Предать нельзя любить

      Их утро началось с головной боли. За первой бутылкой вина ночью последовала вторая. От третьей их спасла лишь лестница — Сатору наотрез запретил ему спускаться вниз. А Сугуру послушался, и где-то глубоко внутри непривычно потеплело от этой колючей, такой знакомой заботы.       Сатору, прячась от солнечного света, словно тот причинял ему физическую боль, спустился на первый этаж. Его взгляд сразу же упёрся в огромное, ещё свежее пятно крови на дощатом полу. Тёмное, словно какой-то неосторожный пьяница уронил кубок вина, — но Годжо такой байкой не проведёшь. Впрочем, стоило ли вообще что-то скрывать? Казалось, принцу абсолютно всё равно — он лишь мельком глянул и вышел на улицу.       — Спасибо, — бросил он уже на крыльце, без единой эмоции в голосе. И больше не сказал ни слова. Но благодарность в его взгляде сияла ярче полуденного солнца.       В конюшне их настигли первые последствия примирения. И хотя Годжо не издал ни звука, в его рваных движениях и плотно сведённых к переносице бровях читалась боль. Он лишь метнул в Сугуру немое предупреждение: только попробуй меня пожалеть. Поэтому Сугуру молчал.       Дорога в столицу тянулась через бескрайние поля и леса. Принцем можно было только восхититься. Сатору стойко выдержал многочасовую скачку до следующего привала. А потом до следующего. И до следующего.       Мрачность в его размышлениях сменялась апатией, затем коротким весельем и неизбежно переходила в злость. Никто из них не говорил о словах пьяниц из кабака, но казалось, они всё ещё витали в воздухе — даже когда тех уже не было в живых. На свой народ Годжо теперь смотрел словно из-за тюремной решётки — опасливо и заранее угнетённо. Теперь он метался между тревогой и безразличием, ненавистью и любовью.       — Завтра мы будем в столице, — тоскливо протянул Сатору, устроившись у костра на своём плаще. Он смотрел в чёрное, чистое небо, усеянное тысячами мерцающих точек и тонким полумесяцем. Тёплый ветер колыхал его волосы. Сейчас, сидя на траве и вслушиваясь в стрекот сверчков, шорохи зверья и редкие крики птиц, он казался призраком самого себя. Затухающей звездой.       — Ты не рад? — спросил Сугуру, не поднимая глаз от огня, и перевернул тушку зайца.       Этой ночью они не нашли, где переночевать, и разбили лагерь у прилеска, недалеко от дороги.       — Тому, что ты умрёшь? — выплюнул Годжо и перевёл на него неожиданно злой, полный упрёка взгляд. — Конечно, я рад! Я вне себя от счастья! — и отвернулся, обрывая разговор. Повисла неприятная тишина. Гето устало вздохнул и уставился на тощую заячью тушку, наколотую на палку вместо вертела.       — Наш ужин готов. Будешь? — миролюбиво начал он.       — Не буду! — рявкнул Сатору, метнув на Сугуру яростный взгляд. — Не хочу есть! — он вскочил с места и, словно запертый в клетке, заметался взглядом по поляне, пытаясь найти выход. Но вокруг, как назло, уже была свобода. И, кажется, это раздражало его сильнее всего. В сердцах Годжо пнул траву и побрёл в сторону леса.       — Ты куда? Сатору! — встревоженно крикнул Сугуру, поднимаясь на ноги. С сомнением он глянул на зайца, потом на лес. — Чёрт…       Лес встретил его жутким, вязким полумраком. Было влажно и куда прохладнее, чем на пустоши. Пахло бурной зеленью, цветением и землёй. Самой ночной жизнью. Гето шёл, спотыкаясь о кочки, цепляясь плащом за колючие кусты, и отбивался от комаров. Этих паршивцев вокруг было до смешного много. Ну куда сотню на одного…       Где-то сбоку он уловил шорох и резко развернулся. Сквозь раскидистые кроны лип лунный свет едва пробивался к земле. Гето прищурился, пытаясь выцепить в темноте белизну волос, — но Сатору, видно, накинул капюшон. Ни единого светлого пятна.       — Где ты? — нервно позвал Сугуру и осторожно пошёл на звук. Правая ладонь сама скользнула к поясу. Он ещё не привык орудовать левой, и хотя действовать ею уже казалось естественным, иногда память тела всё ещё подводила. Гето нащупал поясной нож. Ему до боли не хватало родного меча. — Сатору, хватит! — Сугуру сделал шаг вперёд, вглядываясь в темноту. — Это не смешно.       Очередной шорох — громкий и совсем рядом — заставил Сугуру отшатнуться и резко вскинуть нож. Годжо стоял в зарослях высокой травы, спокойно разглядывая застывшего в боевой стойке Сугуру. И даже не дёрнулся к собственному оружию.       — Ты для этого меня звал? Подраться? — мрачно спросил он. — Не хочу. —Сатору развернулся, махнул рукой и побрёл назад, к свету костра.       Сугуру, сбитый с толку, медленно опустил нож и нахмурился.       — Что с тобой? — крикнул он в темноту и пошёл следом. — Сатору, я тебя не понимаю…       Но Годжо молчал. Сугуру пришлось резко нагнать его, схватить за ладонь. С силой Гето потянул принца на себя, вынуждая остановиться. А потом осторожно развернул лицом к себе и всмотрелся в бледное лицо. Сатору выглядел настолько хмурым и враждебным, что, казалось, скажи сейчас хоть слово — и Сугуру останется без головы.       — Не хочу обниматься, — он вяло попытался освободиться из захвата, но быстро сдался. Только зажмурился и устало запрокинул голову.       — А чего ты хочешь? — мягко спросил Сугуру, водя большим пальцем по его ладони. Вопрос Сатору не понравился — в ответ раздался лишь невнятный страдальческий стон. — Хочешь, мы не вернёмся в столицу?       Это предложение не понравилось Годжо ещё сильнее. Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки, и резко вырвал руку.       — Я не знаю, чего хочу! — рыкнул он и развернулся. Сатору уже сделал шаг к лагерю, когда чужой влажный выдох заставил обоих замереть. Мягкие, крадущиеся шаги послышались следом: кто-то трусцой обогнул их сбоку, наблюдая из тени. Сугуру нахмурился и быстро огляделся. В темноте скрывался волк — в этом не было сомнений. Должно быть, одиночка.       — Он не нападёт, — напряжённо прошептал Сатору, встретившись с ним взглядом. Но рука его, противореча собственным словам, уже сжимала рукоять ножа.       — Верно. Выждет, пока костёр погаснет, а потом нападёт на спящих, — протянул Сугуру, не переставая оглядываться. Где-то между деревьями проскользнул косматый силуэт. Шорох — и тишина. И снова шорох.       — Пошли к огню. Мне это не нравится, — Сатору закусил губу. Горячее, фыркающее дыхание обволакивало со всех сторон. Шаги волка — мягкие и быстрые — напрягали, натягивая нервы, точно тетиву лука. Не сговариваясь, они ускорили шаг и поспешили к спасительному свету костра.       Влажная земля чавкала под ногами, ветви лезли в глаза, а тень волка мелькала всё ближе. Они барахтались в его родной стихии, как в глубоком озере — не умея плавать и не видя дна. Но хищник так и не напал. Только протяжно завыл — именно тогда, у выхода из леса, Сугуру заметил другую тень. В их лагере, прямо на плаще Сугуру застыл тощий волчонок. Услышав вой, он поднял морду, прижал уши — и глухо зарычал, защищая свою добычу. Вернее — их добычу.       — Целая семья, — усмехнулся Сатору и обернулся к чаще. — Значит, это была мамуля.       Казалось, это умозаключение позабавило его. Сам Гето ничего смешного в этом не видел — они остались без ужина.       Волчонок ещё мгновение угрожающе сверлил их взглядом, а потом сорвался с места, унося в зубах зайца.       — Ну вот, теперь мы ляжем спать голодными, — подвёл итог Сугуру, тяжело опускаясь на землю у костра. К дыму примешался запах мокрой шерсти. Псина изрядно наследила в их лагере.       — Зато нас не съедят во сне, — заметил Сатору, присаживаясь рядом. — Забавно. Она отвлекла нас, чтобы волчонок тем временем украл еду.       — Ну и что? — хмуро глянул на него Сугуру.       — Заботливая мать, — пожал плечами Сатору.       — Заботливая? — фыркнул Гето. — Готов поспорить, она отберёт у ребёнка добычу, стоит ему отбежать от костра.       Сатору посмотрел на него скептически, но спорить не стал. Только кивнул — может, так оно и есть, какая разница.       Легкий приятный ветерок трепал их волосы, и на душе было меланхолично спокойно. «Хороший вечер», — сказал бы Сугуру, но его собственный живот опередил. На этот звук Годжо тихо хмыкнул.       — Сатору, как ты можешь быть не голоден? — не выдержал Гето, косясь на принца.       Годжо неопределенно качнул головой.       — Я голоден.       — Что-то не заметно, — с упрёком отозвался Сугуру.       — О, мой голод иной… — Сатору прищурился и вдруг оказался совсем близко. — Я голоден до тебя, моя душа… — он мягко обхватил пальцами его подбородок и дернул на себя. Поцеловал сбивчиво, жадно, невпопад забираясь языком в рот.       — Ты же не хотел обниматься, — не разрывая поцелуя, выдохнул Сугуру.       — И не хочу, — игриво прошептал Годжо и навалился всем весом, опрокидывая их на траву. — Я хочу тебя трахнуть.       — Ещё рано, — качнул головой Сугуру. Он таял от прикосновений, ощущая, как тело предательски слабеет, но перед глазами всё ещё стояла та картина в поле. Он боялся потерять голову и снова сделать Сатору больно.       — А когда будет не рано? Когда ты на плахе стоять будешь? — прошипел Сатору, упрямо продолжая целовать.       Его ладони скользнули под одежду, и Гето пришлось немедленно их перехватить.       — Тебе будет больно! — с тем же упрямством сопротивлялся Сугуру.       — Постараемся сделать так, чтобы не было! — Сатору не желал сдаваться, упрямо вырывая запястья из его хватки. Тянулся к одежде, будто от этого зависела его жизнь.       — А если я не хочу? — Годжо на мгновение замер, и Сугуру, пользуясь моментом, перевернул их, нависая сверху.       — Ты врёшь, — с обидой протянул он. — Зачем? Ты меня тоже хочешь! Я же знаю, что хочешь!       Гето тяжело вздохнул, склонился ниже и прижался лбом к его лбу.       — Я столько раз делал тебе больно, что не могу позволить этому произойти снова… — глухо прошептал он, почти касаясь его губ.       Но в светлых, чистых глазах не было понимания. Годжо отчаянно желал его. Быть может, он хотел видеть перед собой прежнего Сугуру — без страха, сомнений и мук совести.       — А не думал ли ты, что мне, может, нравится боль? — голос Сатору сочился сарказмом. Он лежал на земле, придавленный Сугуру, но даже не пытался выбраться. Такой покорный телом — Сатору жаждал подчинения. Требовал… — Может, мне нравится это чувство…       — Что тебя берут силой? — зло перебил его Сугуру. — Унижают? Используют? — гнев в голосе надломился, превратившись в усталость. — Я знаю, что тебя это заводит, но сегодня я не хочу такого.       Годжо вздрогнул, будто от пощёчины. На его лице мелькнуло удивление, а затем злость ледяной пустыней расползлась по острым чертам. Он сжал губы, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу ядовитые слова, и шумно выдохнул.       — Помнится, ты уже пытался взять меня силой, а я сопротивлялся, — процедил он. — Видимо, ты так и не понял, что меня не заводит насилие. — Он отвернул голову, прижимаясь щекой к холодной земле. — Я не хочу унижений. Если это наша последняя ночь — давай посвятим её любви.       — А если я сделаю тебе больно? Если пойдёт кровь? — бессильно спросил Сугуру.       — Если ты будешь медленным и нежным, то не пойдёт, — почти с мольбой произнёс Сатору. — Прошу тебя. Пусть это будет твоим прощальным подарком…       В ночи, когда свет от тонкого полумесяца серебристым шлейфом стелился по сонным равнинам, Сугуру испытал мучительную тоску. Здесь теснились и дымчатые, далёкие воспоминания их юности, и любовь — обжигающая, но не игривая, как пламя, а тягучая, словно раскалённый металл. Точно насекомые в смоле, они застыли в этом тёмном, проклятом часу.       Повинуясь зову души, они начали нежно. Медлительно настолько, чтобы забыться. Заботливо до такой степени, чтобы Сатору сам возмутился. Но вопреки обычаю, принц купался в ласке и не желал ничего другого. Долго-долго целовал, пока губы не распухли и не заболели. Стонал от прелюдий, растянувшихся на вечность. И растворился в Сугуру, сжимая пальцами его плечи.       Их тела пропитались дымом и росой. Их тела позабыли, кто они. Их тела слились воедино, став истинным воплощением одной души.       — Не покидай меня, не смей умирать, — шептал Сатору сквозь тонкие стоны. — Я не смогу править без тебя. И дня не проживу…       — Я сбегу, — выдохнул Сугуру. Он никак не мог расслабиться, высматривая на лице Сатору призыв остановиться. Но принц растаял, словно масло — поддавался и просил ещё. — Сразу после того, как признаюсь. Пусть меня ищет всё королевство — я спрячусь так, что никто не найдёт…       — У меня в покоях? — засмеялся Сатору и снова поцеловал. Он любовно оставлял следы поцелуев на всё ещё ноющем носу, на затянувшейся ране на скуле, на бесцветном, невидимом шве на шее — там он держал нож в их первую ночь. Добрался до ключицы, словно кошка, вылизывающая шершавым языком раны. Только язык его, в отличие от кошачьего, был гладким. — Ты бы жил тенью под самым небом, в самой высокой башне — как насмешка над всем людом.       — И только богиня знала бы твой самый страшный секрет, — протянул Гето. Слова лились из него сами — казалось, разум больше не управлял языком.       — Даже богиня не знает мой самый страшный секрет, — Годжо едва заметно дрогнул и теснее прижался лицом к шее Сугуру.       — Она всё знает и видит, — прошептал он. И в этот миг удовольствие хлынуло через край. — Но никому не скажет.

***

      Прибытие в замок совпало с аномально жаркой погодой. Солнце палило с небывалой силой, выжигая траву и лишая всякого желания скакать верхом. Даже слабый ветер, если и случался, не приносил облегчения — в полях стоял сонный зной.       Гето щурился, прикрывая глаза ладонью: в мареве рябили далекие стены города, будто перед ними не настоящая крепость, а мираж. Сатору, казалось, хотел, чтобы родной дом оказался обманом.       — Мне кажется, или там… чёрный флаг? — протянул он, указывая на парадную стену замка. Гето проследил за его пальцем. И действительно — широкое чёрное, словно ночное небо, полотнище свисало с башни.       — Тебе не кажется, — нахмурился Сугуру.       — Это… в честь Наои? — растерянно выдохнул Сатору. Они встретились взглядами — в глазах обоих читалась тревога. А в следующее мгновение Годжо уже рванул коня, переходя на галоп.       Гето погнался следом, стараясь не отстать. Они были в нескольких часах езды от города — и когда Годжо наконец сбавил скорость, Сугуру мутило так, будто после солнечного удара.       — Волосы, Сатору. Спрячь волосы! — крикнул Гето у самых городских ворот. В лучах предзакатного солнца город жил своей привычной жизнью: скрипели телеги, сновали торговцы, перекликались горожане. Жизнь бурлила в столице — но что-то было не так. Годжо остановился в трехстах метрах от ворот. Сугуру подоспел несколькими секундами позднее и резко рванулся к нему, натягивая капюшон на голову, пряча белые волосы.       — Пока меня не было… — прошептал Сатору, даже не заметив прикосновения. — Кто-то умер… — он бросил на Гето напряженный взгляд и резко двинулся к воротам.       Гето почувствовал, как на дне желудка разрастается вязкая тревога. Они въехали в город как в тумане. Что-то катастрофически было не так. Вместе с чёрным флагом на улицах поселилось невидимое существо. Оно дышало в затылок и щёлкало челюстями — и было самой пустотой, если та способна ожить. Дыра зияла в сердце Севера. В городе был траур.       — Этого не может быть… — донесся глухой, шелестящий, словно сухие листья на ветру, голос Сатору. Почти у самой площади он спешился. Бледный, как призрак, он смотрел на массивный каменный замок с чёрным флагом — таким огромным, каких никогда не вешали для принцев или принцесс. — Что случилось… — спросил он у тишины — и неожиданно получил ответ.       Из лавки, рядом с которой они остановились, выглянул мальчонка удивительной внешности.       — Умер наш король, — печально протянул он. Сугуру поморщился, пытаясь осознать странное, но до боли неприятное ощущение при виде его карих глаз и розовых, цвета крови с молоком, волос. — Да будет его дорога к небу легка.       — Умер? — Сатору резко обернулся. В его широко раскрытых глазах плескалось столько испуга, что в них не осталось места ничему другому. — Когда?       — Две ночи назад, — ответил вдруг старик и, не сдержавшись, отвесил мальчишке затрещину. — В своей постели. Видно, не выдержал, — он кивнул на коробки с железными заготовками и махнул рукой куда-то вглубь лавки.       — Чего не выдержал? — голос Сатору дрогнул.       Сугуру спрыгнул с лошади, желая оказаться рядом с ним. Намёк был чудовищно очевиден. Зачем Сатору вообще спрашивал? Должен же был понимать, что это всё сплетни.       — Предательства последнего сына, — как ни в чём не бывало ответил лавочник. Сугуру знал, что он это скажет. Сатору, вероятно, тоже догадывался. И всё равно был не готов. Он отступил, глядя на простолюдина с таким недоумением, будто тот замахнулся на него ножом.       Мальчишка за прилавком обернулся, словно собираясь возразить, но под строгим взглядом старика опустил голову, с силой сжав пальцами за коробку.       — Это сплетни, Сатору, — прошептал Сугуру, аккуратно касаясь его плеча. Годжо дернулся, будто прикосновение его ужалило. — Твоему отцу было много лет. В его возрасте…       — Будь добр, замолчи! — прошипел он. — Мне немедленно нужно в замок. Спешка и нервы мешали ему. Годжо всю жизнь ездил на лошади — но попал ногой в стремя только со второй попытки. Всё его тело не желало ему подчиняться. Он выглядел так, будто находился на грани нервного срыва.       У самых ворот замка Сатору едва не вылетел из седла — он спрыгнул на ходу и побежал к главному входу, бросив коня прямо посреди улицы. Сугуру, с тяжёлым сердцем, бросился следом.       Стража, увидев несущегося на них человека, схватилась за оружие, но, узнав принца, тут же опустила мечи. Солдаты непонимающе переглянулись, но не стали мешать и лишь растерянно смотрели вслед.       Годжо бежал без остановки так долго, что у входа в главный зал едва не упал. Схватившись за каменную арку, он тяжело, со свистом дышал. В этом зале чуть больше недели назад прошла его свадебная церемония, а сейчас на продолговатом постаменте покоился родной отец. Его длинные, белые от природы локоны аккуратными волнами — волосок к волоску — лежали вдоль рук. Лицо было бледным, словно сама луна.       — Нет… — просипел Сатору. Он попытался шагнуть ближе, но силы оставили его. Колени подогнулись — и Годжо рухнул на гладкий, отполированный камень, из тени глядя на отца.       В его светлых глазах пустота слилась с отчаянием, штиль с бурей. Он смотрел на тело в глубине зала, но ни единой слезинки не показалось на свет. Без помощи Сугуру он всё-таки поднялся на ноги и побрел к постаменту.       Сквозь высокие стеклянные окна в зал пробивался багровый свет. Мутными, текучими узорами он ложился на каменный пол и пустынные стены, заползал в тёмные углы — и безжалостно изламывал человеческое тело.       Сатору стал его главной жертвой — воплощением скорби, живым памятником собственной вине.       — Кажется, я тебя подвёл… — в пустом, громадном зале его шёпот отозвался эхом под сводами и оглушил. Слова заполнили пространство — их стало слишком много, словно сотня голосов корила Сатору за то, в чём он не был виновен. И горечь от собственного поступка укусила, точно змея, впрыскивая в кровь яд сожаления. Сугуру сжал пальцы, не находя себе места — он мог быть смелее, после смерти Утахиме мог отвести Сатору к лекарю, а не сбегать, как испуганный ребёнок. Но даже дети были смелее его. Мегуми же пытался его остановить.       — Да, ты его подвёл, Сатору, — оглушительно прозвучал новый голос. Гето против воли вздрогнул и обнаружил, что уже держит ладонь на ножнах.       — Я не приказывал убивать свою жену, — не оборачиваясь произнёс Сатору. — Я не предатель. Произошла огромная ошибка… — он захрипел.       — Ты прав, — выдохнул Тодзи и наконец вышел из тени. Кровавый свет лег на его острое, гранёное лицо. Глубоко посаженные глаза, скрытые тенью бровей, казались двумя волчьими ямами — безднами, в которых холодно поблёскивали синие радужки. Он остановился рядом с Гето и насмешливо скосил взгляд. — Возвращаться в замок, где тебя не ждут, — это огромная ошибка, — ухмыляясь, протянул он, а затем, не меняясь в лице, холодно бросил: — Взять их.       Сугуру успел отразить два удара, но против четверых воинов оказался бессилен. Его окружили, выбили нож и прижали лицом к полу.       — Что вы делаете?! — закричал Сатору, отбиваясь от стражников. — Я ваш принц! Приказываю! Прекратите!       — Тодзи, какого чёрта? — прохрипел Сугуру, тяжело дыша. Его подняли на ноги, крепко удерживая руки за спиной. Сатору ещё лежал на полу, унизительно прижатый щекой к камню.       — Сугуру, мой мальчик, — довольно оскалился Тодзи. Бывший наставник всегда использовал это ненавистное прозвище, стирая грань между оруженосцем и сыном. — Лисы и волки испокон веков дружны. Мы защищаем друг друга. И я дам тебе шанс, которого он бы тебе не дал, — Фушигуро кивнул на тело Годжо. А потом подошёл ближе, наклонился и почти вплотную прошептал в самое ухо: — Твой отец очень волновался. Даже слишком, я считаю. Он ведь не понимает, что не тебя защищать надо, а от тебя…       — Отпустите! — снова вскрикнул Годжо, когда его рывком подняли на ноги. Он дернулся, пытаясь вырваться, но не преуспел. — Это предательство! Вас казнят!       — Сатору. Ты преступник, — оборвал его Тодзи. Он подошёл вплотную и грубо схватил его за лицо, сжимая так, что щёки вдавились в зубы и скулы. Это было не просто презрение — это было публичное унижение. Плевок в лицо всему дому Годжо. Сатору резко мотнул головой, пытаясь вырваться, а когда не вышло — впился в Тодзи потемневшим от ярости взглядом. — Отец был тобой так разочарован, что лишил права на престол, — продолжал Тодзи тоном, будто объяснял ребёнку прописные истины. — Временно, конечно, до разбирательства. Быть может, если тебя признают невиновным, ты вернёшь свой статус. Но сейчас ты никто, — слова обожгли Сатору. Он распахнул глаза и застыл, больше не пытаясь освободиться. — Можешь поблагодарить Мегуми. Он всё-всё мне рассказал, — и, не поворачивая головы, бросил в темноту: — Ребёнок, выйди из тени. Чего ты там жмёшься? Казалось, хуже быть некуда. Но могло. Сугуру нашёл взглядом мальчика, спрятавшегося у входа. Прошло пять долгих, тягучих секунд, прежде чем Мегуми нехотя выступил на свет. Он опустил голову, сжался, оставаясь так далеко, будто боялся, что Сатору вырвется и накажет его.       — Ты поклялся… — Сугуру не смог сдержать разочарования. Лицо Мегуми на миг исказилось, и он бросил на него мутный, затравленный взгляд.       — Не ругай его, — отозвался Тодзи. — Он молчал так долго, что даже я был впечатлён.       — Простите, — пробормотал Мегуми дрожащими губами.       — В темницу их, — скомандовал Тодзи.       Годжо больше не сопротивлялся. Мрачный и притихший, он молча последовал за конвоирами. Не взглянул ни на Мегуми, ни на Сугуру. И, видимо, это молчание произвело на мальчика чудовищное впечатление. Нечто абсолютно испуганное залило его синие, как у Тодзи, глаза — Мегуми бросился к Сатору, загораживая проход.       — Он меня заставил! Вынудил сказать! Я не мог больше терпеть! Не мог! — захлебываясь словами, протараторил он.       — Отойди от него! — гаркнул Тодзи. Но Мегуми его словно не услышал, всматриваясь в глаза наставника. Ситуация накалялась. Никто из стражи не решался тронуть Мегуми, а мальчик пользовался этим.       Сатору смотрел на Мегуми со смесью тоски и жалости, перевёл взгляд на Тодзи, а потом тяжело выдохнул: — Я не злюсь, Мегуми. Ты просто ребёнок. И ради твоего же блага — отойди, пока он лично не вмешался. — мальчик непонимающе моргнул, а потом опасливо выполнил приказ. Будто сам не понимая, зачем послушался, он отошёл в сторону. Проводив взглядом наставника, Мегуми посмотрел на отца — и столько ярости отразилось на его детском лице, что Сугуру невольно ощутил родство.       — Ненавижу вас! — по-детски отчаянно выкрикнул Мегуми. — Предатель! — и, развернувшись, вмиг исчез в тенях зала.       — Кого я вообще вырастил… — удручённо протянул Тодзи. — Всегда жалел, что мой сын — это он, а не ты, — усмехнулся он, встречаясь с Сугуру взглядом.       Сугуру мгновенно отвёл глаза. На языке крутилось ядовитое: «Так вы его и не растили». Почти всю жизнь мальчишка провёл рядом с Годжо. Странно удивляться преданности другому, когда сам отказался от воспитания. Странно ждать верности, когда обращаешься с детьми как с чучелами для битья.

***

      Подземелье под замком дышало холодом — не зимним, а каким-то могильным, с привкусом смерти и обречённости. Воздух, влажный и липкий, клеился к коже ледяной коркой, заставляя дышать редко и тяжело. Сквозь тишину прорывались звуки шагов. Их привели и бросили в камеры друг напротив друга.       Крошечные каменные коробки, где с пяти сторон сдавливали стены, а вместо шестой — решётка из массивных прутьев толщиной в запястье. На лодыжку конвоиры надели тяжёлые, сдавливающие кандалы, а потом, по одному лишь взмаху руки Тодзи, ушли. В этой гулкой тишине остались только они трое.       — Когда состоится суд? — голос Сатору был напряжённым. Не злым, не полным сил и желания бороться. Нет — его голос отозвался глухой усталостью, словно весть о смерти отца высосала из него последний бунтарский дух.       — Суда не будет, — спокойно ответил ему Тодзи. — Стража, что видела тебя, уже мертва. А те, кто привёл сюда, преданы мне. Ты сбежал, Сатору. Ты бросил своё королевство, подставил Север, а теперь явился и думаешь, что тебя примут с распростёртыми объятиями?       — Я не… — Сатору запнулся, не в силах подобрать слова. — Зачем тебе это?       Тодзи усмехнулся. Заложив руки за спину, он принялся медленно, степенно расхаживать между камерами. Два шага влево, два вправо — точно та волчица из леса. Бродила вокруг да около, нервировала, вынуждая совершать ошибки.       — Мы могли выиграть войну, — сухо начал он. — Однако меня никто не слушал. Каждый из вас, Годжо, считал себя умнее. И вы загнали королевство в кризис и нищету, — Тодзи презрительно фыркнул. — Но я верну Северу былое величие.       — И ты просто захватишь власть? — рассмеялся Сатору. — Тебя не признают королём… Север…       — Я женюсь на твоей сестре, — перебил его Тодзи. Лицо Годжо, только что искажённое злой усмешкой, вдруг побелело.       — Но она ещё совсем ребёнок… — просипел он.       Тодзи аргумент не впечатлил. Он только покачал головой, будто Сатору сморозил глупость, а потом вдруг ухмыльнулся. Да так знакомо и отвратительно, что Сугуру невольно нахмурился.       — Ей четырнадцать. Она уже может исполнять свой супружеский долг, — вкрадчиво произнёс Тодзи. В его мимике, в коротких, едва заметных движениях губ Сугуру разглядел игру. Тодзи бессовестно давил на болевую точку Сатору — его семью. Сколько в его словах было правды — неизвестно. Возможно, её и не было. Гето хорошо знал своего наставника: это была откровенная провокация. И Годжо на неё вёлся.       — Не смей к ней прикасаться! — Сатору рванулся вперёд, забыв о кандалах. Цепь звякнула, натянулась и дёрнула назад — Годжо едва устоял на ногах. Его дыхание сбилось, а в глазах разгорелась злость. О богиня, Тодзи только этого и ждал. — Мерзкий извращенец…       — Не слушай его! — перебил Сугуру, пытаясь поймать его взгляд. — Он просто издевается!       — Замолчи, Сугуру, — рыкнул Тодзи. — Твой черёд ещё настанет.       — Серьёзно, Сатору, не ведись! Он ниже по статусу — никто не отдаст ему в жёны принцессу, — продолжил Гето и облегчённо вздохнул, когда на лице Сатору мелькнуло сомнение.       — Почему же никто? — Тодзи, кажется, выглядел ещё довольнее, чем до этого, и одарил Сугуру взглядом, будто бы тот оказал ему огромную услугу. Он достал из-за пояса свиток и развернул его текстом к Сатору. — Узнаёшь печати? Дом барса заключил союз с домом волка. Мы теперь родня, Сатору. — Годжо всмотрелся в пергамент. В тусклом свете от факелов отчётливо проступал силуэт снежного барса — такой только у королевской семьи. Сугуру с тревогой глядел, как отчаяние с новой силой заполняет светлые глаза.       — Фушигуро обманывает, — не сдавался Сугуру. — Я не знаю, в чём, но обманывает. Я чувствую… — это ощущение билось в груди с тем же остервенением, что и сердце. Гето знал этого человека с детства. Видел его в бою, в пыточной, за столом переговоров. И никогда — никогда — Тодзи не хвастался победами.       — Годжо, заткни его уже, — раздражённо бросил Тодзи, кивнув на Сугуру. — А то, знаешь, я могу пойти к твоей сестрице прямо сейчас. Она станет моей женой. Какая разница, когда я её возьму?       Годжо стиснул зубы и перевёл на Сугуру угрожающий, злой взгляд. Он просил его замолчать? Замолчать Сугуру?       — Он блефует…       — Помолчи, пожалуйста, — сквозь зубы процедил Сатору. Да с такой злостью и настойчивостью, что Сугуру действительно замолчал.       — Знаешь, я всегда думал, что твоя сестра куда старше, чем есть на самом деле, — лениво говорил Фушигуро. Его лёгкий, почти светский тон в этом тёмном подземелье звучал особенно зловеще. — Всё уже при ней — и личико, и формы, и характер. Как думаешь, в постели она такая же своенравная?       Годжо напрягся сильнее. Сжав кулаки, он терзал большими пальцами кожу на суставах, тёр её ногтями до красных пятен.       — Тебе нужна власть, так зачем насиловать маленькую девочку? — выплюнул он. — Во дворце десятки женщин, которые с удовольствием прыгнут тебе в койку…       — Потому что она принцесса, — снисходительно пояснил Тодзи, словно истолковывая очевидное глупому ребёнку. — Есть что-то в крови Годжо… запретное и манящее. Сугуру, ты должен меня понимать, — он оглянулся через плечо и растянул губы в такой мерзкой, плотоядной улыбке, что Гето передёрнуло. Что-то тяжёлое, сгустившееся в тенях, нависло над ними — Тодзи сделал шаг к камере Сатору и ухватился за прутья. — Сатору — заботливый брат. Сопереживающий. Такой безотказный. Быть может, вместо сестры ты предложишь самого себя? Для тебя уже невпервой, — лукаво протянул Тодзи. Сатору отшатнулся, будто его ударили.       — Что? — одними губами прошептал он.       — Не прикидывайся дурачком, Сатору. Ты всё понимаешь, — Тодзи наслаждался каждой секундой, с упоением наблюдая, как побелело лицо Сатору, словно накрытое траурной тканью. — Можешь дать то, что я хочу, прямо здесь и сейчас — и тогда твоя сестра останется нетронутой. Обещаю. До её… — он задумчиво постучал пальцем по губе. — До восемнадцатилетия я к ней не прикоснусь.       Годжо хотел что-то возразить, но, открыв рот, не смог выдавить ни звука. Только губы, брови — всё лицо мелко подрагивало.       — Вы окончательно спятили, если считаете, что он пойдёт на это, — выплюнул Сугуру. Если бы не кандалы, плотно опоясывающие его щиколотку, он бы уже бросился к решётке. И точно успел бы просунуть руку, ухватить Тодзи за волосы и размозжить его череп о железо, как поступил с пьяницей в кабаке. Перед глазами так отчётливо встала эта картина, будто это уже случилось. Но видения оставались видениями. Тодзи всё ещё стоял на свободе — и был жив.       — О, Сатору пойдёт на это, — насмешливо выдохнул он. — У него никого не осталось, кроме сестёр. Ему нечего терять — он теперь не принц, а осуждённый изменник. — Он повернулся к Сатору, и голос его вдруг стал фальшиво заботливым, сладким, как мёд: — Разве ты не хочешь помочь своей драгоценной сестрёнке? Представь: всего один раз — и это обеспечит ей четыре года детства. Клянусь.       Годжо издал какой-то задушенный, сдавленный звук и зажмурился. Всё его лицо скривилось, выражая муку.       — Не-ет, он не поведётся на ваши бредни, — прошипел Сугуру. Выражение лица Сатору и его молчание начинали беспокоить. Гето изо всех сил держался, но с каждой секундой только чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Сатору, он врёт тебе! Я знаю его всю жизнь! Это неправда! — Голос сорвался, и Тодзи улыбнулся ещё шире.       — Сугуру, не будь таким жадиной, — насмешливо протянул он. — Когда ты был моим оруженосцем, я делился с тобой всем. И едой, и выпивкой, и даже шлюх я был не против делить. А тебе, смотрю, жалко, — слова ударили Гето под дых.       — Да как вы смеете?! Он ваш принц! — проревел Сугуру, резко порываясь вперёд. Оковы звякнули, цепь натянулась — и Гето, по инерции, рухнул на колени. Но даже не почувствовал боли. Тодзи посмотрел на него и покачал головой — с жалостью, с которой смотрят на умалишённых.       — Сатору, мне нужен ответ, — уже мягче, с притворной нежностью спросил он. — Мне пойти к Маки? Как думаешь, она будет рада меня видеть?       — Нет, — одно слово — тихое, сдавленное, пропитанное такой обречённостью, что у Сугуру заболело сердце. Сатору отступил к стене, прижался спиной к холодному камню и опустил взгляд. Огонь угас, уступив место пустоте. Это был не его Сатору — жалкое подобие, тень, не способная даже меч удержать. — Не надо к ней идти.       — А вот и ответ, — хохотнул Тодзи. Он медленно, смакуя эту нечестную, грязную победу, подошёл к решётке. Ключи звякнули в руке. — Я не буду жесток с тобой. Думаю, тебе даже понравится. — Нет… — выдохнул Сугуру. Он не мог поверить. Не мог осознать происходящего. Хотел проснуться. Желательно в кровати Сатору полтора месяца назад, когда всё было так просто. Он даже ущипнул себя — но реальность не исчезла. — Сатору, что ты творишь? Нет! Не надо! — грубый металл впивался в ногу, раздирая кожу, но Сугуру со всей силы рвался вперёд. Скрёб ногтями камень, пытаясь вырваться. Тодзи уже был внутри камеры Сатору. Уже слишком близко.       Но Годжо молчал. Только голову опустил ниже — к самой груди, словно хотел спрятаться. И даже когда Тодзи подошёл вплотную, он не поднял взгляда, не набросился на него, не попытался ударить — просто покорно стоял. Принц, который, может, и уступал в силе, но никогда не был слабаком, принимал это унижение молча.       Тодзи беспрепятственно провёл ладонью по его груди, а когда Сатору дёрнулся, то резко схватил за воротник, развернул и с силой впечатал щекой в каменную стену.       — Ударь его! Сатору, ударь! Сопротивляйся! — истошно прокричал Сугуру. — Фушигуро, я убью — убью вас! Если не остановитесь — я сделаю это! Сделаю! Остановитесь! — слова путались, разбивались о решётку и теряли смысл.       Тодзи остановился, обернулся — и посмотрел на Сугуру. Во взгляде сплошное мрачное торжество. Медленно и показательно он провёл по спине Сатору, а потом скользнул ладонью ниже — по ягодице. Годжо напрягся, как натянутая тетива, но не шелохнулся.       — Сатору только с виду дерзкий, — с приторной лаской протянул Тодзи. — А на деле он послушный. Сукуна мне многое рассказал… Не принц, а просто шлюха, — его безумные слова ударили по каждому из них. Годжо вздрогнул, издал непонятный, похожий на хриплый вскрик звук и едва не сполз на пол. Его удержали руки Тодзи, плотно обхватившие его за пояс. — Когда Махито тебя трахал, он часто это говорил, да?       Секунда. Другая. А Сатору всё ещё молчал. Почему-то он не протестовал, не кричал, что это ложь. Хотя мог. Достаточно было одного слова — «нет». Сказать правду и порвать эту гнетущую тишину. Годжо сам говорил о той ночи. Махито так восхитился его безумной угрозой перерезать себе глотку, что не тронул его. Ничего не было. Не было. Почему он молчит?       — Молчишь? Ну и молчи, — усмехнулся Тодзи и потянулся к поясу на брюках Сатору.       — Нет! — в отчаянии завопил Сугуру. — Пожалуйста! — глаза защипало. Ещё мгновение — один взгляд вперёд — и он зарыдает. — Тодзи, прошу вас! — но Фушигуро не трогали его просьбы. Шорох ткани, судорожный вздох Сатору, собственный обречённый всхлип. — Мы с Сатору поклялись под луной быть верными друг другу! Мы принесли клятву! Прошу! — Сугуру уронил голову на пол, лбом в камень. Вцепился в волосы, пытаясь не разбиться на куски от ужаса. — Умоляю, господин, не делайте этого… — совсем тихо и задушенно.       Ему было так больно и страшно. Сугуру словно вернулся в детство: они приехали с отцом в столицу вдвоём, а в замке он остался один. Ни родителей, ни друзей, ни знакомых с детства слуг — только Тодзи, давний соратник его отца. Больше никого не волновала его судьба, не на кого было положиться, некому было защитить. Оставалось только одно — искать расположение Фушигуро.       — Рыдать перестань, — раздался тяжёлый, строгий голос Тодзи. Сугуру обожгло волной ледяного спокойствия — он поднял глаза и тут же судорожно стёр влагу. Тело отреагировало по старой привычке: заморозило любые эмоции. Вместо слёз где-то вдалеке мерно отстукивала капель. — Церемония бракосочетания? — Тодзи поднял бровь, и теперь в его голосе была не насмешка, а удивление. — Ты связал с ним душу?       — Связал, — глухо подтвердил Гето.       — О, Сугуру, а ты у нас романтик, — фыркнул Тодзи, но в голосе не было осуждения, только привычная, ненавистная насмешка. — Правда, твой ненаглядный уже давно тебе не верен… — он покачал головой, будто с сожалением. — Однако ты мой ученик. Я вырастил тебя и воспитал. Ты мне ближе, чем мой родной сын, — он оглянулся на замершего, будто неживого Сатору. — Только из любви к тебе я не стану разрушать вашу связь. Если от неё ещё что-то осталось, — и шлёпнул по голой ягодице, заставив Сатору вздрогнуть.       Тодзи отошел к решётке, и тело Сатору, лишившись опоры, рухнуло на твёрдый пол — как настоящий труп — и осталось неподвижно лежать у стены.       — Тогда я хочу другого, — произнёс Тодзи, глядя на Годжо сверху вниз. — Признай, что я король. Преклони колени.       Сатору не двигался. Казалось, он вообще перестал воспринимать реальность. И только когда Тодзи, раздражённый его пассивностью, схватил за рубашку и рванул вверх, принц подал признаки жизни. Он посмотрел на мучителя смертельно уставшим взглядом.       — Скажи это, — потребовал Тодзи.       — Ты король, — голос Сатору был лишён всяких интонаций. И такой принц — сломленный и безропотный — пришёлся Тодзи по вкусу. Он разжал руку, позволяя Годжо сползти обратно на пол.       — А теперь поцелуй мой ботинок, — и сколько гонору, сколько грязного ликования было в его голосе! Сатору замер. В его глазах блеснула тусклая, вымученная искра протеста. Он не двигался, замерев со склонённой головой.       — Сатору, ты только что был готов подставить задницу ради своей сестры. А это, значит, не можешь? Так мне пойти к ней?       — Нет, — едва слышно прошептал Сатору. И склонился ниже — ещё, ещё — пока мучительно медленно его губы не коснулись грязной кожи.       Сугуру отвернулся. Он не мог на это смотреть. Выученное спокойствие — лживое и поверхностное — трещало по швам. Его тело жило своей жизнью, не справляясь с напряжением: его била крупная дрожь. И впервые за всё время он по-настоящему пожалел, что убил Утахиме. Он думал… он свято верил, что избавляет душу Сатору от греха. Пусть лучше он, Гето, будет грешником, чем принц. Он считал, что поступает правильно. Он хотел как лучше… Но даже грех был бы лучше, чем это. Чем Сатору — принц, целующий сапог грязному рыцарю.       Тодзи долго рассматривал распростёртого у его ног принца, точно пытался запомнить каждую деталь, а потом фыркнул. И вдруг засмеялся. Сначала тихо, потом громче, раскатисто, разрываясь гортанным хохотом, до слёз.       — Какое же ты ничтожество, — с искренним восторгом протянул он, стирая слёзы со щёк. — Ты действительно это сделал. Поцеловал мой ботинок. Сатору… Никогда бы не подумал, что ты настолько отчаянный. Ты серьёзно поверил, что твой папаша отдал бы свою дочь мне? — новая волна хохота прокатилась по подземелью. Сатору дёрнулся и непонимающе моргнул. — Сугуру был прав: я врал! Зря ты его не слушал.       По спине Гето побежали холодные мурашки ужаса. Желудок сжался, подкатила тошнота. А смех гремел, отражаясь от стен, и сотней стрел вонзался в Сатору.       — Маки выйдет за Мегуми, а я стану регентом при принце. Но я тобой даже восхищён, Сатору. Это так благородно — отдать самого себя ради сестры, — хвалил Тодзи с такой издевкой, что казалось, Сугуру вывернет наизнанку. Но больше всего пугала реакция Годжо: словно каменное изваяние, опустив глаза, он безотрывно смотрел в пол. — Невероятно. Ты серьёзно думал, что твоя задница её спасёт. Ты точно шлюха. Поблагодари Сугуру! Если бы не он, твоя гордость была бы размазана… — он густо сплюнул на пол и растёр слюну подошвой сапога. — Как мой плевок.       Сатору не отреагировал. В его глазах застыли ледники — бездушное, нездоровое смирение. Для Тодзи, что ожидал хоть какой-то реакции, это походило на бунт. Он резко дёрнул ногой и врезал ботинком Сатору в бок. Принц едва слышно застонал, застывая распластанным на полу.       — Ну же, поблагодари Сугуру, — угрожающе повторил Тодзи.       — Не надо… — прохрипел Гето. — Достаточно унижений…       — Унижений? — Тодзи фыркнул. — Это не унижение, а благодарность. Сугуру её заслуживает, правда ведь? — для верности он снова пнул Годжо ногой. Должно быть больно — принц весь сжался, ютясь у самой стены. Никакой царственности и величия — он лежал, как побитая собака.       — Сатору, мне не нужн…       — Спасибо, Сугуру, — едва слышно просипел он. В интонации ни благодарности, ни эмоций. Пустой звук.       — Ну вот. Какой молодец, — похвалил Тодзи, доставая из ножен короткий кинжал. Сугуру пронзила дрожь. Он уже открыл было рот, готовясь умолять, но Тодзи бросил нож к ногам Сатору. — За это я дарую тебе выбор. Можешь сделать это сам — быстро, почти безболезненно. Или утром я вернусь и буду пытать тебя так долго, чтобы ты забыл, кто ты есть, — он улыбнулся. — А если ты думаешь, что я вру тебе или блефую, то Сугуру… — он обернулся на Гето. — Я блефую?       И хоть голос его звучал несерьёзно, Сугуру без труда увидел кровавый блеск в его глазах. Тодзи пытал ещё когда он плавал в утробе матери — и был мастером страданий.       — Нет. Это правда, — разбито подтвердил он.       — Сатору, мой тебе совет: покончи с этим быстрее, — буднично закончил Тодзи и снова обернулся на Сугуру. — Ну а ты, — обратился уже к нему. — У тебя есть два пути. Можешь умереть в муках вместе с ним, а можешь продолжить служить королевству, но уже рядом со мной. У тебя есть время подумать.       — Я никогда не предам Сатору… — прошептал Сугуру, даже не глядя на Тодзи. Его взгляд был прикован к принцу — изломанному, молчаливому телу — он лежал на полу и не моргая смотрел на кинжал.       — И умрёшь ради этого ничтожества? — фыркнул Тодзи, не веря, что Сугуру способен на такую несусветную глупость. — Подумай дважды…       Сугуру ничего ему не ответил. И только когда тяжёлые шаги Тодзи затихли в глубине коридора, он позволил себе выдохнуть от болезненного облегчения.       — Мы ему отомстим, — глухо произнёс он, но не встретил ответа. — Сатору! — позвал Сугуру, с беспокойством наблюдая, как принц потянулся к лезвию. Холодный блеск завораживал его — Годжо рассматривал нож, будто Гето боялся даже думать, что именно он видел. — Мы обязательно отомстим.       — Зачем? — тихий, пустой голос Сатору пробрал до костей. Грудная клетка отдалась дрожью, мучительно затянула — захотелось её вскрыть, разодрать голыми руками. Только бы вырвать это мерзкое чувство внутри. Гето смотрел, как принц нежно, почти любовно гладит лезвие, и его сердце обливалось кровью. — Согласись на его условие… Продолжи служить короне. Защищая Мегуми и мою сестру. Это мое последнее желание…       — Что ты такое говоришь? — встревоженно прошептал Сугуру.       — Я даю тебе напутствие.       — Какое к чёрту напутствие? — его голос сорвался на крик. — Ты пойдёшь у него на поводу? Подчинишься? — в голосе звучал такой искренний, несвойственный ему испуг. — Ты что, трус?       Но Сатору на манипуляцию почему-то не повёлся.       — И трус, и слабак, и ничтожество, — меланхолично протянул он. — Я не заслуживаю отмщения.       — О круглоликая, что за бред ты несёшь? Ты принц Севера! Ты самый смелый человек из всех, кого я только знаю! Ты не можешь сдаться! — выкрикнул Сугуру. Он чувствовал, как когтистые лапы безумия тянутся к его сознанию. Только что он едва отговорил Тодзи насиловать его возлюбленного — почему это оказалось не самым сложным? Почему сейчас он убеждает Сатору не кончать с собственной жизнью. Почему? Почему? Почему? Сознание плыло от ужаса и полного бессилия.       — Может, ты просто меня не знаешь, — тоскливо отозвался Сатору и поднял лезвие, примеряясь к собственному запястью. — Я совсем не тот, кем ты меня считаешь, — он сжал пальцы на рукояти, кончиком ножа касаясь тонкой, полупрозрачной кожи на сухожилиях.       — Нет… — неверяще выдохнул Сугуру. — Не смей этого делать! Ты… ты не хотел видеть мою смерть, думаешь, я захочу увидеть твою? — голос не слушался, грозясь сорваться в рыдание. Это была расплата за его грехи.       С самых малых лет он почитал луну как единственную богиню. Он верил в её силу, но не верил в милость. А с годами, с каждым дурным поступком, что оседал в его душе, он начал бояться её кары. Сколько раз уже он думал: вот оно, его наказание. Но всё, что было раньше, даже близко не стояло с этим вечером.       — Ты презираешь меня, — безэмоционально выдохнул Сатору. Но Сугуру заметил, как его сжатая ладонь затряслась, а лицо исказила судорога. Казалось, Годжо вот-вот совершит непоправимое.       — Нет! — выкрикнул Гето и не смог подавить позорный всхлип. Он ненавидел себя за эти эмоции, но больше не мог их контролировать. — Я тебя люблю! Прошу! Не делай этого! Перестань! Сатору… — он окончательно охрип и затрясся, закрывая лицо руками. Что-то разделяло их. Не решётка — что-то громадное и непреодолимое.       — Ты, видно, совсем оглох, — тихо сказал Сатору. И сколько бы Сугуру ни срывал голосовые связки, принц ничего не слышал — и не желал слышать. — Я действительно трус. Я потерял достоинство… Самолично отказался от гордости… — голос его сорвался и затих, а рука дрогнула, оставляя на коже тонкий-тонкий порез. Его пальцы крупно задрожали, а из горла донёсся звук, больше напоминающий рык. Отголосок жизни — то ли мираж, то ли искра в самой глубине пепелища. — У меня не вышло перерезать себе глотку…       Целую вечность он гипнотизировал своё бледное, опутанное паутиной вен запястье, а потом сорвался:       — Что, снова не смогу?! — его загнанный, хриплый крик резанул Сугуру по живому, вызывая новый поток всхлипов. Годжо в бешенстве отшвырнул нож прочь от себя. Лезвие с противным звоном прокатилось по каменному полу и замерло у решётки. — Я настолько слаб, что даже убить себя не могу… — глухо простонал он и опустил голову. Медленно, словно барахтаясь в смоле, он отполз к стене и прижал колени к груди. Обратился живой статуей.       — Ты правильно поступил… правильно… спасибо, Сатору… — надрывно, сквозь слёзы, шептал Гето. — Я тебя люблю. Люблю, слышишь… — задыхаясь, повторял снова и снова, словно мантру, пытаясь сберечь рассудок. Чтобы чудовищное, всепоглощающее чувство вины хоть на мгновение прекратило рвать его душу. — Люблю… люблю… — чтобы в осколках настоящего, прорезая пальцы до крови, увидеть одетого в церемониальные одежды, вдохновенного и сияющего от счастья Сатору.