Только Утахиме была добрее… — он поднял глаза к потолку, будто пытаясь вытащить из памяти нужный образ, и слабо улыбнулся. — Она лечила Юту и подружилась с Сёко. Когда они узнают правду, они начнут тебя презирать.       — Мне нет дела до их презрения, — ответил Сугуру, прикрывая глаза. Он из последних сил прижался ближе, уткнувшись в шею Сатору, и глухо добавил: — Ты не виноват. Только это имеет значение.       — Угу, — неожиданно обиженно бросил Сатору и резко перевернулся на бок, заключая его в тесные, почти болезненные объятия. Кровать под ними жалобно скрипнула, и на мгновение показалось, что они вот-вот рухнут на пол, но Сатору удержал их, прижимая сильнее.       — Ты лишил меня братьев и жены… — едва слышно прошипел он, глядя Сугуру прямо в глаза. — И я с этим могу смириться. Но ты хочешь лишить меня любви всей моей жизни. Хочешь, чтобы я смотрел, как тебе отрубят голову и бросят в яму…       У Гето заныло всё тело — не от боли в ранах и не от тяжёлой хватки Сатору, а от холодной, глухой обречённости в его голосе.       — Может, твой отец меня помилует… — неуверенно предложил он.       — Пообещай мне, — хрипло перебил Сатору, будто не слыша. Он не верил в это ни на мгновение, уже заранее зная исход. — Если тебя приговорят к казни, ты сбежишь… Я приказываю тебе… — он сбился, резко вдохнул, с трудом удерживая голос ровным. — …выживи любой ценой.