Предать нельзя любить

      Сатору мёртв. О нет, он не порезал себе вены — не оставил кровавых следов на камне — и технически оставался жив. Дышал. Сугуру часами вслушивался в тишину, выхватывая едва уловимые, прерывистые колебания воздуха. Он ловил каждый вздох, словно стоило ему потерять контроль — и Сатору перестанет дышать. И в некоторые — дурные, жуткие секунды — дыхание пропадало, и тогда Сугуру охватывал такой животный ужас, будто он верил: за гибелью души последует и плоть.       — Сатору, поговори со мной… — хрипло попросил он. Уже второй, третий, неизвестно какой по счёту час он пытался достучаться до принца. — Прошу… Сатору…       Но Сатору не отвечал ни на какие мольбы. Свернувшись калачиком у холодной стены, он остекленевшим, невидящим взглядом пялился в пол. Смотрел и не видел. Слушал, но не слышал.       — Я тебя умоляю, скажи хоть слово… — бесполезно. Пора было смириться. Всё тщетно. Сугуру собственными руками подписал им обоим смертный приговор.       «Глупец», — пронеслось в мыслях, но уже без прежней злости — лишь факт. За долгие часы чувство вины притупилось, затвердело, превратившись во что-то монолитное и тяжёлое — обречённое. Сугуру спас душу принца? Ха. Кажется, он её убил. Убил свою душу.       Потеряв счёт времени, смысл и самого себя — он плыл в вязкой апатии, ощущая полное опустошение. Даже шаги в отдалении он различил не сразу. Вначале подумал: послышалось, а потом, когда звук обрёл плотность, просто не нашёл в себе сил для эмоций. Две пары ног — быстро, суетливо — приближались к их камерам. Сомнений, кому они принадлежат, не возникало.       Первым из темноты вынырнул Мегуми. Тяжело дыша, запыхавшись, он взволнованно оглядел камеры — наткнулся взглядом на бесчувственную фигуру Сатору.       — Господин! — вскрикнул он, судорожно звеня массивной связкой ключей. Прямо за ним появился Юта. Он бросил на Сугуру напряжённый взгляд, а потом глухо, неожиданно безрадостно, отозвался:       — Мы вас освободим, — и оглянулся на Мегуми, который, проклиная всё на свете, пытался попасть ключом в проржавевшую скважину.       — Давай уже… — шипел он, нервно косясь на тёмный провал коридора, откуда в любой момент могла появиться стража.       — Выдохни и успокойся, — голос Сугуру звучал странно — ровно, почти безжизненно. Мегуми вздрогнул и обернулся. — Сейчас ты будущий принц, и чем бы ты ни занимался, ты имеешь на это право. Может, ты вообще выполняешь личный приказ Тодзи…       Но вместо того, чтобы прислушаться к совету, Мегуми вдруг напрягся. Он сжал губы и посмотрел на Юту, а когда тот непонимающе уставился в ответ, то отвёл взгляд. И, должно быть, Сугуру очень устал, раз сразу не понял очевидного: Юта ничего не знал о свадьбе.       — Что значит «будущий принц»? — растерянно спросил он, но никто не ответил. Мегуми, словно этот неудобный вопрос подстегнул его, наконец попал ключом в скважину, и замок со скрежетом поддался.       Мальчик ворвался в камеру, тут же позабыв обо всём на свете — упал на колени рядом с Сатору, испуганно оглядывая своего наставника.       — Вы ранены? Что он сделал? — воскликнул он, и его высокий, пронзительный голос пробудил Сатору ото сна. Принц удивлённо моргнул, а потом посмотрел на Мегуми.       — Что ты здесь делаешь? — сипло выдохнул он, хмурясь.       — Я пришёл вас спасти! — выпалил мальчик и, не теряя времени, принялся подбирать ключ от кандалов. — Мы вас не бросим!       С сухим щелчком оковы на ноге Сатору разжались. И принц как-то растерянно оглядел свою освобождённую лодыжку.       — Зачем ты так рискуешь? — отстранённо спросил он, до сих пор сидя на полу. — Лучше верни как было и уходи…       — Ключи, — позвал Юта. С удивительным спокойствием он отпер камеру и подошёл к Сугуру.       — Он тебя за это накажет… — продолжал Сатору. Он звучал скрипуче и монотонно, словно вместо него говорил дряхлый старик.       Мегуми понуро опустил голову и ссутулился — провинившийся щенок перед хозяином.       — Если вы меня презираете за ложь королю… — каждое его слово пропитывала такая концентрированная вина, что казалось, она могла посоревноваться с его собственной. — Презирайте. Но прошу, позвольте мне помочь вам…       Он аккуратно потянул наставника за одежду. Сатору не сопротивлялся, но и не помогал — словно тряпичная кукла сидел у стены. Освободившись из оков физически, он всё ещё оставался в них — ментально.       — Пойдёмте же, — Мегуми с большей настойчивостью потянул его за руку, но Годжо только покачал головой.       В ночь церемонии мальчишка остался жив, а потом попал в лапы Тодзи — как единственный, кто мог рассказать правду. Или исказить её. Именно поэтому Сугуру хотел его убить. Если бы не слова Мегуми, возможно, Сатору не объявили бы преступником… На мгновение он возненавидел мальчика — а потом осознал, как же жалко во всём обвинять ребёнка.       — Что случилось с принцем? — прошептал Юта. Мальчик сидел на корточках у ног Гето, возясь с тяжёлыми железными кандалами.       — Тодзи, — честно ответил Сугуру. Он смотрел на Сатору сквозь прутья решётки — и не узнавал его. Не видел того несгибаемого, смеющегося опасности в лицо человека. Перед ним было тело. Оболочка. Живой, дышащий труп, какие Сугуру видел в застенках пыточной. От боли и страха те теряли волю к жизни и молили закончить их муки. Годжо не умолял. Он только смотрел так же загнанно, не по-человечески.       — Скажите… господин Сугуру… — голос Юты упал до едва слышного шёпота. Он говорил так тихо, что Сугуру пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Если принц Сатору не приказывал убивать принцессу Утахиме, то… — мальчик запнулся и облизнул пересохшие губы.       — То — что? — по инерции переспросил Сугуру. Замок на ноге поддался, раскололся, точно скорлупа ореха. Гето, наконец свободный, медленно размял ноющий сустав и поднял на оруженосца вопрошающий взгляд.       — Вы убили её из ревности? — тоскливо закончил Юта. В его распахнутых, от природы широких глазах застыла пустота — ширма, за которой он пытался спрятать настоящие чувства. Мальчик никогда не был очень уж хорош в притворстве. А Гето, искушённый ложью, научился различать её так же легко, как различают запахи. Он заглянул за эту жалкую заслонку — и увидел тяжёлое-тяжёлое, железное, как те самые кандалы, презрение. Юта был в нём… разочарован.       — Я… — слова застряли в горле. Иррациональный, ничем не объяснимый страх сжал шею.       Уже три года Сугуру был наставником Юты. Он учил его держать меч, защищаться, разводить огонь, выживать там, где, казалось, это невозможно. Мальчик ловил каждое его слово, подражал любому жесту. Равнялся на него — ещё тогда, когда Сугуру старался быть примером для подражания. Он помнил в его глазах восхищение. А что теперь?       — Я не убивал её, — слова сорвались с губ прежде, чем Сугуру успел их обдумать. Он не понял, как вообще сказал это — и зачем. И почему от эмоций, затаившихся в глубине зрачков мальчика, ему стало так тошно и невыносимо стыдно. — Это Тодзи расправился с ней. Он хотел убить и Сатору… поэтому мы уехали… — выдохнул Гето, вспоминая, как вовремя король дал Тодзи указание проверить западный караул. Значит, в тот момент ублюдка никто не видел. Никто не мог сказать точно, что он делал.       И Сугуру, следуя совету принца, сказанному в кабаке: «В собственную ложь надо верить», — поверил. Представил: как в тёмном коридоре Тодзи набросился на Утахиме, зажал ей рот и перерезал горло, как ударил Сатору головой об стену… Сугуру едва успел его спасти.       — Юта… — в его глазах полыхнуло искреннее негодование. — Я бы никогда так не поступил. Никогда.       Мальчик ошеломлённо вздохнул.       — П-простите, — сконфуженно выдавил он, заливаясь краской от стыда. — Как я мог подумать, что это вы… это же было бы предательством… — Юта выглядел ужасно смущённым, но главное — он поверил. Почему-то этот факт — его вера — облегчил невыносимо тяжёлый груз на душе.       Сугуру медленно переступил порог своей камеры и посмотрел на противоположную. Мегуми неуверенно тянул Сатору вверх, не решаясь приложить силу, метался, не зная, что ему делать.       — Господин Сугуру, — он обернулся на звук шагов. — Принц не желает сбегать… Сделайте что-нибудь… Вы же одна душа… он должен вас послушать!       Мягко оттеснив Мегуми в сторону, Сугуру опустился на одно колено рядом с Сатору. Осторожно коснулся его плеча. Принц заторможенно поднял глаза — серые, пустынные поля — и тут же отшатнулся. На его лице появилось что-то сломленное и виноватое.       — Оставьте меня… — прохрипел он.       — Хочешь умереть здесь, в муках? — горько спросил Сугуру, не веря, что это происходит наяву. — Даже не попробуешь сбежать?       — Я не хочу никуда бежать, — Сатору говорил глухо, роняя слова, как камни в болото. — Дайте мне умереть дома, — и опустил голову ещё ниже, прижимаясь спиной к стене. Гето смотрел на это и чувствовал разъедающую нутро боль — словно открытую рану залили спиртом. Невыносимо от стылой горечи за собственные деяния, что привели их сюда. Но сильнее всего — от того, насколько в Сатору не осталось самого Сатору.       — Мне не важно, что сделал Махито. Сатору, прошу… — прохрипел Гето и вцепился в плечи принца. Встряхнул, пытаясь воскресить это мёртвое, лишённое воли тело. — Не сдавайся…       Его надежда рухнула в гробовом молчании. В Годжо не было искры. Словно клинок, разбитый ударом тяжёлого меча, он не представлял больше никакой угрозы. С отчётливой, горькой ясностью Сугуру осознал: Тодзи победил. Безоговорочно и полноценно.       Он обернулся к мальчикам совершенно разбитый, не зная, что сказать. Как перед ними оправдаться. Как оправдаться перед самим собой…       Мегуми смотрел на него с надеждой, словно принц был личной ответственностью Сугуру. Словно действительно считал, что тот всесилен и способен починить то, что уже сломлено.       — В замке, кроме вас двоих, ещё остались те, кому он может доверять? — спросил Гето. Собственный голос звучал измученно — даже война и смерть, следующая за ней, не вызывали в нём столько ужаса, сколько происходящее этой ночью.       Юта, с тревогой наблюдавший за всем этим, отозвался:       — Сёко сторожит выход наверху.       — Хорошо, — кивнул Сугуру, чувствуя, как где-то глубоко внутри теплеет. — Вам нужно найти укромное место. В катакомбах, в городе — не важно. Спрячьте его там, где никто не подумает искать.       — В замке, — вдруг предложил Мегуми. — Все посчитают, что он сбежал — и не станут искать внутри.       От приятного удивления Сугуру вскинул брови. В словах Мегуми таилось зерно истины. Для тринадцатилетки он был не по годам умен.       — Значит в замке… — на ватных ногах Гето вышел из камеры. Непослушными пальцами вытянул ключи из рук Юты и направился к противоположной решётке, где только что сидел сам. — Забирайте его и уходите.       — А вы? — взволнованно спросил Юта. С полным равнодушием Сугуру шагнул в камеру и закрыл за собой решётку. Щёлкнул замок.       — А я… — он тяжело вздохнул, посмотрев на массивные кандалы. — Я стану предателем.

***

      Рассвет пришёл в подземелье незаметно. Не зная ни часов, ни дней, Сугуру сидел на полу, уперев локти в колени — и смотрел в одну точку. Время текло противно медленно, словно грязная, болотная жижа. Сначала секунды тянулись вечность, а потом рывком пролетели часы, оставляя только головную боль и раздражение. Гето не мог ни спать, ни бодрствовать — сидел в тяжёлой дреме, наблюдая, как на факеле мечется огонь. Пламя вздрагивало от каждого дуновения ветра — от его собственных вздохов. И в этом огне, что когда-то родил его дом и создал семью Гето, он не видел ничего. До одури, до боли в груди хотелось разглядеть там Сатору. Пусть с Утахиме, пусть улыбающимся не ему — просто увидеть живого, прежнего Сатору. Однако в пламени он находил лишь пламя.       Из вязкого и подавленного состояния его вырвал до тошноты знакомый звук шагов.       Тодзи появился в поле зрения, первым делом обратив внимание на камеру Сатору. Вначале, видно, он собирался что-то сказать, а потом понял, что некому. Лицо его помрачнело и ожесточилось. С клацаньем железных зубов наружу вылезла волчья натура. Фушигуро по-звериному рыкнул, оскалился и перевёл взгляд уже на Сугуру. Он не успел скрыть искреннего удивления — на мгновение его глаза выдали всё.       — Где он? — подавив эмоции, сухо и по-военному строго спросил Тодзи. В воздухе повеяло свежей кровью — предчувствие нехорошего.       — Сбежал, — словно горькое снадобье выплюнул Сугуру. С вызовом он уставился на наставника, пытаясь переиграть самого Гроссмейстера.       — Без тебя? — насмешливо изогнул бровь Тодзи.       — Как видите, — криво усмехнулся Сугуру, дёрнул ногой — и цепи зазвенели. — Я не смог простить его за измену. А он не смог простить за измену меня.       Тодзи прищурился, гипнотизируя Сугуру тяжёлым, рвущим плоть взглядом. Гето нутром чувствовал, как шершавые пальцы, сминая кишки, погружаются в него в поисках ответов.       — И ты просишь меня в это поверить? — хохотнул Тодзи. — Сатору, с которым вы связали души, взял и бросил тебя? — он покачал головой. Но, несмотря на это, Гето чувствовал его сомнение. Поэтому презрительно сморщился.       — Я ничего не прошу… Сатору меня бросил именно из-за вас. Он мог меня освободить — но решил, что не доверяет. Я же предатель… — он прикрыл глаза, разочарованно вздохнул и откинул голову назад, ударившись затылком о камень. Сугуру вспомнил пронзённую насквозь ладонь и холодный, лишённый заботы взгляд человека, которого он любил больше жизни. Сатору его бросил. И сейчас, чтобы Тодзи поверил, Гето вытащил эту боль на свет.       — А ты не предатель? — мрачно спросил Тодзи. В голосе, точно горсть золота, зазвенели угрожающие нотки — предвестники скорых мучений. Сугуру застыл на краю бездны.       — Я — тот, кто желал Сатору всего, — он горько хмыкнул. — И тот, кого он бросил, как отслужившую вещь. Как ненужный балласт. Я тот, кто больше не знает, кто друг, а кто враг. Предатель ли я? — и посмотрел Тодзи в глаза. — Это вы король. Вам решать…       Годы на службе у Тодзи научили Сугуру не только убивать да пытать. Они открыли ему глаза на некоторые особенности человеческого разума. Гето знал: физическая боль развязывает не язык, а воображение. И ещё: люди верят тем, кто говорит им то, что они хотят слышать.       Произнесённые слова легли на манию величия Тодзи, словно разогретое масло на ломоть хлеба. Гето признал его власть. Его право судить. Насытил наставника лестью, от чего тот довольно фыркнул.       — Тогда кто его отпустил? — его голос стал вкрадчивым, притворно ласковым.       — Я не разглядел, — Сугуру досадливо пожал плечами. — Они прятали лица. Должно быть, кто-то из стражи или прислуги решил прийти на помощь…       — Ложь, — обрубил Тодзи, как рубят голову. Чувство опасности с новой силой окатило Сугуру, и он нахмурился, заставляя себя не отводить взгляд.       — На них были плащи. Трое. Я понятия не имею…       — При них были мечи? — Тодзи подался вперёд.       — Ну… да, — выдохнул Сугуру, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Громко. Слишком громко. Казалось, Фушигуро услышит — и сразу раскусит его ложь. Или кровь прильёт к лицу, рука дрогнет, он не сможет отыграть правдоподобно — любая, даже крошечная ошибка могла стать последней в его жизни.       — Какие? — наседал Фушигуро.       — Обычные, — Гето замялся, словно пытаясь вспомнить. — Стальные. Такие как у всей стражи…       — Что было на эфесе?       — Шайба на навершии! Всё как обычно… — вспылил Сугуру.       — Лиц ты не разглядел, но шайбу запомнил… Может, это люди Масамичи? — Тодзи пожевал губу. — У них на навершии круглый символ солнца. — Его глаза хищно блеснули. — Они предатели, Сугуру? Их стоит казнить? Или вначале запытать? — Тодзи говорил всё быстрее, и Гето с трудом успевал цепляться за смысл.       — Тодзи, я не уверен, что это они… — Сугуру до крови закусил щеку, лишь бы не выдать себя. — Не делайте поспешных выводов, — напряжение внутри росло, распирало — требовало выхода — он держался из последних сил.       — Но ты не отрицаешь, что это могут быть они, — надавил Фушигуро. Гето раскрыл рот, но не нашёл слов — только обессиленно развёл руками и едва успел прикусить язык. Его губы высохли, в горле пересохло, а по виску стекла жирная капля пота. Словно Сугуру сидел не в каменном мешке, а под палящим южным солнцем. — Ладно, — усмехнулся Тодзи и оттолкнулся от решётки. — Трое. Почему их трое, Сугуру?       — Что? — он растерялся. За нелепым на первый взгляд вопросом Тодзи скрывалась то ли насмешка, то ли тонкий расчёт. Сугуру никак не мог понять: его допрашивают или издеваются.       — Зачем трём мужчинам спускаться сюда целой толпой? — Тодзи подбросил связку ключей и поймал. — Чтобы освободить Годжо — хватило бы одного. Максимум двоих. Зачем третий?       — Тодзи, я не знаю, — устало вздохнул Сугуру. От каверзных вопросов начала гудеть голова. Чтобы пытать, Тодзи даже не нужна была пыточная. — Этот набег устроил не я.       — А если включить голову? Может, они были слабаками и так надеялись отбиться числом? А может, трусами, которые боялись ходить по одному? А может, ты выдумал это, не подумав…       — Может, у них не было времени на планирование, — возразил Сугуру. — С чего вы взяли, что в критической ситуации любой примет верное, рациональное решение?       — Не любой, — усмехнулся Тодзи. Склонив голову набок, он сжал в пальцах ключи и выжидающе уставился на Сугуру. И Гето понял: это та самая критическая ситуация. Другого шанса не будет. Мерзко — ну и пусть. Предательство — ну и ладно. Всё рушится, и Сугуру будет похоронен под обломками собственных принципов.       — Мегуми, — выдохнул он. — Ребёнок не ведает, что творит, поэтому я не хотел… — и замолчал, ощущая, как острый взгляд разрезает его череп. Тодзи не сказал ни слова. С каждой секундой молчание становилось тяжелее. Неизвестность поджирала изнутри. Может, Гето просчитался — и стоило соврать. Он бы не подставил Мегуми. Ему нужно было найти иной путь… И вдруг Тодзи отмер — со страшным рёвом ударил кулаком в стену.       — Хватило же смелости, мелкий паршивец, — прорычал он. — Шкуру спущу… Он со всей силы швырнул в Сугуру ключи. Металл сверкнул в свете факелов — Гето на рефлексе словил связку и поморщился от боли. Острые грани впились ему в подушечки пальцев.       — Не будьте с ним слишком жестоки, — осторожно произнёс Сугуру, уже во второй раз освобождаясь от кандалов. Тишина, наступившая после его слов, была красноречивее любых угроз. Он ходил по лезвию ножа, а каждое слово и движение сейчас рассматривались как под толстой линзой. — Мальчик не виноват в своей привязанности. Годжо умеет влюбить в себя, а потом использовать. Мне ли не знать…       В ответ Фушигуро одарил его таким пронзительным и кровавым взглядом, что Сугуру стало не по себе. Что-то тяжёлое и злое билось в этой синеве — куда более эмоциональное и личное, чем вообще можно было ожидать.       — Что ж, — Тодзи отвернулся, пряча лицо, — он будет разочарован. Несколько часов на твердом камне не прошли даром — тело затекло, ныло, отказывалось слушаться. Боль была терпимой, почти что мизерной, но всё равно гадкой. Сугуру потянулся, хрустнул шеей и расправил плечи.       — Будет. Сатору остался один — без союзников и поддержки. С таким раскладом он ничего не добьётся, — сказал он, благодаря Фушигуро, что тот отвернулся и не видит его лица. Как было бы замечательно сейчас воткнуть нож ему прямо в сердце.       — Живой наследник — всегда угроза, — сухо отозвался Тодзи. — Хочешь доказать свою преданность мне? Найди Сатору и убей, — проверка была такой очевидной, что Гето даже удивился такой прямолинейности.       — Я не могу его ни самостоятельно убить, ни отдать приказ, — Сугуру вставил ключ в замок и провернул подгнивший механизм. — Наши души всё ещё связаны. Массивный замок сорвался с решётки и с глухим стуком упал на камень. Он толкнул дверь и встал рядом с Тодзи. — Но я могу приказать найти его, а в случае сопротивления — уже убить.       — Нашёл-таки лазейку, — Тодзи одобрительно усмехнулся. — Мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужен результат: его белобрысая голова на моём столе.       — Я вас понял, — кивнул Сугуру. Они двинулись к выходу в неуютном молчании. В компании Тодзи оно всегда казалось жутким, будто его вели на плаху. — Если Мегуми объявится, я знаю, как вы можете его наказать, — бросил Гето, не решаясь искать причины своих спонтанных порывов.       Тодзи замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Обернулся, но ничего не сказал, призывая продолжить.       — Когда-то я просил отдать Мегуми мне в оруженосцы, — Сугуру почувствовал, как руки начинают потеть. — Но Сатору сказал, что я буду с ним жесток, и отказал. Я мог бы стать его наставником.       — И в чём же тут наказание? — Тодзи скривился. — Ты меня разочаровываешь, Сугуру.       — Мальчик ненавидит меня не меньше, чем вас. Но наставник — это не отец. Меня он не сможет избегать, как вас. Не причиняйте ему боль сами — позвольте это мне, — Сугуру криво, по-волчьи оскалился, пародируя улыбку Тодзи.       — У тебя уже есть щенок, — не впечатлился Фушигуро и ускорил шаг, так что Гето пришлось раздражённо выдохнуть и прибавить ходу.       — Но у Сира Яги два ученика, — не сдавался Сугуру. — Я могу тренировать обоих! — Минуя витиеватые, извилистые коридоры и громадные галереи, они поднимались всё выше. Первые лучи солнца коснулись бледного, измождённого лица Сугуру. Он едва не врезался в Тодзи, когда тот резко остановился.       — Если мой сын окажется настолько глуп, чтобы после предательства вернуться в замок… — его суровый, не терпящий пререканий тон обжёг холодом. Сугуру замер — точно его приморозило. — То его обучением займусь лично я, — Тодзи замолчал, давая словам осесть. А потом добавил, будто бросая объедки со стола: — Но раз тебе так неймётся его наказать — ты получишь своё. Я назначаю тебя его личным рыцарем и защитником… Найди мальчишку. Может, тебе повезёт — убьёшь двух зайцев одним выстрелом, — он перевёл внимательный взгляд на просыпающийся город, словно надеялся разглядеть беглецов прямо отсюда. Сугуру город не волновал. Он смотрел на выплывающее из тени золотое солнце.       — Сделаю всё от меня зависящее, — безразлично ответил Сугуру. Гето переступил черту под светом холодной луны. А теперь пожинал плоды под лучами её горячего, огненного брата. Он больше не хотел верить в богов. И следовать их воле — тоже.

***

      Несколько пузырчатых, влажных ожогов на груди, зелёная вереница синяков от ног до шеи и полубезумный взгляд, устремлённый в пол. Сугуру болезненно благодарен Мегуми за то, что тому хватило духу раздеться самому. И Гето не пришлось, давясь от отвращения, стягивать с ребёнка одежду.       — Мы должны создать видимость, — выдохнул он, помассировав переносицу. — Если я отпущу тебя просто так, он ни за что не поверит.       Кого он убеждал? Мальчика — или самого себя?       — Делайте, что требуется, — глухо выдавил Мегуми и нервно повёл головой. Сугуру знал этот жест. Знал, что его вызывало. С гладкого, покатого камня каждые несколько секунд срывалась капля воды — и падала вниз в лужу с гулким, мерзким звуком. Кап. Кап. Бесконечно и монотонно. Ещё одна изощрённая пытка — символ боли, страха и одиночества. Мальчик уже познал главный талант отца — он нервничал от самого звука, заранее ожидая боли.       Гето казалось, будто пытают не Мегуми, а его самого. Тошнота бурлила у корня языка — он сглатывал спазмы, давясь желчью. Ему хотелось сказать мальчишке что-нибудь ободряющее. Много чего хотелось. Но Сугуру просто сжимал зубы и делал то, что должен. Он почти не трогал Мегуми — хватало звуков, темноты и вопросов, которые он, как одержимый, повторял снова и снова. Он профессионально запугивал ребёнка без единого прикосновения, доводя его до предела. На пятый час Мегуми судорожно задергал связанными руками, стирая кожу в кровь, и запричитал:       — Хватит… Хватит! Я больше не могу… не могу больше…       Сугуру устало, разбито провёл по лицу, словно пытаясь собрать себя по кусочкам — удержать желудочный сок внутри тела.       — Сколько ты продержался в прошлый раз? — он прислонился к стене и откинул голову, глядя в чёрный потолок.       — Какая разница? — голос мальчика сорвался. Его нервы не выдержали. — Зачем вы это делаете? Зачем вы сказали ему, что это был я? Вы мне мстите?! Из-за той лжи?! Но вы же тоже лжёте! — он дёрнулся, пытаясь вырваться, но верёвки только глубже врезались в кожу. — Мой отец не убивал Утахиме! Это были вы! Вы… — и сбился, будто сам испугался своих слов. Сугуру оттолкнулся от стены и шагнул вперёд. Каблуки глухо застучали по камню — каждый отдавался в тишине как удар. Всё ближе. И ближе. Вплотную. Мегуми испуганно вздохнул и попытался сжаться, но с натянутыми в разные стороны руками это не представлялось возможным. — Нет. Нет. Нет… — запричитал он и зажмурился — видно, ожидая избиений.       — Мы с тобой, — прошипел Гето, нависая над ребёнком чёрной тенью, — не враги. — И глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. — Думаешь, мне нравится пугать тебя? Делать тебе больно? Думаешь, нравится прислуживать этому уроду — твоему папаше? Мне нужно было найти виновного, иначе нас всех раскрыли бы! — и со словами утекла последняя уверенность в сказанном. Сугуру резко отстранился, отворачиваясь к крошечному, зарешеченному окошку под потолком, и закрыл рот ладонью, царапая ногтями щёки. Собственные слова и решения мёртвым грузом висели на его плечах, сгибая к земле. Едва шевеля губами, он зашептал: — Я ненавижу только самого себя. Каждое чёртово мгновение я проклинаю собственную жадность. Всё это происходит по моей вине… Потому что я решил, что убийством Утахиме спасу его душу… Но я просто не хотел делить Сатору ни с кем больше… — его голос смешался с шелестом ветра и стуком воды. Он замолчал, ожидая справедливого гнева, оскорблений… всего того, что он заслужил. И через долгие, тяжёлые секунды мальчик ответил.       — Три дня, — просипел Мегуми. — Дольше не смог продержаться. Они запрещали мне даже спать…       — Я не буду запрещать тебе спать, — как можно мягче произнёс Сугуру. Он отошёл к стеллажу с инструментами и с тоской взял с полки толстые щипцы. Тодзи любил их использовать для ожогов.       К исходу второго дня Мегуми начал откровенно его бояться. Слова потеряли силу — тело мальчика реагировало отдельно от разума. Гето знал: то, что он делает, — ничто по сравнению с пытками Тодзи. Но Мегуми всё равно дрожал. Сугуру уже думал наконец закончить этот спектакль, оставив пару синяков, несколько царапин и измождённый, затравленный вид, когда у него появился первый и главный зритель. Тодзи пришёл посмотреть на представление прямо после нервного срыва Мегуми. Фушигуро — бывший наставник, новый король и самый ненавистный человек во всём белом свете — вальяжно стоял у стены, с искренним, почти жутким интересом разглядывая своего сына.       — Ты плохо постарался, — упрекнул он.       — Он и так всё рассказал, — бросил Сугуру, приводя комнату в порядок. Тодзи педант — иголочка к иголочке, скальпель к скальпелю. Он замечал каждую неправильно положенную вещь, каждый лишний звук и каждую фальшивую ноту.       — Правда? — словно прочитав мысли, насмешливо протянул он. — Если у него были силы плакать, то и соврать найдутся. Да, Мегуми?       Мальчик едва заметно вздрогнул и отвернул блестящее от засохших слёз лицо. Всего час назад у него началась внезапная, неконтролируемая истерика — Сугуру с грохотом уронил на пол железяку, и этот звук спровоцировал совершенно непропорциональную реакцию.       — Ему незачем врать, — пожал плечами Гето. С деланным равнодушием он продолжил: — Годжо уехал на Северо-Запад. Много лесов и лунных детей — есть где затеряться в толпе. Не исключено, что он попросит помощи лично у дома Инумаки.       — И это всё? — Тодзи приподнял брови и наклонился вперёд, высматривая в полуголом силуэте сына что-то, известное только ему одному.       — Вы верите, что у опального принца, потерявшего накануне всё, что он имел, мог быть план? — Сугуру вложил в голос всю насмешку, на которую только был способен.       — Сугуру, ты что, совсем тупой? — неожиданно зло рыкнул Тодзи. — Если он здесь, то Сатору — в городе, — и внутри всё похолодело. Сугуру едва сохранил внешнее спокойствие — ни один мускул не дрогнул — он продолжил медленно раскладывать инструменты по своим местам. — Иначе он бы забрал…       — Принц сказал, что я буду мешаться под ногами, — внезапно, хрипло выдавил Мегуми. Тодзи замолчал на полуслове, возвращая внимание на сына. Весь его интерес, вся опасная звериная внимательность теперь принадлежали одному мальчишке.       — Что ты там вякнул? — Тодзи рванул к Мегуми, точно гончая, и застыл так близко, что мальчик мог почувствовать его дыхание кожей. Сугуру снова затошнило. В этой комнате, пропитанной кровью и страхом, Тодзи видел не личностей, а куски мяса — полезные и мёртвые.       — Я хотел последовать за ним, — Мегуми сглотнул, стойко игнорируя близость отца. — Но оруженосец из меня никудышный. Сражаться не умею. Погибну в первой же битве, — он перевёл дыхание. — Ради моего же блага…       Сугуру оставалось лишь восхищаться тем, как гладко эта ложь слетела с языка мальчика. Так естественно, будто он всю жизнь только и делал, что врал отцу. Мегуми оказался куда прочнее, чем Гето предполагал. Тодзи фыркнул. Поверил. Или захотел поверить.       — Ради него ты отдал всё, что у тебя было, — задумчиво протянул Тодзи, — а он отказался от тебя, — он покачал головой, и вся прежняя насмешливость вмиг улетучилась. — Должно быть, тебе очень обидно, — со странной, не свойственной ему лаской, Тодзи подцепил пальцами подбородок сына и, приподняв, заглянул в широкие, мутные от тревоги глаза. А потом по-родительски наставительно произнёс: — Но дело не в тебе, Мегуми. Годжо все такие…       От такой неожиданной поддержки опешили и Мегуми, и Сугуру. Мальчик непонимающе нахмурился, глядя на отца, будто увидел его в первый раз. Но Тодзи уже прикрыл лавочку неслыханной милости. На место вернулись суровая выправка и острый взгляд, препарирующий каждое слово.       — Отпусти Мегуми и напиши письмо Инумаки, — приказал Тодзи, поворачиваясь к Сугуру. — Пусть выдадут Сатору Годжо — живым или мёртвым. В противном случае я расценю это как измену.       С этими словами Тодзи направился к выходу.       — А если Годжо не попросит у них помощи? — отрешённо, словно последние дни выморозили из него чувство справедливости, спросил Сугуру. Фушигуро остановился у двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Тогда их кровь будет на твоей совести, — дверь с грохотом захлопнулась. За маской ледяного спокойствия что-то оглушительно треснуло. Сугуру медленно, задерживая комья воздуха в горле, вдохнул.       — Инумаки — древнейший род. Белая сова — вторая семья Луны. Если он тронет их, то начнётся гражданская война… — забормотал он. Мегуми молчал. Только истерично вздохнул, когда Сугуру пришлось коснуться его руки, чтобы перерезать верёвки.       — Вы беспокоитесь не о той войне, — Мегуми, морщась, потёр содранные запястья. — Мир между Западом и Севером расторгнут. Я видел письмо. Они требуют выдать убийцу Утахиме.       — Считаешь, он отдаст меня Западу? — Сугуру нахмурился.       — Конечно, нет, — огрызнулся Мегуми, одарив Сугуру взглядом, будто тот сморозил несусветную глупость. — Вы же ему как сын, — он резко, небрежно натянул рубаху и взъерошил волосы, словно стараясь как можно меньше походить на отца. — Мы все обречены, — его детский голос жутко исказился под тяжестью тона. За последние полгода мальчик вытянулся на добрые полфута. Его голос охрип и начал ломаться. Мегуми только ступал на путь мужчины — встречал расцвет пубертата. Он был ребёнком, которого заставили стать взрослым.       — Не говори так, — вздохнул Сугуру. — Сатору… Наш принц вернётся и всё исправит, — он вложил в голос всю уверенность, что в нём была, но у мальчика, кажется, выработался иммунитет ко лжи.       — Господин Гето… — напряжённо начал он, но осёкся и глухо произнёс: — Надеюсь, вы правы. — Всё настолько плохо? — голос дрогнул. Мегуми бросил на него измученный взгляд.       — Принц выглядит так, будто при смерти. Сёко говорит, что не узнаёт его. Я тоже…       — Сатору потерял отца, а следом и всё королевство всего несколько дней назад. Его трудно винить в плохом настроении, — Сугуру постарался звучать ободряюще, но лицо мальчишки исказилось только сильнее.       — Вы просто не видели! — воскликнул Мегуми. — В подземелье он хотя бы разговаривал, а без вас он всё время молчит. Ничего не ест, даже с койки не встаёт — только смотрит в потолок, как тяжело больной!       Корень страха Мегуми крылся в его детстве. Госпожа Фушигуро умерла от страшной хвори, когда он был ещё совсем ребёнком. Говорят, в последние месяцы она даже не вставала с постели. Обессиленная настолько, что не могла есть. Заранее — не живая.       — Я приду, как только смогу, — пообещал Сугуру. — И… — язык потяжелел. Он хотел сказать «не отчаивайся», но не смог и выдавил фальшивое: — Он придёт в себя. Сатору сильный. Он справится.       Мегуми кивнул. Сделал вид, что поверил. Быть может, даже попытался убедить себя, что всё будет хорошо. Тишина затянулась, стала вязкой и душной.       — Тебе нужно в лазарет, — наконец сказал Гето.       — А вы не пойдёте? — лишь тень удивления скользнула в его голосе. Мальчик, может, и был стойким, но оставался ребёнком. Он устал — а моральная усталость губительна не меньше физической.       — Слишком опасно, — ответил Сугуру. Он кожей чувствовал слежку — постоянную и вездесущую. Его положение было шатким — дай только повод, и Тодзи загрызет и его, и всех, кто с ним связан. Прежний наставник оставался к нему добр только на словах. — Мне отправить за Ютой или сам дойдёшь?       — Сам, — процедил мальчик. — Он меня ненавидит.       В то утро, когда Тодзи спустился в подземелье, он помиловал Сугуру, а после раскрыл последнюю волю покойного короля Годжо. В самом начале речи Гето видел тёмную макушку Юты где-то в первых рядах, а под конец потерял. Он хотел поговорить с мальчиком, но так и не нашёл его. И вот уже три дня не видел своего оруженосца.       — Ты преувеличиваешь, — снисходительно протянул Сугуру. — Юта — добрейший мальчик из всех оруженосцев при дворе.       Но Мегуми качнул головой, словно был не согласен. Словно Сугуру не знал своего же оруженосца.       — Он такой только пока дело не касается принцессы, — сухо, колюче ответил мальчик и шагнул в темноту. Скрылся в мрачных коридорах замка, будто его здесь и не было. Сугуру остался один. Полумрак стал ему близким другом — и заклятым врагом. А отчаяние, въевшееся в стены, прильнуло к груди. Он зажмурился — но реальность не исчезла. С потолка, словно издеваясь, мерно капала вода. Кап. Кап. Кап.