Охота

      С тех пор как открыл глаза и смог передвигаться самостоятельно, Сонхва изучал мир заново. Целый, необъятный мир. Вместо стерильной, холодной капсулы — гладкой и пощипывающей кожу разрядами короткого тока, постоянного, постоянного — новый мир был в пыли. Весь дом был в пыли, а Сонхва был в восторге. Много вещей и все разные — рыхлые, твердые, теплые, шершавые, горячие, жидкие. Были везде, куда бы он не бросил взволнованного взгляда. Сонхва особенно полюбил ткани. На диване она была жесткая и шершавая, он пытался цеплять кончиком ногтя видимые толстые нити, не удачно. И она копила запахи — угля и пыли. Сонхва бил по мягкой подушке раскрытой ладонью, поднимая целые облака и завороженно смотрел, как мелкие частички кружатся в ярком свете летнего солнца из окна. Солнце было особенно занимательным, потому что оно менялось каждый день, оно менялось на ткани и на зеркале, менялось в воде и на капоте дедушкиного пикапа. Сонхва часами на него смотрел, пока не начинали болеть глаза. Он трогал воду, текущую из крана ровным столбиком, несколько часов, пока дедушка просто не надавал ему по рукам, говоря, что Сонхва будет оплачивать счета сам. Счета оказались листами бумаги, которые Сонхва долго нюхал и гладил, очень необычное чувство, и даже лизнул.       Дедушка не был в восторге. Сонхва был. Этот мир, тёплый, иногда очень горячий, был настоящим и огромным в отличии от старого мира, где даже руки не поднять, только приподнять запястье и трогать кончиками пальцев гладкую стену. Которая постоянно, постоянно причиняла колкую боль, накапливающуюся во всем теле. Если болело, значит он по-настоящему был в себе, а не в том мутном подобии сознания.       В доме, как Сонхва выучил позже, были похожие вещи. Но они были тонкими жгутами (проводами, сказал дедушка) на обратной стороне холодильника, они были в розетках, и на столбах у дороги. Трогать их было нельзя, Сонхва и не хотел, после того как разрезал одни из них ножницами. Было неприятно, к счастью, Сонхва быстро выздоравливал.       Резать бумагу было ещё одним потрясающим ощущением (их количество просто зашкаливало, Сонхва не всегда мог уснуть от их избытка: неровность дивана, запах подушки, комки ваты в её нутре, скользкий пододеяльник, от которого он потом избавился). Сонхва резал всё, потому что всё было разным. Ткани резались труднее бумаги, с проводами пришлось немного повозиться. Дедушка подарил ему яркие картинки, специально чтобы вырезать, и даже выделил ящик старых тряпок. Сонхва был в ярчайшем восторге.       И он обожал трогать вещи, даже больше чем перебирать камни у дороги (они были потрясающими: днём теплыми, а ночью холодными). Одежда дедушки, которую он носил по беспечной молодости, хорошая и приятная на ощупь. Сонхва выбирает свой наряд на этот вечер с особой тщательностью. Особенный вечер — дедушка разрешил ему выйти в город, одному. И даже дал немного денег и друга.       Сонхва старается. Он очень постарался научиться всему, что рассказывал и показывал дедушка не меньше шестидесяти дней, чтобы быть готовым к выходу. Он не будет трогать и нюхать других людей, это не прилично. Он не должен ранить других, потому что только он может так быстро срастить порез или перелом — побочное действие его болезни. Другим будет больно, они даже могут умереть. И он не будет мешать Сухёну работать, а тихо посидит в углу бара и посмотрит на других людей (Сонхва был очень взволнован предстоящей встречей), которых видел только по телевизору — ещё одной потрясающей вещи, что научила Сонхва многому, в частности новым словам.       Сонхва выбрал из предложенной одежды широкие брюки, очень плотные и приятные, в них были глубокие карманы для телефона, бумажника с деньгами, резать которые было категорически нельзя. Дедушка повторил это несколько раз, хотя Сонхва и пытался убедить его, что больше не собирается резать всё подряд, он в конце концов прекрасно учился. Он выучил язык, на котором раньше почти не говорил.       Рубашка оказалась ещё лучше — немного скользкая, но легкая и приятная к телу. Сонхва нравится свой вид в зеркале. Он очень постарался отрастить свои волосы до красивой длины, хотя времени до прогулки оставалось всего три дня. Ему понравилась прическа дедушки на старой фотографии, где он был молод и высок, а его жена жива. Она болела той же болезнью, что и Сонхва, поэтому дедушке было не сложно заботиться о нём сейчас и он знал так много.       Сонхва тщательно и аккуратно укладывает волосы гелем, который попросил купить, когда увидел в рекламе по телевизору. Пряди стали необычно гладкими, прямо как и говорил человек на экране, но Сонхва нравилось, как они не пушились и легли волнами у лица.       Сонхва смотрит на своё отражение в последний раз, ещё раз поправляя прическу на затылке и выше. Пальцы привычно скользят по торчащей из костей черепа пуле, одной из тех, что он не стал вытаскивать намеренно, даже если это значило мучаться непреходящей болью каждый день. Боль не нова, он знает её очень хорошо, но он не хочет знать откуда она приходила тогда, в той капсуле, где он водил пальцем по гладким стенкам. Сращивая плоть и кости головы и лица, он отчетливо чувствовал, что не хочет вспоминать нечто ужасное, что разрушит этот хрупкий, идеальный, полный пыли мир. Даже если это значило, что дедушка будет считать его идиотом, валяющим камни в песке, как трёхлетний малыш. Даже если он никогда не вспомнит, почему Ёсан оставил его здесь.       — Сонхва, — дедушка стучит по косяку дверного проема в ванну, морщинистое лицо в свете тусклой лампы кажется довольным, — собрался? Нужно поесть перед выходом.       Сонхва улыбается, хотя при упоминании еды его живот скручивается изнутри неприятным спазмом.       Он ненавидел есть. Знал, что нужно, но меньше неприятия не становилось.       Дедушка накладывает себе остро пахнущий, яркий от красного перца суп, накладывает полную миску теплого риса, и берётся за ложку. Сонхва, жадно смотрит на его еду и слюна набегает в рот. Он тяжело, голодно сглатывает, наблюдая как дедушка кладёт в рот первую ложку. Под настойчивым взглядом морщинистых глаз нехотя берёт свой пакет специальной еды и делает надрез на уголке. Вставляет трубочку, но не пьёт.       — Сонхва, — Ёнун вздыхает устало. Каждый приём пищи одна и та же картина, один и тот же взгляд, — тебе будет плохо, ты знаешь это.       Сонхва знает, но не чувствовал никогда того «плохо». Может быть он сможет с этим справиться.       — Почему я могу вылечить всё, но не это? — вопрос на который нет ответа, но Сонхва ненавидит свою болезнь, из-за которой мучился в капсуле не ясно сколько, из-за которой болел и каждое утро вдавливал пулю обратно в мозг, только бы не вспомнить, — я не хочу пить это. Хочу суп.       — Хорошо, — вздыхает Ёнун, показательно пододвигая тарелку в сторону Сонхва, — съешь и тогда сегодня никуда не сможешь выйти. Будешь лежать на диване и снова стонать от боли.       Сонхва пьёт из трубочки, отводя блестящий разочарованием взгляд. Выйти в город он хотел намного больше этого супа.       — Как вернёшься, так и попробуешь еду дома, под моим присмотром, ясно? Раз уж тебе так нужно всё проверить на собственном опыте.       Сонхва ясно, но про напитки дедушка ничего не сказал. Так что в шумном баре, оглушенный громкостью звуков, не сочетающихся как в музыке, а ужасно разрозненных, и слегка напуганный количеством других людей, совершенно разных, от которых в глазах приятно рябит, он просит Сухёна — друга, который должен следить за ним и отвезти домой позже — налить ему что-нибудь тоже. Сухён ставит перед ним бокал шампанского, легкого и сладкого, но Сонхва смотрит на него большими глазами и просит трубочку.       — Боже, — фыркает парень, но трубочку даёт. Ёнун предупреждал, что у Сонхва что-то вроде задержки развития или аутизма, он не вдавался в подробности, так что на странные просьбы смотрел сквозь пальцы. Пусть дитя, выглядящее, как очень красивый парень в дедовских шмотках, тешится чем хочет, только не буянит.       — М! — Сонхва смотрит на пузырьки абсолютно влюбленным взглядом. Они поднимаются вверх по светлой жидкости и лопаются, удивительные и собранные в рядочки. Сонхва готов потратить весь вечер только на них, но люди рядом то ещё отвлекающее зрелище. И ему немного страшно пить это. Что если от напитка ему тоже станет плохо? Вечеринка закончится не начавшись. Поэтому он медлит, ёрзая на высоком стуле, и рассматривает всё вокруг. Шоу на экране быстро надоедает, а вот Сухён очень интересно смешивал напитки.       — Можно мне попробовать? — Сонхва склоняется к стойке, наблюдая как ловко Сухён разливает коктейли из металлического шейкера по стопкам.       — Нет, только бармен может.       Сонхва дует губы, но он обещал не мешать, так что уводит глаза в другой угол бара.       — Что они делают? — его глаза любопытно загораются, — он её облизал, зачем?       — Это называется поцелуй, — фыркает бармен, кивая подошедшим посетителям, что сейчас подойдёт, — они нравятся друг другу и так выражают любовь.       — О, я вспомнил, — Сонхва этим всплывшим мутным воспоминаниям не особенно рад. Неловко он кладёт руку на голову, проверяя не вышла ли пуля, от которой его тело намеренно пыталось избавиться и без его участия. Но нет, она всё ещё внутри него, причиняет тупую боль в висках и затылке. Но он вспоминает мутные картинки прошлого: себя, почему-то лежащего в темноте, кажется ему было больно и плохо, рядом горел огонь — слишком ярко и близко. Чонхо держал Ёсана в объятиях и целовал в пляшущем свете пламени. Значит, они любят друг друга. Интересно. Сонхва был только рад вспомнить о своём брате больше, только бы не что-то другое.       Они с дедушкой говорили о людях, о том, как они живут вместе. В одном доме — семьёй, в одном городе — обществом. То, что приемлемо с дедушкой, не приемлемо с посторонними. Люди, называющиеся себя парой или мужем и женой, строили особые взаимоотношения. Сонхва посмотрел несколько десятков серий шоу про свидания (кажется, там держались за руки), когда не мог уснуть ночами. Стоит ли говорить, что дедушка был не в восторге? Сонхва было интересно. Получается и его могли любить? Он тоже мог бы найти себе другого человека? Тогда их с дедушкой не было бы двое, и он мог бы познакомить его с Ёсаном.       Сонхва пробует напиток в бокале.       — О, вау, — вздыхает удивленно, — это странно. Но лучше, чем моя еда.       Напиток греет его горло, мягко. Сонхва прислушивается к своим ощущениям ещё несколько минут, но ничего не происходит. Так что он расслабляется на своём стуле, и выбирает понаблюдать за целующейся парочкой: они смотрят друг на друга действительно по-особенному. Сонхва нужно только немного сосредоточиться, чтобы услышать их тихие разговоры. И, о, это было очень странно. Красивый, мой дорогой, любимый, хочу тебя — они говорили фразами из шоу, отличающимися, но похожими. Они флиртовали? Сонхва слышит, как шуршит ткань на спине одного из них, когда второй сжимает его куртку в кулак и начинает поцелуй по новой. Люди, похоже, любили целоваться. Сонхва украдкой трогает свои губы — мягкие, но упругие. Если у другого человека они такие же, возможно касаться их приятно. Почти также, как трогать плюшевого мишку, которого нашёл на чердаке у дедушки.       Сонхва едва ли не подпрыгивает на месте от любопытства, может быть кто-нибудь в этом баре поможет ему узнать, что такое поцелуи. На них запрета от дедушки не было. Так что он оглядывается в поисках подходящего человека, и кажется находит его, ещё до того, как видит глазами. Кто-то смотрит на него очень пристально и открыто. Сонхва поворачивается немного в бок и бросает ответный взгляд — острое лицо, тонкий нос, улыбающиеся губы. Темно-каштановые волосы в легком беспорядке — Сонхва хочет потрогать их (дедушка себя касаться не часто разрешал, а с учётом любви Сонхва к ножницам и что он уже попробовал разрезать себя — очень редко). Темные глаза смотрят на Сонхва так, как никто и никогда не смотрел. Странный, но приятный взгляд, отзывается в груди лёгким трепетом. Волнением в кончиках пальцев. Человек выглядит красивым и добрым, но что-то неявное в нём тревожит, так что Сонхва не придумывает ничего лучше, чем подозвать единственного знакомого.       — Сухён, — Сонхва манит друга к себе, смущаясь тому, как чужой пристальный взгляд скользит по его горлу, а следом и по рукам на бокале, — тот человек пристально смотрит на меня.       — Я заметил, — Сухён фыркает, представляя какое разочарование ждёт красавчика в кожаной курке, когда он поймёт, что симпотяжка Сонхва с приветом, — он с тебя глаз не сводит, как пришёл. Понравился, наверное.       — Понравился? — Сонхва не удерживается от ещё одного взгляда на мужчину, который отвлекается на свой напиток и разговор с другим человеком.       — Да, может подойдёт пофлиртовать. Только это бар, не думай, что он ищет что-то серьёзнее, чем перепихон в туалете.       Сонхва понимает, что такое флирт, возможно. Но он не знает, что такое перепихон, ещё и в туалете. Если человек попросит об этом, он даже не знает, что ответить.       — Что такое перепихон? — заламывает брови Сонхва, хватая Сухёна за руку, когда тот явно спешит уйти работать.       — Боже блять святой, — вздыхает бармен раздраженно, — секс, перепих, ебля, спаривание называй как хочешь.       Сонхва понятливо убирается на свой стул и обхватывает трубочку губами. Пожалуй, ему стоит просто пить свой напиток и не мешать. О поцелуях и перепихоне он спросит дедушку для начала, может быть снова попросит у него ноутбук — там информации было намного больше. Но тот человек, что смотрел с очевидным интересом и вниманием, настойчиво занимает мысли, даже если он очень пытается отвлечься. Сонхва очень хочется узнать, какой у него голос, о чём они могли бы поговорить. Сонхва мог бы стать более вовлеченной частью окружающего мира и людей, мешать он не будет, если его позовут, ведь правильно? Нестерпимо хотелось узнать так много, пообщаться с кем-то кроме дедушки. О многом.       — Привет.       Сонхва видел, что тот красивый человек поднялся со своего места, но уж точно не предполагал, что он правда подойдёт. Не за напитком, а именно к Сонхва. Так что он смотрит в такое близкое лицо, улыбающееся легко и притягательно, с немым удивлением. Напиток во рту странно пощипывает язык, так что Сонхва делает полный глоток. Вблизи мужчина ещё красивее, и он вкусно пахнет, не совсем ясно чем. Сонхва едва принюхивается, чувствуя, как печёт щеки от без причин прилившей крови. Он обещал дедушке не нюхать людей. Но этот человек не выглядит недовольным, продолжает улыбаться, осматривая всего Сонхва с головы до ног.       — Могу я угостить тебя? — продолжает приятным голосом, вернув взгляд на лицо.       — Чем? — Сонхва никогда не угощали, это любопытно. Что бы ему мог дать этот человек? Сонхва думает о том, угощают ли поцелуями или разговорами или, может быть, ему позволят потрогать волосы или куртку.       — Тебе нравится то, что ты пьёшь? — мужчина садится рядом, так близко, что их колени соприкасаются. Это слишком неожиданно близко. Сонхва всё ещё любопытна близость, но он не привык к ней: дедушка не любил, когда Сонхва приближался к нему без необходимости, а она отпала в тот момент, когда Сонхва стал передвигаться и есть самостоятельно. Он до сих пор отказывал Сонхва, когда он просил обнять — люди в кино любили обниматься, выглядело тепло и приятно. Сонхва смотрит в глаза человека, пристальные и настойчивые, и что-то внутри напрягается от легкой тревоги. Может быть мешает тот факт, что Сонхва теперь понимает, что с ним могут пофлиртовать, а он до сих пор не знает, что такое спаривание или что-то вроде того, что сказал Сухён. Сонхва убирает ногу подальше, хотя кожа на чужом колене выглядит очень заманчиво.       — Это интересно, — Сонхва покачивает своим напитком, чтобы немного собраться с мыслями, и для подтверждения своих суждений делает ещё глоток, — хочешь? — спохватывается. Он тоже мог бы угостить.       — Не люблю шампанское, — качает головой мужчина, подзывая бармена к себе щелчком пальцев. Он делает это абсолютно притягательно. То, как он сидит, то, как он смотрит. Всё в нём странно отзывается в мыслях Сонхва. Может быть это то, что называют симпатией. И пока Сонхва пытается вспомнить и продублировать реакции людей из шоу про свидания или той парочки, что уже ушла куда-то, мужчина вдруг придвигается к нему лицом. Так откровенно близко, что Сонхва теряется.       — Как тебя зовут?       Сонхва вздрагивает против воли, уходя от контакта. Его пульс подскакивает выше, будто он снова болен.       — Твоё имя.       Что-то меняется, и Сонхва подбирается против воли. То, как холодно звучит чужой голос вводит в ступор. Сонхва буквально слышит, как меняют положение его связки. Приказ подчиниться, знакомые интонации, которые он не помнит, где слышал. Но их достаточно, чтобы тревога усилилась. Но человек видимо понимает, что звучит странно, поэтому улыбается снова. Это обезоруживает, потому что Сонхва совсем не чувствует опасности.       — С-сонхва, — он давит имя на автомате, запутавшись в лавине чувств из симпатии и осторожности, и чтобы вернуть немного стабильности во всё происходящее идёт по шаблону знакомств, который отрабатывал дома, — а…тебя? — это вежливо.       — Хонджун, — даже имя у него приятное. Сонхва кажется правильным угостить нового знакомого напитком, но видимо он делает что-то не то, потому что на миг Хонджун кажется удивленным бокалу в своей протянутой руке.       — Ох, я, — Сонхва быстро тянет шампанское обратно к себе, — что я должен сделать?       Хонджун обхватывает его пальцы, вцепившиеся в ножку бокала.       — Пожми мою руку, — улыбается он, и Сонхва скрепляет их пальцы, чувствуя как дрожат нервы во всем теле от этого просто прикосновения. Рука Хонджуна теплая и сильная, держать её очень приятно. Намного приятнее, чем всё, что Сонхва когда-либо изучал на ощупь.       — Ты недавно здесь? — Хонджун отпивает из своего бокала. Сонхва следит, как дергается его горло на глотке и хочет сбежать. Всё, что он чувствует, слишком странное.       — Да, долго нужно жать? — он заламывает брови, пытаясь сдержаться и не убежать к Сухёну за бар и продолжить оттуда. Хонджун почему-то смеётся, но отпускает, огладив напоследок костяшки пальцев. Те двое, что целовались, делали что-то подобное.       — Уже всё. Сонхва, ты очень красивый.       Сонхва замирает. С ним и правда флиртуют. Этот красивый, удивительный человек в нём заинтересован. Это похоже на чудо, но он не может понять почему так удивлен и рад этому.       — Спасибо, ты тоже, — отвечает Сонхва честно, потому что он не видел человека красивее, чем Хонджун, ни в этом баре ни по телевизору. Заправляет прядь волос, упавшую на лицо, за ухо.       Хонджун продолжает флиртовать с ним, предлагает уйти туда, где не будет так шумно — Сонхва бы пошёл. Шум давит на его итак ноющую голову, и это не самое приятное чувство. А вот так болтать с человеком, которому ты нравишься, очень здорово. Сонхва с сожалением смотрит на свой бокал, где на самом дне плещется остаток шампанского, и бросает вопросительный взгляд на Сухёна. Дедушка не говорил, что Сонхва нельзя уходить с другими, но они условились, что Сухён увезёт его домой сегодня. Но Сухён лишь жмёт плечами. Что бы это ни значило.       Хонджун спрашивает о любовнике, и Сонхва краснеет против воли.       — О! Нет, я один, — от жгучего смущения Сонхва залпом допивает свой напиток и удивленно вскидывает брови от яркого вкуса крови на языке, — с моим напитком, — он касается губ пальцами, — что-то не так.       Не напитком. Его язык и небо опаляет жгучий жар, и тонкая слизистая лоскутами опускается в горло. Кровь поднимается из горла в рот солёным потоком, от которого он отвык. Сонхва в ужасе. Дедушка был прав, он не может есть или пить, это было ошибкой. С трудом он сглатывает полный рот крови, чувствуя как расходится его пищевод на лоскуты и срастается снова. Хонджун берёт его перепуганное лицо в ладони, смотрит спокойно и уверенно.       — Пойдём, на свежем воздухе полегчает.       Пусть это будет так. Сонхва идёт, цепляется за его надежные плечи, потому что боль в животе из слабой переходит в режущую. Но он не хочет показывать Хонджуну насколько на самом деле ему плохо, показать, что он болен. Он ищет сходство с другими людьми, чтобы оправдать себя, могло ли им быть тоже плохо от алкоголя. Хонджун кладёт руку на его дрожащее от боли плечо, не зная, как сильно Сонхва старается сейчас не выплюнуть всё, что скопилось в желудке.       — Эй! Всё нормально? Сонхва? — он смутно слышит обеспокоенный голос Сухёна, впадая почти в панику.       — Он перебрал, я отвезу его домой.       Сонхва всхлипывает и вцепляется в стену ладонью, кирпич крошится и осыпается под его скрюченными пальцами, в лужу горькой крови и алкоголя. Желудок горит как в огне, спазмически исторгая принятый яд. Сонхва был идиотом, когда решился выпить. Почему-то он видит перед собой Ёсана, так близко, его глаза и губы, шепчущие, что ему нельзя ничего пить или есть кроме того, что в этих пакетах. Он сказал, что-то ещё, но попытка уцепиться за воспоминание лишь причиняет боль. Нейроны растут, но опалённые металлом пули сгорают снова.       Сухён говорит, что вызовет дедушку на помощь, и Сонхва почти забывает о боли. Это плохо. Дедушка больше не разрешит ему выходить, закроет в комнате — читать и хлопать пыль. Посадит на ту цепь, что осталась от его давно умершего пса.       — Не надо, — с трудом умоляет Сонхва, упираясь в стену руками, стараясь показать, что он почти в порядке, — не надо его волновать. Я просто пойду домой.       Если нужно он поползёт, только бы…       — Да ты из переулка не выйдешь! Где ты успел накидаться-то так.       — Хонджун меня проводит, — умоляет Сонхва, утирая кровь с губ рукавом рубашки. Но боль не стихает, как бы он ни старался вылечиться. Его органы дрожат и чернеют от яда, голова почти взрывается от боли, ему кажется, что он может почувствовать, как движутся пули в его мозгу, стирая что-то ещё. Он не может разобрать, о чём говорят двое недалеко от него, уши закладывает, крови под ногами так много.       — Да-да, — бросает он невпопад, снова и снова утирая рот, но всё ещё чувствуя влагу. Они смотрят на него, и Сонхва приходится выпрямиться — его легкие горят тоже. Хонджун смотрит на него, Сонхва же может только одними глазами умолять помочь. В отличии от Сухёна, он стоит намного ближе — чувствовал ли, видел ли он кровь? Какой будет реакция?       — Давай отвезём тебя домой, красавчик, — Хонджун протягивает руку, и Сонхва улыбается.       — Спасибо, Хонджун.       Боль отравления стихает медленно, но всё же стихает. Сонхва всё ещё пытается казаться обычным, успешно, потому что Хонджун подтверждает его догадки об алкоголе. Он вяло поддерживает разговор и даже говорит о Ёсане и дедушке. Постепенно его мозг перестаёт концентрироваться на боли, что стихает до приемлемой, и он может различить салон — не похожий ни на пикап, ни на тот, что был в машине Сухёна. Здесь приятно и не пыльно. Сонхва смотрит на льющийся теплый свет из незнакомого устройства, проливающего музыку. Она тоже нравится ему, голос Хонджуна так хорошо гармонирует с ней. Сонхва хотел бы ехать по этой дороге как можно дольше.       — Нет, я один, — Хонджун слегка улыбается ему, — но надеюсь после нашего знакомства это изменится.        Последнее, что помнит Сонхва это его протянутую руку.        А потом приходит солнце и стыд. Мутные обрывки воспоминаний — о шершавости джинс Хонджуна под рукой (как он решился тронуть?), о его улыбке. Запахе кожи, тепле его горла под горячим лбом. Сонхва что-то говорил ему, Хонджун смеялся и…он привёз его домой, к дедушке, который наверняка очень волновался и был очень-очень зол.       Дедушка не говорит с ним до самого завтрака, и это ужасно пугает Сонхва. Он ходит тише — голова разрывается от боли, за ночь дробь вышла из черепа на четверть и измарала подушку кровью. Сонхва, стиснув зубы, давит её обратно — в висках бежит ток. А после двигается медленнее. Ему кажется шевельнись быстрее и снова начнёт тошнить. Он аккуратно смывает грязь с тела в прохладном душе, промывает волосы липкие от геля. Вода попадает на губы и он тут же прикрывает рот, с холодной дрожью вспоминая, как рвало его изнутри вчера. Рубашка пропала, а брюки были в отчетливых крапинках высохшей крови, странно смазанной, будто кто-то пытался её оттереть, может быть он сам. После вчерашнего Хонджун должен был понять, что Сонхва проблемный, и уйти навсегда. Руки дрожат, когда он складывает некогда красивые тряпки в мусорный мешок с густым сожалением. Но у него осталась куртка Хонджуна, вот бы дедушка не забрал её. Тогда Сонхва мог бы притвориться, что это подарок от друга.        На улице жаркое утро, но на горизонте вытянулись облака. Сонхва в майке и шортах, с все ещё мокрыми волосами, медленно бредёт до мусорного бака, где оставляет все вчерашние ошибки. Воздух над потрескавшимся асфальтом рябит от жары. Сонхва бросает разочарованный взгляд в пустую даль, где только вышки буровых установок чернеют, и так же медленно возвращается в дом.       Дедушка ждёт его на кухне, хмурый и собранный. Он указывает на место напротив за столом, и Сонхва понуро садится. Холодные ладони цепляются друг за друга.       — Ешь, — говорит он, принимаясь за свой завтрак: подгоревшие тосты и яйцо. Сонхва должен был приготовить его, он всегда делал это по воскресенья, но сегодня его не ждут. Дрожащие руки мнут серебристый пакет в ладонях, холодный. Одного сурового взгляда хватает, чтобы начать пить густую жижу. На вкус как земля, но земля была приятнее.       — Прости, дедушка, — первый глоток едва не идёт обратно, но Сонхва с трудом сглатывает, — я не послушал тебя. Думал, от напитка не будет…так плохо.       — Убедился? — хмыкает мужчина с каким-то горьким триумфом, ломая и кроша хлеб в жилистых пальцах, Сонхва сжимается в плечах, — все ещё хочешь съесть что-нибудь другое?       — Нет, — слабо отзывается Сонхва, сутуля плечи сильнее, — Хонджун…что-то говорил?       Но дедушка молчит. Больше не злится. Он вдруг протягивает руку и легко гладит Сонхва по макушке. Первый, сам. Сонхва поднимает обеспокоенные глаза, но встречный взгляд пугает до дрожи, а не даёт ответов.       — Он приедет проведать тебя. Ты всех напугал своим обмороком, — говорит сухо, запинаясь.       — Он тебе не нравится? Ты сказал ему о моей болезни, да? — Сонхва сжимает пакет чуть сильнее и густая капля бордовой еды проливается за фольгированный край.       — Нет. Он думает, ты был пьян, — дедушка следит за каплей странным взглядом.       — А кровь? — Сонхва стирает пролитое кончиком пальца, думая, что нужно помыть руки.       — Он не видел крови, желчь слишком сильно воняла. Вещи твои выкинул, а на брюках было мало крови, у тебя с порванного уха накапало.       Сонхва запоздало трогает мочку — и правда, сережки не было, только болезненная рана, медленно стягивающая. Но он понятия не имеет, когда мог её потерять.       — Он хороший, — говорит Сонхва, робко вглядываясь в суровое лицо, но дедушка только кривит губы в кривой усмешке, — можно мне дружить с ним?       — Дружи, — мужчина произносит это так, что Сонхва сразу понимает — он не хочет этого. Он категорически против, но лжет, и может быть, Сонхва больше не волновал его, такой своевольный. Он не раз говорил, что если Сонхва будет непослушным, то ему придётся закрыть его в доме навсегда. Сонхва очень старался всё это время, он никогда не уходил дальше двора, заслужил доверие настолько, что дедушка снял цепь с его ноги и позволил по утрам выносить мусор, а вчера выйти в город. Он разрешил приходить к нему во время ночной грозы, потому что молнии были так пугающе ярки, а гром таким громким, что у Сонхва сердце заходилось и ступор сковывал мышцы до боли. Приходили жуткие картинки, такие страшные, что Сонхва с трудом сдерживал крик. Когда был гром, Сонхва мучили судороги. Дедушка разрешал лежать рядом, разминал его скрюченные пальцы с какой-то острой мазью. Он подарил Сонхва весь этот дом, а теперь Сонхва сделал такую ошибку.       — Дедушка, что вчера…?       — Ничего. Ешь, Сонхва, — он торопится уйти, оставляет завтрак нетронутым, только хлеб раскрошил. Сонхва чувствует, как набегают беспричинные слезы на глаза — может быть это была вина. То, как жестоко разочаровался его родной человек, ближе которого никого не осталось, было намного больнее, чем пули в голове. Он уходил и не прощал Сонхва.       Сонхва задыхается, всхлипывая потрясенно. Пакет с едой падает на пол, бордовая жижа растекается под стулом некрасивым пятном. Сонхва закрывает глаза кулаками, когда жесткие руки вдруг притягивают его в объятия.       — Ну-ну. Что ты плачешь, как дитя, а? — непривычно мягко журит мужчина, и Сонхва в отчаянии утыкается мокрым лицом в мягкую ткань фланелевой рубашки. В этот раз дедушка не отталкивает, только мягко гладит по мокрым волосам.       — Прости, дедушка. Я буду слушаться, не оставляй меня, я не хочу…обратно.       — Я не отдам тебя, — обещает мужчина, и его рука замирает на голове Сонхва, ровно там, где всё ещё было углубление от пули, — что это у тебя?       Сонхва вырывается из его рук слишком поспешно, утирает мокрые щеки, выдавливая улыбку.       — Ничего.       — Сонхва, дай мне посмотреть, — голос жесткий, будто бы напуганный, но Сонхва никогда не видел дедушку напуганным, — кто-то…       Он замолкает и резко поворачивается в сторону входной двери. Они оба слышат, как хрустит гравий под колёсами чужой машины.       — Хонджун? — с надеждой спрашивает Сонхва, но остаётся на месте.       — Прибери здесь, — говорит Ёнун, кивая на разлитое питание, — и не доверяй так просто чужакам.       — Хорошо, — Сонхва идёт за тряпкой с колотящимся сердцем.       Может быть с Хонджуном всё ещё будет.