Всё выбрал правильно

Нашёл он другое. Никита и Сеймур стали для него чем-то вроде братьев, которых у него никогда не было. Разные, как огонь и лёд, но вместе они составляли ту самую гремучую смесь, от которой преподаватели седели, а омеги на курсе делились на два лагеря: те, кто их боялся, и те, кто мечтал попасть в их компанию. Сеймур оказался тем ещё авантюристом. С его носом с горбинкой и вечной полуулыбкой он умудрялся находить приключения на свою тёмную голову там, где нормальные люди видели только пустоту. Он знал все подпольные вечеринки в Москве, всех барменов по именам и умел уговаривать охрану не вышвыривать их в три часа ночи. — Брат, — говорил Сеймур, хлопая Влада по плечу, — ты живёшь один раз. Потом будет работа, ипотека, омега с кастрюлями. А сейчас — гуляем. Никита был другим. Рассудительным, но только на первый взгляд. Под обёрткой благовоспитанного блондина с ярко-голубыми глазами скрывался безумец, который на спор мог скинуться с парапета в Москву-реку (не скинулся, но был близко) или увести омегу прямо из-под носа у альфы вдвое старше и крупнее. Он был быстрым, острым на язык и умел держать удар. — Влад, ты как танк, — говорил он иногда. — Неповоротливый, но если задавишь — не встанут. А я как нож. Быстро и незаметно. — Ты как погремушка, — парировал Влад. — Быстро, громко и всем мешаешь. Никита смеялся и не обижался. Кирилл был рядом, но как-то отдельно. Формально — часть их компании, на деле — вечный наблюдатель. Он зализывал волосы гелем так, что те блестели даже в темноте, поправлял очки перед каждым серьёзным заявлением и в баре заказывал исключительно минералку с лаймом. — Ты чего не пьёшь? — спросил его как-то Влад. — Голова должна быть ясной, — ответил Кирилл таким тоном, будто это было очевидно. — Кто-то же должен вас откачивать. И правда — когда Влад, Никита и Сеймур вваливались в общагу под утро, горланя песни «Короля и Шута», Кирилл уже сидел за столом с конспектами, поднимал бровь и вздыхал с видом уставшей матери. — Вы идиоты, — констатировал он. — Мы знаем, — хором отвечали трое. Их жизнь превратилась в бесконечную череду развлечений. Днём — пары, спортзал, иногда столовка, где Влад умятывал по три обеда. Вечером — карты, бильярд, картинг. Особенно картинг. Влад, со своим ростом и шириной плеч, еле втискивался в маленькие машинки, но когда выезжал на трек — все остальные нервно сглатывали. Он не был самым быстрым, но был самым страшным. Огромная тень, которая настигала на поворотах. — Ты как грузовик на трассе, — ржал Никита, вылезая из своего карта. — Объехать нельзя, врезаться страшно. Сеймур неизменно оказывался в тройке лучших и делал вид, что ему всё равно, но Влад замечал, как он сжимает зубы, когда проигрывает. Бильярд они освоили в каком-то подвальчике на Пятницкой. Влад играл с мощью, не всегда с умом, но шары разлетались так, что противники крестились. Никита предпочитал тонкие комбинации и обводные удары. Сеймур делал ставки на деньги и почти всегда выигрывал. А потом были клубы и бары. Много. До хрипоты, до рези в глазах, до того состояния, когда время теряет смысл, а мир превращается в мелькание огней и чужую музыку. В омегах они себе не отказывали. Это не было циничным. Просто — правдой. Влад, Никита и Сеймур были альфами в самом соку: молодыми, здоровыми, пахнущими так, что даже у бет кружилась голова. И омеги — как мотыльки на свет — вились вокруг. Никита менял их как перчатки. Сегодня — стройная брюнетка с факультета журналистики, завтра — рыжий веснушчатый парень с дизайна. Он не влюблялся. Или делал вид, что нет. Сеймур был постояннее. У него была омега по имени Лейла, девушка с длинными волосами и тяжёлым характером. Они то сходились, то расходились, и каждый раз Сеймур говорил: «Всё, брат, это конец». И через неделю Лейла снова сидела у него на коленях. — Ты слабак, — усмехался Никита. — Я любящий, — огрызался Сеймур. Влад же... Влад был избирателен. Не потому, что моралист. Просто — не тянуло. Он смотрел на омег, которые сами вешались ему на шею в клубах, и чувствовал... пустоту. Красивые лица. Горячие тела. Запахи — цветочные, ванильные, острые. Но внутри не зажигалось того самого огня. Он переспал с двумя за эти месяцы. Один — высокий брюнет, почти с него ростом, с цепкими руками. Второй — мелкий, звонкий, со смехом, как колокольчик. Оба были хороши. Оба умоляли остаться. Оба ушли утром с его кровати, так и не дождавшись завтрака. Потому что Влад хотел не секса. Он хотел сцепки. Настоящей. Той, от которой темнеет в глазах, а узел набухает так, что кажется — лопнет к чёртовой матери. Но этого не случалось. — Ты слишком много хочешь, — сказал ему как-то Никита после пьяной ночи в баре. Они сидели на лавочке, смотрели на проспект Мира, и Никита дымил вейпом. — Сцепка — это сказки. Так бывает раз в сто лет. — Бывает, — упрямо ответил Влад. — Ну, — Никита пожал плечами, — ищи. Только пока ты ищешь идеал, нормальные омеги мимо проходят. Влад промолчал. А Сеймур, который молча слушал, вдруг сказал: — Он прав, брат. Но и ты прав. Лучше ждать, чем сожалеть. Влад поднял на него тяжёлый чёрный взгляд. — Ты с Лейлой сцепку пробовал? Сеймур помолчал. Потом улыбнулся — невесело, с горечью в уголках губ. — Пробовал. Не завязалось. Не та. И Влад понял, что они с Сеймуром понимают друг друга лучше, чем Никита с его лёгкостью. Он вернулся в ту ночь домой один. Разделся, рухнул на кровать и долго смотрел в потолок, слушая, как за окном шумит поздняя Москва. «Не та», — повторил он про себя слова Сеймура. И закрыл глаза. Поиск продолжался.