Муза

23 мая 1980 год. Понедельник. Леви стоял в мастерской, смотря, как Эрвин ходит от одной стороны комнаты в другую. Он не нервничал, нет, он просто был занят покрытием картины лаком. В воздухе стоял тяжёлый запах масла и чего-то ещё, похожего на смолу. Леви прикрыл нос платком и подошёл к окну, открывая его, чтобы проветрить помещение. — Эрвин, как ты ещё не задохнулся? Смит посмотрел на Леви через плечо и помотал головой, убирая холст в дальний тёмный угол комнаты. — Закрой, лак нельзя сушить, когда в доме сквозняк. Взгляд Аккермана упал на художника — тяжёлый и долгий, но всё же через пару секунд Леви закрыл окно. Уйдя от окна и подойдя к мужчине, Леви встал по правую сторону от Эрвина. — Можно взглянуть? — Конечно, — Эрвин подвинулся. — Как тебе? Леви посмотрел на холст. Зрачки Аккермана чуть расширились, он убрал платок от лица и придвинулся ближе. Картина выглядела… потрясающе. Леви никогда не думал, что кто-то сможет нарисовать его… таким. Картина изображала полулежащего обнажённого Аккермана, его взгляд — тяжёлый, такой настоящий. Леви казалось, что кожа на картине дышит, что картина как будто живая. Все его черты лица были переданы с искусным мастерством. Мускулы, изгибы тела, освещение. Как человек может нарисовать такое? Аккерман сделал шаг от картины, его брови у переносицы, губы сжаты. Эрвин повернулся от картины к Леви, замечая его выражение лица. Улыбка сползла с лица Смита, и он занервничал: — Что такое? Не нравится? Я могу переделать. Леви повернулся к Эрвину, отрывая нехотя взгляд от картины. — Леви, не молчи. Аккерман двинулся вперёд и положил ладони на плечи Смита, его глаза широко открыты. Эрвин моргнул, поднимая брови и пытаясь понять, что это всё значит. Леви сжал его плечи и открыл рот, но ничего не смог сказать. Его взгляд метался то к картине, то к Эрвину. Наконец, он отпустил плечи художника и сказал: — Ничего не надо менять. С этими словами он сделал два шага в сторону и засунул руки в карманы брюк. Леви не привык к тому, что от него кто-то ждал критики. Обычно все его замечания или, наоборот, восхищения чем бы то ни было оставались незамеченными либо принимались людьми близко к сердцу. Он вздохнул и постарался перевести тему: — Нам нужно прогуляться, меня тошнит от этого запаха. Эрвин медленно кивнул, всё ещё в замешательстве, но спорить не стал. Ещё никто так не реагировал на его работы. Он последний раз посмотрел на картину и двинулся в сторону коридора. — Подожди меня, я быстро переоденусь. Леви кивнул и проводил его взглядом. Когда Эрвин исчез в своей комнате, натурщик снова вернулся к картине и молча начал смотреть на неё, вглядываясь в детали. Так вот как его видел Эрвин. _________ Погода на улице была хорошей, светило солнце, и вокруг гуляло много людей — семьи, пары, подростки. Леви и Эрвин сидели в ресторане рядом с домом Смита. Эрвин любил здесь есть. Художник наблюдал за своей музой. Леви что-то долго выбирал, и Эрвин в какой-то момент понял: он выбирает то, на что ему не будет жалко денег. Зная о том, как сильно Леви ценит деньги, по какой-то непонятной самому Эрвину причине, Смит вздохнул: — Возьми всё, что хочешь. Я заплачу. Аккерман поднял глаза от меню. — Ты уверен? — Да. — И тебе не сложно? — Мне всё равно. Я хочу, чтобы ты поел. Леви смотрел на Эрвина ещё пару секунд, прежде чем положил меню на стол: — Я буду колбаски с яичницей и… пуэр. — Чай? — Да. Я не люблю пить алкогольные напитки, особенно по утрам. Эрвин улыбнулся и кивнул. — Это довольно логично. Еда была готова через 15 минут. Эрвин взял то же, что и Леви. Впрочем, немецкая кухня не отличалась особым разнообразием блюд, чтобы было из чего выбирать. Леви перемешивал чай, смотря, как чаинки образуют круговорот внутри чайника. — Во Франции чаю уделяют много внимания. Я читал недавно, что чайный дом Mariage Frères выпустил новый ароматизированный чай. Это чай с маслами и новыми видами цветов. А ещё пуэр, во Франции много пуэра. Хоть я и больше люблю чай французский, но вот, наверное, здесь, в Бонне, один из самых вкусных чаёв, что я пробовал, — восточно-фризский чай. Ты когда-нибудь пил его? Это просто потрясающе: его подают с леденцовым сахаром и сливками, но ничего не смешивают. Да, вот это я называю чаем. Вкусный, крепкий. Леви налил себе пуэр, делая глоток и игнорируя то, что чай лишь едва-едва остыл. Эрвин отрезал кусок сосиски, наблюдая, как Аккерман пьёт чай. — Нет, не пробовал, я больше люблю кофе. Откуда такая любовь к чаю? Леви поставил кружку на стол: — Моя мама в детстве делала мне чай и учила меня заваривать его. Она передала мне любовь к этому напитку и много других навыков. Я благодарен ей за это по сей день. — О, значит, у нас есть что-то общее. Для меня искусство и художество ярко связаны с отцом, для тебя чай — с матерью. Как тебе пуэр? Вкусный? — Да, хороший. Я очень давно мечтал попробовать пуэр в Германии, но не мог найти нормальный сорт. Тут пуэр очень вкусный, — Леви сделал глоток снова, его глаза закрыты, а губы приподняты в небольшой улыбке. — Я рад, что тебе нравится. Они продолжили есть. — Эрвин, я хотел спросить. — Да? — Для тебя рисование — это ведь не только работа, так ведь? — Конечно, к чему вопрос? — Что такого особенного в рисовании, что ты решил связать себя с ним по жизни, кроме того, что твой отец и отец твоего отца были художниками? Эрвин задумчиво потёр шею и уткнулся взглядом в тарелку. — На этот вопрос тяжело ответить. Просто… рисование для меня — это как чай для тебя: важный аспект в моей жизни, связанный и с прошлым. Я не вижу свою жизнь без рисования. Я не могу просто взять и прекратить рисовать, что-то всегда зовёт меня к холсту. Какое-то время назад я не был богатым и успешным. Я пробовал себя во многих вещах: работал в магазинах, дворником, пытался вырваться в общество, найти себя. Параллельно я рисовал, рисовал много, но мои картины никто не замечал, пока я не подался в различные художественные школы. В один из дней я получил письмо — это было приглашение обучать детей в одной из школ. Я и не мечтал о большем. Обучать детей искусству было лучше, чем убирать дворы от листьев. Благодаря этой работе я смог улучшить своё портфолио и участвовать в различных конкурсах и мероприятиях. В какой-то момент одна из моих работ попала в популярное издательство, которое писало о современных художниках. Меня заметило сообщество, и я получил признание публики. С тех пор жизнь поменялась. Интервью, выставки, популярность. К моему большому сожалению, с таким графиком я больше не мог учить детей. Я был вынужден уйти из той школы. По сей день это одно из моих главных сожалений. Моей мечтой всё ещё является создание собственной школы, но для этого нужно много денег, намного больше, чем у меня сейчас. — Эрвин, деньги не преграда, главное — желание. У тебя есть желание, тебя просто что-то сдерживает. Эрвин потупился и поелозил вилкой по тарелке, на которой лежало одинокое яйцо, желток постепенно вытекал на тарелку. — Я недостаточно хорош. — Что? Что за бред? — Даже твоя реакция сегодня утром это подтверждает. Леви сжал губы и поднялся со стула, опираясь о стол. — Что? — Тебе ведь не понравилась картина, не так ли? — Эрвин. — Твоё лицо было кислым, как будто ты съел лимон. — Эрвин. — Я понимаю, это всё дело вкуса, я ведь на самом деле не гений в рисовании, мне ещё нужно многому научиться... — Эрвин!! Леви обхватил галстук Эрвина ладонью, потянув его на себя, тем самым заставляя мужчину замолчать и посмотреть на Аккермана. — Мне нравится эта работа. Очень. Я никогда не думал, что кто-то может нарисовать меня так же красиво, как сделал это ты. Понятно? Я потерял дар речи, вот и всё. Если бы у меня была возможность, я бы любовался этой картиной всю свою оставшуюся жизнь. Эрвин приоткрыл рот, но Леви потянул его за галстук сильнее: — И не смей что-то говорить о том, что ты не талантливый, что ты не справишься, что всё это бессмысленно. Ты сможешь всё. Ты откроешь эту школу и ты будешь обучать людей. Он отпустил галстук Смита и сел обратно, сжимая край стола пальцами. Люди вокруг то и дело смотрели на них, но Аккерману было всё равно. Эрвин поправил галстук, и они окончили трапезу в тишине. Внутри Леви слегка винил себя за такой всплеск эмоций, но всё, что он говорил Смиту, было правдой. Теперь Леви беспокоило лишь то, что Эрвин молчал. Тишина была странной. Когда оба доели, Эрвин собрал тарелки и положил на край стола. — Подожди меня на улице. Я оплачу еду и приду к тебе. Леви послушался. Он встал и вышел на свежий воздух. Опершись о стену, он засунул руки в карманы брюк и посмотрел на небо. Ветер приятно трепал волосы, солнце согревало. Леви подумал, что ему нужно извиниться перед Эрвином за сцену в ресторане. Через пару минут Смит вышел из ресторана, в его руках он держал небольшую коробку с чем-то внутри. Леви двинулся от стены. — Это тебе, — Эрвин протянул коробку натурщику. — М, что это? — Леви взял чёрную коробку в руки, смотря на неё с разных сторон. На ней были выгравированы красные узоры, орнамент был красивым. — Чай. Тебе ведь он понравился. Леви поднял голову, смотря в лицо Эрвина. Смит был расслаблен, и его лицо обрамляла улыбка. Леви потупился на месте, затем кивнул и поблагодарил художника: — Спасибо, не стоило, правда… — Я купил это специально для тебя, а значит, хотел сделать тебе приятно, так что не стоит благодарностей, — Эрвин положил ладонь на плечо Леви и продолжил, — нам стоит вернуться в мастерскую. У меня сейчас вдохновение, не стоит тратить время зря. Леви кивнул, и они направились в сторону квартиры Смита. Леви смотрел на мужчину. Художник светился от счастья. Что-то в нём изменилось. Плечи Аккермана опустились, и он выдохнул. Значит, можно не извиняться.