Предать нельзя любить

      В следующие месяцы дни потянулись бесконечной, невыносимой вереницей. Каждое мгновение обжигало лёгкие, и Сугуру казалось, что дышать становится всё труднее. В груди поселилась тяжесть, избавления от которой не существовало.       Наступил ноябрь, и деревья потеряли свою окраску. Ветви, сбросившие листву, напоминали высохшие, костлявые ладони мертвеца. Под натиском зимних ветров они шатались из стороны в сторону, тыкая пальцами в живых, словно насмехаясь над ними. Каждое существо, будь то птица, зверь или человек, чувствовало: приближалась зима, и первые морозы тонкой коркой инея уже осели на стенах замка.       Этот год принес в разы меньше урожая, чем прошлый. К несчастью для Севера, Сатору оказался прозорлив. Голод грозил скосить их королевство с белого света. И сумел бы, не принеси Север кровавой жертвы.       Осталось лишь облегчение. Война, которой они так боялись, не случилась. Летом Фушигуро лично встретился с королем Йори. Сугуру не присутствовал на переговорах, но впоследствии узнал: был заключен новый мирный договор, а наследного принца признали единственным виновным. Запад потребовал выдать его голову вместе с телом Утахиме, но не получил ни одного, ни другого. Принцесса уже вошла в род Годжо и принадлежала династии барсов. Её домом признали Север, а потому похоронили в крипте под замком. Запад мог сколько угодно свирепствовать и бесноваться, но традиции оставались традициями. Поэтому король Йори согласился на заложника. Маленькая принцесса Май — сестра-близняшка Маки — стала гарантией мира. Без единого сожаления Тодзи отдал малышку на растерзание, словно речь шла не о жизни принцессы, а о мешке овса. Но так, в сущности, и было.       Этот мир, доставшийся неоправданно высокой ценой, обеспечил Северу торговлю и шанс на выживание. Тодзи был жестоким, но грамотным правителем. Он сторговался на минимальные в их реалиях пошлины и навел порядок в провинциях. Под его рукой в города пришёл покой — народ принял новый порядок, подчиняясь королю, который устраивал показательные казни за любое, даже самое незначительное преступление. Мужчина ли то был, женщина или даже ребенок — неважно. Закону стало безразлично, кто ты. Тодзи, крепко схватив королевство за горло, поднимал его с колен, плюнув на любую мораль. Сугуру наблюдал за этим с первых рядов и ужасался. Однако не мог отрицать действенности его методов.       Всё случилось, как он и предполагал. Этим безрадостным, серым утром прилетела птица с письмом: принцесса Май была зверски убита в собственных покоях. Сугуру пытался выбросить из головы ужасные мысли о последних минутах её жизни. Была ли она обесче… Острый наконечник меча пронёсся в сантиметре от его лица — в последнее время Гето постоянно витал в облаках.       — Чёрт, простите, — выдохнул Юта, от удивления опуская оружие.       — Ничего, — мгновенно пришёл в себя Сугуру. — Это был хороший удар. Ты мог меня убить. Гордись этим.       Но мальчишка на похвалу даже не улыбнулся, только кивнул, стирая со лба пот. За эти месяцы он сильно вырос. Мускулы обрели плотность и округлились. Его фигура раздалась вширь, опасно натягивая на плечах старые рубахи. Не щадя себя, подросток тренировался без малого целыми днями напролет. Если Сугуру не находил его в лазарете или библиотеке, то точно знал — он на тренировочном поле.       — На сегодня закончим, — выдохнул Сугуру, устало прикрывая глаза. Пришедшая с Запада новость давила своей неизбежностью. Ему было страшно представить реакцию Сатору…       — Но мы только начали! — возмутился мальчишка. Они бились уже час — когда-то Юте этого хватало сполна.       — Иди потренируйся с Тоге. Ему будет полезно отвлечься… — предложил Сугуру, глотнув из фляги настолько холодную воду, что свело зубы. Он замечал, что Инумаки всё реже практиковался с мечом. Последние недели почти всё время мальчик проводил в зале скорби. Обычно один, но бывало — и, что удивляло Сугуру больше всего, — в компании Тодзи. — Или с Пандой. В конце концов, позови Норитоши.       — Тоге не хочет тренироваться, а Панду и Норитоши я побеждаю за минуту! — возмущённо воскликнул Юта.       — И кто в этом виноват? — хмыкнул Сугуру. Скачок мастерства Юты произошёл настолько внезапно, что остальные не поспевали за ним.       — Но вы сами говорили, что нужно спарринговаться с теми, у кого больше опыта! — продолжал настаивать Юта. — Я хочу стать сильнее!       — Юта, я всё сказал. Мы закончили, — с нажимом повторил Сугуру, не желая вступать в спор. Вместе с силой к мальчику пришла уверенность в самом себе, иногда граничащая с откровенной наглостью. Было ли это скрытым желанием получить наказание или юношеским максимализмом, но Юта начал всё чаще перечить Гето.       — Вы просто боитесь мне проиграть, — выплюнул мальчик и раздражённо всадил меч в ножны. И ведь снова провоцировал… Сугуру, раскусив этот нехитрый план, не собирался давать мальчишке желаемое.       — Хватит вести себя как капризная девчонка, — бросил он, отворачиваясь к выходу с тренировочного поля. — Лучше помоги отцу в лазарете. Ты там почти не появляешься…       — Я не хочу быть лекарем! — донёсся из-за спины сердитый голос Юты. — Я буду рыцарем, как вы!       — Тогда прекращай спорить и делай, как велят, — обернувшись, рявкнул Сугуру и смерил оруженосца раздражённым взглядом. — Неровен час, мне это надоест, и — плакала твоя мечта… — угроза прозвучала откровенно фальшиво, но мальчик все равно понуро опустил глаза — и, против воли, под сердцем затянуло. — Раз не хочешь в лазарет, то иди в библиотеку. Почитай житие великих рыцарей, может, научишься чему… — мягче, чем ему хотелось бы, сказал Сугуру.       — Я не пойду в библиотеку, — недовольно выдохнул Юта, когда Гето уже стоял у ворот. — Там Мегуми… — добавил мальчишка, словно это был самый веский аргумент, и поплёлся следом.       Мало было Сатору, который до сих пор пластом лежал на кровати, притворяясь мертвецом! В ежедневном рационе проблем появилось новое «блюдо» — своенравные подростки. Мир Сугуру Гето превратился в какой-то слезливый спектакль с второсортными актерами.       — И что с того? — вспылил Сугуру. — Он тебя обижает? Задирает за статус? Нет, он и сам не рад собственному положению! — Гето начал по-настоящему заводиться. Мегуми делал всё, чтобы не пересекаться с Ютой, а Юта как мог избегал Мегуми. С одинаковым упрямством мальчишки избегали друг друга, словно влюблённые, отрицающие свои чувства. Он как-то пошутил об этом при Юте — пацан обиделся и целую неделю молчал. Благое было время! Жаль кончилось. Сугуру продолжил: — Вы в одной лодке. Могли бы стать друзьями!       — Ничего мы не в одной лодке! — резко воскликнул Юта, следуя по пятам. Начав преследование, мальчик не отставал ни на шаг. — Я не буду с ним дружить…       — Прекращай завидовать и начинай пользоваться, — огрызнулся Гето. — Я уже говорил: он твоя лучшая возможность переписываться с Маки. Но нет, ты сам не хочешь! Поразительная гордость для такого…       — Отброса, как я? — нагло перебил Юта. В его голосе злость и горечь смешались в единую гремучую смесь. Из-за этой горячности он и перестал появляться в лазарете. Именно после того дня, когда во время очередной ссоры отец вдруг схватился за сердце. Секо рассказывала, что Юта, ослепленный яростью, сначала даже не заметил. А когда всё понял, то испугался и сбежал. Он так и не попросил у отца прощения.       — Я собирался сказать: для такого влюблённого идиота, как ты… — с негодованием закончил Сугуру. — Но твой вариант мне нравится гораздо больше! — откровенное раздражение легло на язык. — Безродный, отброс, оборванец… Какими словами еще ты оправдываешь собственную трусость?       Мальчик тут же обиженно надулся, хмуро уставившись себе под ноги. Как Сугуру и хотел, он наконец замолчал.       — Юта… — вздохнул Гето. Разговоры по душам с подростками не входят в его обязанности. Так, спрашивается, какого чёрта?       — Я с ним поговорю, — выдавил мальчишка с таким нежеланием, словно делал огромное одолжение самому Сугуру. Так и не скажешь, что по ночам он плачет в подушку от тоски по принцессе.       — Вот прямо сейчас и поговори, — настойчиво указал Сугуру, надеясь, что мальчик наконец отвяжется. — Иди уже, — он кивнул на лестницу, рядом с которой они только что прошли. — Мало у меня забот, еще твои беды выслушивать! — но в голове не было реального укора. Только бесконечная усталость, преследующая его наравне с Ютой. Разве что мальчика можно было отослать, а это тяжелое чувство никуда не уходило.       — Спасибо, что слушаете, — робко раздалось позади. Мальчик остановился, глядя на лестницу, словно на заклятого врага.       Гето ничего не ответил, лишь ускорив шаг. Может, если он убежит, Юта не станет его догонять? Может, и усталость останется позади? Исчезнет свербящее под кожей чувство слежки? Май останется жива? У Мегуми прекратят появляться новые синяки и шрамы? А Сатору улыбнется, как прежде… Ну и жалким же стал Сугуру.

***

      Весь конец лета и осень прошли за фальшивыми, демонстративными поисками Сатору. Для Тодзи поимка принца осталась животрепещущей, навязчивой мечтой. После предположения Сугуру и покушения на Мегуми он направил свой взор на земли Инумаки. Огромные, дремучие леса, где взгляд богов ощущался на голой коже. Когда-то очень давно туда бежали предки Годжо — ещё не имеющие имён и власти — белокурые дети Луны. За десятки поколений они расселились на сотни миль, создав независимые поселения и города. До объединения Севера ещё было далеко — и тогда среди этих многовековых елей и проклюнулся росток дома Инумаки. Белая сова — абсолютный хищник — она поглотила зайцев-беляков, ледяных горностаев и ввязалась в войну со снежными барсами. Летописи тех годов повествуют кровавую историю о союзе Короля Инумаки и принцессы Годжо, что закончился предательством и породил бесконечную войну, что едва не погубила оба дома.       В юности Сугуру — в том возрасте, когда сидеть на одном месте физически тяжело — Фушигуро нередко заставлял его читать монотонные летописи. Правда, проверять, что там мальчишка прочитал, а что нет, Фушигуро было в тягость. А потому Сугуру делал вид прилежного ученика, пока в действительности грезил о деревянном мече и друге… И то, и другое у него было. Только если за обучением Сугуру следили кое-как, то Сатору, как принц, отсиживал за книгами все положенные часы. А уже потом, словно самый умный, он и рассказывал истории, которые прочитал в новой книге. Он также терпеть не мог читать — но жуть как любил умничать.       Сатору, как истинный Годжо, доказывал, что убийством короля Инумаки его предок спасал страну от никудышного правителя. А Сугуру, который смотрел на ситуацию скептически, ничего не говорил, но думал, что тот Годжо был предателем — и заслуженно был убит тогда еще безродным и никому не известным Фушигуро.       Почему-то именно в этот осенний день ему вспомнились их с Сатору детские игры. Наверное, Сугуру думал: сложись всё иначе, и никакого дома Фушигуро никогда бы и не существовало. Гето не стоял бы у широкого, массивного стола, разглядывая короткие белёсые волосы, испачканные кровью.       Ему было холодно. Очень холодно. Сугуру списал это на распахнутые настежь ставни и промозглый ветер. Тошноту оправдать оказалось сложнее. Он сглотнул, пытаясь загнать обратно подступившую кислую рвоту.       — Что это? — спросил Гето так спокойно, словно всё внутри не вопило от паники. Словно на столе лежала не голова Сатору.       — Подойди ближе и посмотри, — отозвался Тодзи и откинулся в кресле, с интересом изучая реакцию Сугуру. В его хитром прищуре были вызов, блеф, провокация… У Гето же в арсенале — одеревеневшие ноги, дрожащие пальцы и туман в голове.       — Я думал, это задание поручено мне, — выдавил Гето и сделал неуверенный шаг к столу. Темные покои Тодзи сдавливали, будто он забрался в узкую пещеру и застрял в кожедёре. Со стен глядели чучела убитых животных. Удивительная, жуткая коллекция голов. Фушигуро любил охоту и пытки — его кабинет напоминал то ли кладбище, то ли зал жертвоприношений. Сугуру чувствовал себя очередной жертвой. Он тонул в тревоге, пытаясь игнорировать пульсирующую в висках мысль: нашёл… нашёл… нашёл…       — Поручено, — согласился Тодзи. Его грубые, мозолистые пальцы с излишней интимностью дотронулись до белых прядей и погладили их.       Волна отвращения растеклась внутри. От желания выхватить меч и отрубить ему пальцы нестерпимо зачесались ладони.       — Стой… — булькнул хриплый голос над ухом. Гето вздрогнул. Его обожгло чистым, первобытным ужасом.       Когда рука Тодзи сжалась на волосах и подбросила голову вверх, Сугуру был не готов. Кровь брызнула во все стороны, вены и ошмётки артерий взметнулись, затрепетав, словно ленточки на ветру, — и Гето по инерции поймал белое пятно со сморщенным комком мимических мышц. Крик застрял в глотке.       В его руках висела голова, принадлежавшая… О, богиня, как же сильно Инумаки Тоге был похож на своего брата.       — И я уже четыре месяца жду голову Сатору на своём столе, — бесстрастно продолжил Тодзи. — Стоило сразу понять: ты предатель, Сугуру… — обвинение шершавой рукой прошло по его обнажённым нервам.       — С чего это? — выкрикнул Гето. — Люди, которым я приказал, его ищут! — необъяснимый гнев колыхнулся внутри. Он настолько испугался, что вместо облегчения теперь чувствовал лишь ярость. — Он может быть где угодно, но вы всё равно обвиняете меня в предательстве!       На ватных ногах Сугуру подошёл к столу и бросил голову в лужу крови, забрызгав одежду Тодзи. Фушигуро брезгливо поморщился и окинул Сугуру мрачным взглядом.       — Не пытайся меня обмануть. Когда ты увидел белые волосы, ты испугался, потому что решил, что я его нашёл и убил. Не отрицай очевидное…       Вот и всё. Его раскрыли. И Сугуру мог бы испугаться разоблачения, но пережитый ужас уже отравил его разум, гнев придал уверенности, а усталость, словно заботливая мама, накрыла пушистым одеялом безразличия. Он в голос застонал и прикрыл лицо ладонью. Ежедневные ложь, тревога и чувство вины переполнили чашу его терпения до краёв.       — Да, вы правы, я испугался, — хрипло подтвердил он. А потом глубоко вдохнул и сказал то, что должен был: — Но я всё ещё верен вам, всё ещё желаю его смерти… Мои люди ищут его по всей стране, и когда-нибудь его голова окажется на вашем столе… — он потёр глаза до отчётливых звёзд. — Но вы же понимаете, что я много лет его любил. Увидеть это… всё равно что выкинуть свой первый меч после того, как он затупился и стал непригоден для боя, — Сугуру опустил руку, взглянув Тодзи в глаза.       В его колючей синеве плескалось недоверие. Фушигуро пристально всматривался в Гето. Но что бы он ни пытался увидеть, вряд ли он мог найти желаемое. Сугуру действительно очень устал.       — Зачем вам его голова? — спросил Гето, когда тишина начала затягиваться. Словно в наказание он вспомнил Тоге. Глаза мальчика не просыхали, а лицо осунулось и посерело. Всех мужчин в его роду было велено казнить. Два месяца назад прямо у него на глазах обезглавили его отца. Братьев один за другим постигла та же участь, но позже: вначале их долго держали в подземельях и пытали. Но наконец страдания закончились, а пацан потерял последнюю родню. Сестёр у Тоге не было, младшего брата убили следом за старшими, а его мать не выдержала утраты и две недели назад вышла из окна.       — Это трофей, — произнёс Тодзи. — Её забальзамируют, покроют воском и повесят к остальным. Пусть не забывают, что бывает с предателями.       — Я удивлён, что вы пощадили Тоге.       — Ну я же не совсем чудовище, — фыркнул Фушигуро. — Нечего с него взять. Даже если очень захочет, не сможет заговорить, — он лениво перебирал редкие, ещё не запачканные кровью волосы. — Масамичи поручился за пацана. Да и он сам знает, что его братья и отец — предатели. Я не желал его дому зла — это была необходимость. Ради мира в королевстве я должен был их казнить.       Сугуру кивнул. Как будто он согласен и не переживает, что ребёнок будет расти с мыслью, что его семья — злодеи, а Тодзи — благородный герой. Может, стоит с ним поговорить? Да-да, рассказать, кто дал наводку на причастность дома Инумаки. У Гето проснулась совесть, а не доброта.       — Это всё, мой король? — стараясь не смотреть на розовые, слипшиеся пряди, уточнил Сугуру.       — Да. Будь через три часа у тренировочного полигона. Останешься с Мегуми до утра. Завтра мы вдвоём отправимся на охоту, — наигравшись с человеческой головой, Тодзи перевёл взгляд на бюст оленя, подвешенный под потолком посередине стены. Сугуру лениво повторил движение, подняв взгляд к чучелу, — и на него уставились благородная морда и глупые, неживые глаза. Помнится, Тодзи упоминал, что именно этот олень до смерти забил копытами старшего брата покойного короля Годжо. Должно быть, Тодзи гордился той охотой, раз повесил его на самое видное место. Должно быть, он видел в нём что-то своё. Вглядываясь в чучело, словно пребывая где-то не здесь, Фушигуро завороженно произнёс, — Лучшие уроки получают в полевых условиях. — А потом дёрнул ноздрями, словно вспомнил что-то мерзкое, и посмотрел на Гето: — Можешь быть свободен, Сугуру.

***

      В башне, где с недавних пор жил Гето, всегда было холодно. На высоте в сто двадцать футов хлёсткие ветра задували в скважины между ставнями, нашёптывая в уши свои мрачные мотивы. В такой уютной мерзлоте хотелось разве что умереть. Сатору, видимо, этого и добивался. Этим ветреным вечером вместо того, чтобы сидеть у огня, разожжённого специально для него, Годжо прятался в кабинете, безразлично изучая свитки.       За время их двухнедельного отсутствия летом покои перерыли вдоль и поперёк. Здесь царил бедлам, убрать который он поручил своей новой служанке — Касуми Миве. Девочка, приехавшая вместе с Утахиме как её горничная, после смерти принцессы осталась в чужом королевстве без всякой защиты. Запад про неё забыл, а Север и не знал. Её убили бы вслед за Утахиме, но Сёко вовремя забрала девушку к себе. Общая скорбь и хлипкое, но чувство защищённости оказались крепким якорем её верности. Мива безропотно приняла новую правду — ни Сатору, ни Сугуру не виноваты в смерти её госпожи. Гето обманул Юту, а за ним и всех остальных. Ложь разрослась пышным кустарником. Её бутоны набухли и распустились кровавыми цветами, которые он собственноручно возложил на поминальный стол в зале скорби. Сугуру соболезновал Миве, а затем сказал, что жалеет, что не сумел защитить принцессу.       Мива привела комнаты в относительный порядок, сгрузив десятки оставленных свитков на стол. Так и вышло, что после почти трёхмесячной апатии внимание принца привлекли его старые бумаги.       — Там что-то настолько занимательное, что ради этого нужно замерзнуть насмерть? — поинтересовался Сугуру, останавливаясь в проходе. Он сложил руки на груди крест-накрест, опираясь о косяк широкой арки.       Сатору нехотя отвлёкся от чтения, затем поднял пустой взгляд и пожал плечами. Сугуру надеялся, что, вернувшись в собственные покои, к принцу вернётся и прежнее расположение духа. Но оказалось, ни просторные залы его башни, ни прежние вещи не смогли вернуть родного, весёлого Годжо. Да, ему легче дышалось, солнечный свет вернул здоровый цвет кожи — но его дух, сломленный Тодзи, это не восстановило. Сугуру терпеливо ждал, не требуя от принца многого. Однако стена его терпения камень за камнем разрушалась. Отчаяние кусало за пятки. Это длилось уже четыре месяца… Сколько ещё нужно времени?       — Сатору, пошли к огню, здесь очень холодно, — устало выдохнул Сугуру, надеясь не звучать слишком разочарованно. Но Годжо всё видел и понимал, а оттого, казалось, только глубже уходил в себя.       — Почему эти бумаги не забрали? — хрипло спросил он. От долгого молчания его голос стал ниже и звучал чужеродно. — Они важные… Здесь договор с Востоком о поставках специй…       — Видимо, специи больше не нужны Северу, — слабо улыбнулся Сугуру. — А я-то думал, почему еда стала такой пресной в последнее время.       Годжо в ответ даже не рассмеялся, только задумчиво нахмурился, вновь возвращаясь к бумагам.       — Годжо, если ты прямо сейчас не пойдёшь к камину сам, я тебя туда приволоку, — прошипел Сугуру. От бессилия его голос наполнился гневом, и Сатору замер. И хоть его лицо осталось непроницаемым, но пальцы сжались, оставляя на бумаге вмятины.       — К чему мы пришли… — удручённо выдохнул Сатору и вдруг отбросил документ. С гулким шорохом бумажка скрутилась в свиток и покатилась по столу. — Ты прямо выказываешь своё неуважение к принцу, а я безропотно подчиняюсь, — надавив на столешницу с противным скрежетом, он отодвинулся от стола и встал. Покатившийся свиток поколебался из стороны в сторону и наконец остановился, ударившись о деревянный свисток в форме кошки. — Пошли, раз ты так настаиваешь.       Он пересёк комнату и без энтузиазма увлёк Сугуру за собой.       — Какие новости? — лениво поинтересовался он, присаживаясь у камина прямо на ворсистую медвежью шкуру.       Неизвестность обжигала рот. Кто знает, не станет ли Сатору хуже из-за дурных новостей. Быть может, он посчитает Гето виновным в смерти Май. Или ещё хуже — самого себя.       — Тодзи казнил ещё одного Инумаки, — выдохнул Сугуру, остановившись перед ковром. Невидимая стена выросла между ним и Сатору. Казалось, стоит ступить на ворс и назад дороги не будет. Он не сможет справиться с чувствами. С собственным разбитым сердцем.       — А зачем, напомни? — безразлично спросил Годжо.       — Они пытались узурпировать власть и ради мира в королевстве были приговорены к смерти… — просипел Гето.       — Он так и выразился? Ради мира? — Сатору невесело усмехнулся. — Все решают формулировки, верно?       — Сатору, — осторожно позвал Сугуру, пытаясь найти в профиле принца хоть каплю сожаления или злости. Что-нибудь, напоминающее волнение. — Тебе что, всё равно?       Поленья в камине треснули, ломаясь под натиском огня, и пламя дрогнуло. Переволновавшиеся горячие языки зашептали — Сугуру, сколько ни пытался, больше не разбирал их речи, а Сатору просто не слушал.       — Это Тоге? — наконец тихо спросил он.       — Нет, — выдохнул Сугуру. — Его единственного помиловали.       — Добрые вести, — но в голосе не отразилось ни тени радости. — Это всё?       — Есть ещё одна, — Сугуру звучно сглотнул. Хотелось оттянуть, сказать позже, а лучше вообще не говорить. Но, вдыхая холодный, пропитанный дымом воздух и ощущая, как тяжесть ложится на плечи, Сугуру всё же пересилил себя самого: — С Запада прилетел голубь. Май… — не смог договорить он. А потом поверженно шагнул на ковёр.       Сатору тут же обернулся. Застыв, он снизу вверх глядел на Сугуру, даже не моргая.       — Что с ней? — его голос заметно просел.       Сквозь ком в горле прорвалось лишь жалкое сипение — ни одного полноценного слова. Но это молчание сказало само за себя, и Сатору понял. Его лицо потеряло все краски, а потом он отвернулся к огню, будто его и это перестало волновать.       — Можешь не говорить…       В эту секунду, в свете бездушного пламени он особенно напоминал мраморную статую — без эмоций и жизни внутри. В тягостном молчании Сугуру присел рядом и заглянул в ледяные глаза, гипнотизирующие раскалённые угли.       — Это не твоя вина, — мягко сказал он и потянулся к руке принца, вдруг замечая, как чужая ладонь сжимается в кулак.       — Тодзи знал, что так будет, — прошипел Годжо, и в его глазах прорезались и захрустели ледники. — Он продал мою… продал принцессу, как какую-то скотину! А ты обвиняешь меня? — из его горла донёсся звук, напоминающий рык. Сатору повернул голову, впиваясь в Сугуру взглядом, тяжёлым, словно могильная плита. Искренние, сильные эмоции. Злость, которая не испугала. Сугуру хотелось бы сказать, что принц неправильно понял, а потом виновато склонить голову, но радость — кипучая и огромная — затопила его разум. Сатору злился. Он злился!       — Это больше не моя забота… — продолжил он и вдруг разжал пальцы. — Принц Севера умер в том подземелье, — гнев выдохся, обращаясь в золу, и Годжо посмотрел на угли, словно последней минуты не существовало.       — Что… — прошептал Сугуру. Улыбка сползла с его лица, обнажая болезненную растерянность. — Ты принц Севера… Что ты такое говоришь… Ты… ты же жив…       На лице Годжо мелькнула печаль, а потом без предупреждения он положил голову ему на колени, прижимаясь щекой к бедру. Внешне он казался здоровым и полным сил — тёрся носом о ткань штанов, словно кошка. Ласкался, чтобы отвлечь от прежней темы.       — Я люблю тебя, душа моя, — выдохнул он в сгиб колена и обхватил Сугуру двумя руками. Он даже не представлял, каких сил стоило заставить отчаяние отступить, а руки прекратить дрожать.       — И я тебя… — прошептал Сугуру, не в силах говорить. Казалось, он сейчас расплачется. По-детски навзрыд, громко-громко, чтобы соль, прожигающая его душу, бешеным потоком покатилась по щекам. Но секунда-другая, а глаза оставались сухими, будто он утратил саму возможность очиститься, будто равнодушие из блага превратилось в его наказание. Раньше он терял чувствительность только рядом с Тодзи; теперь он почувствовал, что на этой слепоте держится весь его мир.       — Хочешь я… — тем временем проворковал Годжо, игриво касаясь его живота. Когда-то, может, Сугуру застонал бы от прилива возбуждения. Но сейчас ему стало дурно. Почти так же мерзко, как в том поле, где Сатору во имя искупления его изнасиловал. Однако тело Сугуру никогда не подчинялось его разуму — оно отозвалось, и Сатору удовлетворенно улыбнулся. — Я никогда не делал этого прежде… Поэтому не будь слишком строг…       Он принялся распускать тесёмки на поясе, пока Сугуру, словно парализованный, не мог пошевелиться — пытался осознать происходящее. Сатору собирался?.. Именно так. Его юркие пальцы оголили полувставший член и провели по нежной коже. А потом на пробу он лизнул головку, словно пробуя на вкус.       — Сатору… Чт-т… — не мог подобрать слов Сугуру. Это было неожиданно и до безобразия спонтанно, а оттого отталкивающим. Вообще-то, раньше Сатору брезговал, считая подобные ласки унизительными. Гето никогда не понимал почему, но слушался, потому что Сатору был принцем — законом во плоти. И со временем эти убеждения вросли и в разум Сугуру, превратившись в монолит: Сатору слишком гордый, чтобы брать в рот.       — А на что похоже? — с лёгкой усмешкой ответил Годжо и аккуратно всосал головку. Больше вопросов у Сугуру не возникло — он протяжно застонал, невольно толкаясь вперёд.       Сатору это только раззадорило. Он взял глубже, с интересом изучая новую ипостась удовольствия.       За последние месяцы они занимались любовью всего пару раз. Сатору совсем не приставал, а Сугуру, глядя на это безразличие, сам терял желание. Трахать опустошённого, почти неживого Сатору ощущалось до того неправильно и кощунственно, будто он порочил мертвеца. Да и все напряжение, сковавшее его душу, не шло на пользу либидо. Сугуру растерял всю прыть.       — Это, оказывается, тяжело, — выдохнул Годжо, взяв наполовину. — У тебя так хорошо получилось, что я думал, что будет легче…       Это могло быть забавным, если бы Сугуру понимал хоть слово. Чужие речи проплывали мимо ушей. Единственное, что его сознание еще способно было воспринимать, был влажный жар его рта. Язык Сатору, скользящий по взбухшим венам, и мгновения, когда, сглатывая, его глотка сокращалась. Безумие, в котором пальцы рук онемели, а шок и удовольствие смешались воедино. Сугуру вцепился в ворс ковра, боясь даже тронуть Сатору. Позволяя ему любую свою прихоть — любое издевательство. Глубоко внутри желая этих издевательств. Умоляя, чтобы Сатору наказал его. Подарил миг умиротворения, а потом с мясом выдрал, потому что Сугуру едва ли достоин покоя. Его чёрную душу требуется изувечить — принести на землю Севера потерянную справедливость…       Гето кончил так безобразно быстро, что мог бы устыдиться. Сатору даже не взял целиком, даже не вошёл во вкус — лишь несколько раз качнул головой — и этого хватило. Сугуру не сумел даже предупредить заранее — со стоном, напоминающим плач, спустил внутрь. От неожиданности Годжо закашлялся, и вязкая белая жидкость пролилась на ковёр.       — Горькая… — усмехнулся он, облизывая покрасневшие, покрытые семенем губы. — Как оно?       — Приятно, — прохрипел Сугуру, откинувшись на жёсткую шерсть. Тягучую потребность в наказании и болезненную эйфорию постепенно затягивали привычная пелена горечи.       Годжо опрокинулся рядом, длинными руками оплетаясь вокруг, как лоза. Слушая тихий треск горящего дерева, они лежали на колючем ворсе, греясь от огня и друг друга, словно в старые времена, когда всё было так легко и просто. Те воспоминания были столь далеки — почти утеряны. Однако Сатору всё ещё был рядом. Даже такой незнакомый и тихий, он вызывал щемящее чувство любви.       — Прошу, не требуй от меня того, что я не могу дать, — его тихий, нежный голос вырвал Сугуру из размышлений. — Я больше не тот, что прежде. Прошу, прими это. И нам обоим станет легче…       Смысл доходил до Сугуру медленно. Звук за звуком он всё четче понимал, насколько глубоко они пали. Гето в упор смотрел на своего принца, пытаясь найти отголоски прошлого его. Того мальчика, которого он полюбил в далекие тринадцать лет.       — Принять? — прошептал Сугуру. — Как я могу принять то, что сотворил собственными руками…       Сколько раз за последние месяцы он рвал волосы на голове, ненавидя себя — презирая за каждое убийство. Хигурума, Наоя, Утахиме… Изредка в этом списке появлялись и Сукуна с Махито — в особенно острых приступах чувства вины. Сугуру признался самому себе — он нашел удобную отговорку, прикрывающую собственничество. Спасти душу Сатору… Несчётное количество раз Гето вспоминал ту злополучную ночь и придумывал альтернативную версию событий. В ней он оставлял Утахиме в живых, мирился с новым укладом жизни и радовался даже этому. В других версиях он не преследовал Сатору и сдавался в руки правосудия. За все это время он так и не смирился с состоянием Годжо — как и другие, он ждал, когда тот вернется. Тот же, что прежде, — займет престол как законный наследник.       И как больно было отсечь этим надеждам голову. Принять действительность и радоваться малому. Хотя бы тому, что Годжо рядом и любит его.       — Ты оказался лишь спусковым крючком, — мягко ответил ему Сатору. — Не вини себя в моей собственной слабости. Я не справился и больше не хочу видеть на твоём лице сожаление… — он взглянул вбок на распахнувшиеся ставни. За окном плыли серые тучи. Темнело. — Больше я не твой принц, ни днём, ни ночью.       — Тогда кто ты? — душа Гето кровоточила и нестерпимо болела.       — Сатору. Разве этого не достаточно? — с тоскливой улыбкой произнёс Годжо.       — Достаточно, — ответил Сугуру и прижег рану. Сейчас ему невыносимо больно, но со временем останется лишь шрам. Уродливый, разорвавший их жизнь на до и после, шрам. Прямо как на лице Утахиме.

***

      Мегуми, как самый настоящий принц, проводил большую часть дня в библиотеке. Мальчишка занимался до талого, будто надеясь, что в один день отец забудет про него и избиений получится избежать.       Но каждый вечер Тодзи находил его и, не обращая внимания на желания мальчика, тащил на тренировочное поле. Первое время Мегуми пытался отлынивать и сбегать, но охраны становилось больше, а пути для отхода таяли на глазах. Он был загнан в тупик — зажат между отцом, стражей и Сугуру. То детское, что жило в нём до свадьбы, затвердело и обострилось под гнётом ежедневных тренировок. Но словно насмехаясь над отцом, Мегуми не становился искуснее в бою.       Сугуру наблюдал за поединком Тодзи и Мегуми, прячась от ветра в шатре для оружия. Ткань трепыхалась, то показывая, то скрывая нечестный, обреченный бой, где уже изрядно взбешенный Тодзи не учил, а вымещал злость.       — Хоть раз ударишь как надо? — прорычал Фушигуро после неловкого выпада Мегуми. Мальчик на последних силах держался на ногах, совершая бессильные удары. Сколько они так тренируются, если у пацана всё лицо мокрое от пота? — Тебя убьют в первой же схватке, — не прилагая ни малейшего усилия, он наотмашь ударил Мегуми по лицу рукоятью меча — и мальчик полетел на землю.       — Буду признателен, — Мегуми сплюнул кровавую слюну. Полусидя на песке, он тяжело дышал, его мышцы подрагивали от напряжения, а в глазах застыла пустота. В таком состоянии пацан не боец. Но слабость для Тодзи, как красная тряпка для быка.       — Вставай и сражайся, — пробасил Фушигуро, даже не заметив усталости сына. Он уже прицелился ботинком, решив, что лучшим мотиватором станет боль, когда Сугуру выглянул из шатра и прокашлялся.       — Может со мной сразитесь? — его голос слился с ветром, а волосы растрепало во все стороны. Лицо защипало, и холод залез под одежду, сдирая кожу. Его вмиг пробрало до костей.       — Сугуру, — Тодзи присвистнул. — Неужели ты хочешь показать как надо бить?       — Мегуми хилый, но ловкий. Ему нужно не бить, а изматывать противника, — ответил Гето, вытянув из ножен свой родной, недавно привезённый из Норы меч. — Вы тренируете его как тренировали вас. Но он не вы.       У Тодзи его слова вызвали надменный смешок. Позабыв о лежащем на песке сыне, он двинулся вперед. Быстрый и сильный — это был врождённый талант и годы тренировок. Сугуру отпрянул, уходя вбок от тяжелого, крупного меча. С таким оружием прямое столкновение равняется поражению.       — Я тренирую его куда мягче, чем тренировали меня, — выдохнул Фушигуро, замахиваясь. Гето увернулся. И завертелся как уж на сковородке, избегая острой стали. Тодзи был искуснейшим мечником, который владел оружием обеими руками. Об этом мало кто знал: свои успехи Фушигуро не афишировал. Даже сейчас вряд ли он сражался в полную силу.       Бывший наставник точно поддавался. Понял Сугуру это, когда лезвие замерло у его горла. Удивленный вздох вырвался у Гето изо рта, и он напряженно сдвинул брови к переносице. В глазах напротив плескался вызов, будто тот в очередной раз проверял реакцию Сугуру. И лезвие дрогнуло прямо рядом с кадыком Тодзи, а потом опустилось. Сугуру сложил меч в ножны, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.       — Вот это мой мальчик, — одобрительно хмыкнул Тодзи и хлопнул по плечу. — Поучился бы… — рявкнул он сыну. Мегуми уже стоял на ногах и сверлил Гето угрюмым, осуждающим взглядом. В этих синих глазах так отчетливо отражалось: сделай это, раз можешь, убей его… — Слабак слабаком.       — Ему нужно работать над тем, что дано от природы, — Гето обернулся на Тодзи. — Скорость и маневренность.       — Ему нужно то, что скажу я, — отрезал Фушигуро. И Сугуру понял, что бьётся в глухую стену. Тодзи не пытается учить Мегуми — он тренирует свою воображаемую копию. А поэтому требует того, что подросток физически не может дать. — Завтра после охоты продолжим, — бросил он.       В мрачной, неприятной тишине Мегуми добрёл до личных покоев под охраной Сугуру. Он выглядел смертельно подавленным и обозлённым на весь мир. Даже говорить с ним не хотелось. Да и не о чем было. Личные дела детей его не касались и не интересовали. Намного сильнее Гето волновало ощущение слежки. Это необъяснимое чувство противно зудело в затылке куда бы он ни пошёл и обострялось, когда он поднимался в королевские покои.       — Посмотри на меня! — зазвенело в ушах. У Сугуру встали волосы дыбом.       Пытаясь игнорировать хриплый голос, льющийся, будто отовсюду, он насильно сконцентрировался на Мегуми. Войдя в парадную часть покоев, юный принц оглядывался. Должно быть, он искал Маки — потеряв волосы, девочка безвылазно сидела в четырёх стенах и скрывала то кощунство, что совершил Тодзи. Она горевала над десятками гребней, что до сих пор лежали на туалетном столике.       — Если что-то потребуется, — начал Гето, нехотя закрывая за принцем дверь. Собственный голос исказился от эха, и Сугуру бросило в жар. Только не снова... — Я буду снаружи… — он метнул взгляд на длинный пустой коридор, ведущий в темноту.       Колонны, которые через каждый пролёт образовывали арку, создавали впечатление бесконечных, вечно открытых дверей, ведущих в бездну. Сугуру чувствовал, как из черноты в него вглядываются две бусины глаз и словно наяву слышал, как нечто точит длинные ногти и потирает свою мягкую девичью кожу. Каждым ударом сердца это израненное существо хрипело: по-смо-три на ме-ня. Вначале размеренно и тягуче, потом быстрее, ещё быстрее, в сумасшедшем темпе повторяя приказ. Воздух застрял в лёгких. Сугуру испуганно глядел на окровавленный, обсыпанный пятнами разложения призрак Утахиме, что появился прямо перед ним. Этот дьявольский, сумрачный образ преследовал его уже третий месяц.       — Теряет себя! — в лицо ударил могильный холод. Утахиме дотронулась ледяными пальцами до вздутой, пульсирующей вены на его шее, затем скользнула ниже по ключицам и прижала костлявую ладонь к левой груди.       — Оставь меня в покое… — дрожащим голосом прошептал Гето, боясь даже пошевелиться. Призрак, кажется, разозлился.       — Ты же сам говорил! — прошипела она и с усилием надавила. — Посмотри на меня! Посмотри! Теряет! Посмотри на меня! — её голос — скрипучий и мёртвый — вызывал духовный ужас. Казалось, с тобой говорит божество. Или сама смерть.       — Прошу… — Гето едва шевелил губами, ощущая, как ледяная рука сквозь одежду прожигает его кожу, подбираясь к тяжело бьющемуся сердцу.       — В гневе! — Утахиме взметнулась, словно язык пламени. — Теряе…       Звонкий, резкий визг оглушил. Сугуру дёрнулся, ударившись плечом о дверь, и образ Утахиме тут же растаял, напоминая о себе лишь фантомными ожогами на груди. Только через долгое мгновение Гето наконец понял, что звук шёл из покоев принца. Высокий вскрик сменился отчаянным воплем, а потом что-то глухо упало на пол.       — Отвяжись! — раздался голос Мегуми, прерываемый шумом возни. — Убери руки!       Гето ворвался в комнату, готовый убить внезапного нападающего — наглеца, что спрятался в королевских покоях. Его меч лязгнул, словно упрашивая свежей крови, а потом замер в воздухе. Сугуру смотрел на двух катающихся по полу детей.       — Ненавижу вас! Фушигуро! Это вы убили её! — прокричала Маки, вцепившись ногтями в лицо Мегуми. В её мутных, мокрых от слёз глазах стояла такая ненависть, что по коже прошёл холодок. С криво обрезанными, взъерошенными волосами она напоминала дикую, бешеную кошку.       — Что за чушь?! — прорычал мальчишка и, перехватив её запястья, оттянул острые ногти от глаз. Но девочка с новой силой дёрнулась вперёд, оставляя глубокие царапины на его щеках. — Чокнутая!       — Вы что творите? — загремел Сугуру. Он оказался над детьми и рванул спятившую Маки вверх. Поставил на ноги, лёгкую, словно листочек, девочку и встряхнул. — А ну успокоилась! — шикнул он, внезапно вспоминая, что вообще-то трогает принцессу. Мысль не успела развиться во что-то полноценное. Эта самая девочка совсем не по-королевски впилась ногтями ему в предплечья, пытаясь разодрать кожаные наручи.       — Он убил мою сестру! Предатель! Бастард! Тварь! — плевалась она всеми дурными словами, что знала. — Твоя смерть придет в муках! Убийца!       Мегуми, только что лежащий на полу, резко вскочил.       — Я её не убивал, — на его лице отразилась глубокая обида. — Дура!       — Как ты смеешь?! — завопила принцесса и дёрнулась, порываясь разорвать Мегуми в клочья. — Юта тебя убьет! Я прикажу, и он тебя убьет… А потом скормит твоё мясо свинь…       — Что-то я не вижу тут твоего Юты, — злобно выплюнул Мегуми. И Сугуру поморщился от того, насколько его голос походил на насмешливый, неприятный бас Тодзи.       — А ну… — его голос утонул в вязкой насмешке.       — А знаешь почему? Потому что ты ему больше не нужна такая… — Фушигуро неопределенно качнул головой и весь напрягся, ожидая новой вспышки гнева. Надеясь на неё, словно её злость могла залатать дыру в его собственном сердце. Сугуру крепче сжал руки девочки.       Но вместо новых криков в парадной покоев встало напряжённое молчание. Маки шокировано вздохнула и уставилась на Мегуми, будто не поняла ни слова. Её дрожь противно заныла в костях Сугуру. Девочка сглотнула, пытаясь удержать лицо — скрыть лихорадку, что охватила тело. Но хищная синева вспыхнула, впитывая внезапное замешательство, и на лице Мегуми появилось маниакальное удовольствие. Возможность причинить кому-то боль, мнимая власть разожгла внутри неконтролируемый пожар.       — Если бы он хотел, — ядовито продолжил Мегуми, — он бы давно написал…       — Замолчи, — сурово перебил его Сугуру. — Ты становишься похож на отца, — без жалости Гето полоснул по взращённой жестокости, вырывая Мегуми из призрачных лап Тодзи. Мальчика словно окатило ледяной водой, и он тут же сморгнул злорадство. Должно быть, лицо принцессы, а затем только что сказанные им самим слова настигли волчонка волной стыда. Он пискнул что-то, напоминающее извинение, и судорожно попятился к выходу. Совсем потерянный, ужаснувшийся сказанному, он бросился прочь из покоев.       — Принцесса, вы в порядке? — Сугуру осторожно отпустил Маки, не зная, что делать дальше. Раньше за подобное обращение с принцессой его бы ждала плаха, но сейчас правда перепуталась с ложью. Маки — настоящая, законная принцесса — превратилась в ничего не значащую девчонку.       — Уйдите, — тихо выдохнула она, глядя куда-то в пол. — Я желаю побыть одна…       Она нервно коснулась коротких волос, пытаясь натянуть их пониже, чтобы прикрыть лицо. Но пряди не слушались и топорщились во все стороны. Маки выглядела такой разбитой. Переживала горе совсем одна и никому не доверяла. Даже Мегуми, единственный, кто мог бы стать ей другом, был ею отвергнут. Сугуру тоскливо усмехнулся.       — Напишите первой, — сказал он. Девочка, словно позабыв, что прятала лицо, быстро обернулась и нахмурила тонкие брови. — Помиритесь с Мегуми и отправьте через него послание.       — Он не захо… — непривычно неуверенно начала она и замолчала под взглядом Сугуру.       — Напишите, — настойчивее повторил он. — Он любит вас — и тоскует.       Несколько секунд Маки напряженно вглядывалась в Гето, а потом глухо выдохнула:       — Вы снова сдадите нас Фушигуро…       — Снова? Я никогда не сдавал вас Фушигуро… — Сугуру нахмурился. А потом вдруг понял, о чём говорит принцесса. Понял, почему она смотрит на него с такой ненавистью: — Вас нашла стража, потому что вы плохо спрятались, а не потому, что я дал наводку, где искать. Ни я, ни Фушигуро понятия не имеем, где ваше «под скалой».       — Но… — девочка замялась. — Вы плохой человек! — облизнула губы и уставилась на Сугуру недоверчивым взглядом, выискивая подвох. — Вы едва не убили Юту, предали моего брата… Зачем вам помогать мне?       Гето не хотел ей помогать. Вообще-то, ему было всё равно.       — Вы правы, принцесса. Я плохой человек, — и, усмехнувшись, добавил: — Мне очень надоело слушать от своего оруженосца одно нытьё!       Гето отвёл взгляд на дверь, за которой скрылся Мегуми, — и вдруг — так, мимолетом, осознал: а пацан-то сбежал. Вмиг веки натянулись и заболели оттого, как широко распахнулись глаза. Громко чертыхнувшись, Сугуру кинулся к двери. Он вмиг позабыл и о принцессе, застывшей посреди коридора, и о Юте.       — До моего прихода вас останется охранять караул, — крикнул он, выглядывая в коридор. Ну конечно, Мегуми уже скрылся. Должно быть, шмыгнул в какой-нибудь коридор и утонул в тенях замка. Тодзи приказал ни днём, ни ночью не спускать с пацана глаз. Если сейчас с принцем что-то случится, то у Сугуру не останется проблем. Как и жизни. Его голова, точно головы Инумаки, окажется на стене замка.