Муза

25 июня 1980. Суббота. Чёрный Mercedes плавно подъехал к зданию района Танненбуш. Машина остановилась под единственно горящим фонарём, жёлтый свет освещал мужчину, ступающего отполированными ботинками на асфальт; в его руках находился пакет. Подъезд, лестница, исчерченная царапинами старая дверь. Для Эрвина Смита не было секретом, в каком доме и где именно живёт Леви Аккерман. Стук прозвучал в пустом подъезде громче, чем ожидал того мужчина. Почти сразу с другой стороны послышались глухие шаги, а затем дверь слегка приоткрылась: старый замок на цепочке — единственное, что отделяло двух мужчин. Не прошло и двух секунд, прежде чем защёлку отстегнули и дверь открылась полностью: — Что ты тут делаешь? — Аккерман стоял в слабо освещённом коридоре; на нём были майка, чёрные шорты и тапки в виде рыб, что почему-то очень позабавило Смита. — Прости, я хотел позвонить, но вспомнил, что у тебя нет телефона. Я приехал отдать тебе твой костюм. После того как его отгладили, он выглядит ещё лучше. Старался не помять его, пока ехал сюда, — Эрвин аккуратно протянул пакет в руки Леви; тот принял его без раздумий. — Спасибо, проходи, пожалуйста. — Убрав пакет на тумбу у входа, он сделал два шага назад, чтобы мужчина мог свободно двигаться по коридору. Эрвин прошёл внутрь, слегка нагибая голову: дверной проём был не таким большим, как сам Смит. Закрыв за собой дверь, он вновь посмотрел на Леви: — Милые тапочки, не думал, что когда-нибудь увижу тебя в таком.  — Пф, это Ханджи подарила, у нас парные, у нее в виде акул.  Эрвин улыбнулся, ему не иронично нравились эти тапочки. Подняв голову, он осмотрелся. Параллельно входу на другой стене висело зеркало, рядом стояли тумба и вешалка — на этом интерьер кончался. Убрав шляпу на вешалку, Эрвин снял ботинки и посмотрел на Аккермана. Мужчина выглядел по-домашнему хорошо: растрёпанные волосы, усталые глаза. Видимо, Леви только недавно вернулся с работы. — Ты голодный? — внезапно спросил натурщик, потирая шею ладонью. — Немного. Я весь в работе эти дни, совсем забываю есть. Если у тебя есть продукты, я могу приготовить еду. — Не нужно, я только что закончил готовить сам. Буду ждать тебя на кухне, только помой руки, — он указал на дверь в правой части коридора. Оставив Эрвина в коридоре, он удалился на кухню. Прошло немного времени, прежде чем Смит присоединился к нему. Первое, что заметил мужчина, — как чисто всё было вокруг. Все поверхности, окна, посуда и другие предметы были вымыты до блеска. На плите стояла сковорода с гречкой вперемежку с говядиной. Больше всего Эрвина заинтересовали письма, лежавшие на столе. Их было много, и все они лежали аккуратной стопкой; на каждом письме были наклеены марки, и на этих марках было написано: «Мюнхен». Один из конвертов был аккуратно вскрыт, и из-под него выглядывал лист бумаги. — Кажется, я отвлёк тебя от чтения писем. Мои извинения, — Эрвин сел за стол, стараясь не подать виду, что его очень заинтересовали эти бумаги. — Всё в порядке, я почти закончил их читать, — Леви положил в тарелки гречку с говядиной и поставил их на стол. — Могу я спросить, кто тебе пишет? — ложкой мужчина зачерпнул часть гречки и поднёс ко рту, делая первый укус; мясо таяло во рту, и Эрвин слегка прикрыл глаза. — Оставшиеся родственники, точнее мой дядя, — сев за стол, Аккерман потянулся за конвертом и, достав лист, аккуратно сложил его. — Значит, твой дядя пишет тебе из Мюнхена. Я был там как-то, хороший город. Что-то интересное в письме? — М-нет, он пишет по большей части о бытовых вещах. У меня сохранились все письма, начиная с 1969 года. — Больше десяти лет? Хм, я не думал, что можно иметь такую близкую связь с дядей. Обычно такие родственники редко себя проявляют. — Он забрал меня к себе после смерти моей матери, поэтому и пишет. Я жил с ним десять лет. Думаю, было бы странно, если бы он ко мне не привык и не писал бы вообще, — Леви посмотрел на тарелку гречки и взял ложку в руки. — Прости, я не знал. — Всё в порядке. — Должно быть, тебе было тяжело в то время, — Эрвин снова посмотрел на стопку писем. — Да, я помню те дни, как будто это было вчера. __________ 1959 год. Июнь. — Ну вот и всё, последняя сказка для тебя, милый, — Кушель провела пальцами по волосам Леви, нежно целуя его лоб. — Но, мама, я хочу больше! — Завтра ещё раз прочитаю тебе, договорились? Сейчас тебе нужен здоровый сон. Мы уже говорили об этом: тебе нужно спать, чтобы стать сильным, высоким — маминым защитником. Так ведь? — она убрала книжку «Маленький принц» на прикроватный столик и потянулась выключить свет. — Да, я помню, — Леви обхватил ладонь матери своей маленькой рукой. У Кушель всегда были тёплые руки, это единственное, что грело мальчика в холодные дни. — Ну вот и умничка. Залезай скорее под одеяло. Комната погрузилась в темноту, и Леви поспешил залезть под одеяло. Мама обняла его, прижимая к груди, и поглаживала его волосы. Это всегда успокаивало мальчика. Ночь прошла быстро. Свет солнца освещал комнату, из окна дул ветер, трепля занавеску; где-то вдали были слышны звуки птиц и шум машин. Леви проснулся рано. Он не понимал почему, но в его горле стоял ком. Присев на кровати, он осмотрел комнату. Всё было как обычно: вот пыльный ковёр на полу, вот картина с собакой, которую мама когда-то давно принесла домой, висит рядом с нарисованными карандашами рисунками Леви. И всё же что-то было не так. Повернувшись к матери, Аккерман взял её руку и сразу понял: она была холодной. Не просто холодной, а остывшей, безжизненной. Леви не знал тягот смерти, он был слишком маленьким, чтобы вообще понять, что такое умереть, но сейчас, сидя рядом с трупом матери и пытаясь её разбудить, Аккерман, кажется, понял, что такое смерть. — Мама, мама!! — его срывающийся на крик голос тонул в тишине утра; в ушах гудело, а пальцы дрожали, пока он сжимал ночнушку единственного близкого ему человека, теперь мёртвого. __________________ Какое-то время на кухне царило молчание, прерываемое только часами, которые висели над дверью. Леви встал и прошёл к чайнику: — Я провёл с трупом своей мамы два дня, но потом в гости заглянула соседка, и меня забрали в детский дом уполномоченные органы. Эрвин смотрел в спину мужчины, он почти не дышал, и по нему было видно, что слова застряли у него в горле. Спустя несколько вдохов и попыток заговорить Смит всё же произнёс: — Леви, мне… жаль. — Всё это дела минувших дней. — Я не согласен. Такие вещи оставляют шрамы на всю оставшуюся жизнь, — Эрвин поднялся со стула и подошёл к Аккерману. Глаза Леви были глубокими, серыми. Ещё немного — и в них можно было бы потеряться, упасть в бездну. Только сейчас Эрвин подумал, что мешки под ними были не от усердного труда, а от пережитого в прошлом горя. Без слов он обхватил свободную ладонь Леви и сжал, поглаживая кожу круговыми движениями: — Ты в порядке? — М-м… да… да, всё хорошо, — Леви сжал руку Эрвина сильнее прежнего. Ему не хотелось отпускать: тепло от Эрвина напоминало о том тепле, которое он давно забыл. Чайник быстро закипел, и Леви, не отпуская ладони Эрвина, потянулся за чашкой: — В общем, после этого я около полугода был в детдоме, прежде чем меня забрал Кенни, мой дядя. — Что-то он не слишком спешил. — Его не предупредили. Письмо о смерти сестры пришло ему через два месяца, а на перелёт и бумажки он потратил ещё больше. Его тоже можно понять. Спасибо, что вообще забрал. Детдом был… не лучшим местом. — И позже вы переехали в Мюнхен, так? Леви кивнул, наливая кипяток в кружку с чаем: — Да, он забрал меня к себе. Я долго не мог принять новую реальность, винил его за то, что он не появился в жизни моей матери раньше. Но однажды вечером… _____________________ 1961 год. 25 декабря. Сон никак не приходил. Как бы Леви ни ворочался и как бы много раз ни считал овец — всё было напрасно. Повернувшись в очередной раз к стене, он зажмурился и выдохнул. В соседней комнате послышались чьи-то шаги, а затем открылась дверь в комнату. Для Леви это не было чем-то странным: на его день рождения перед пробуждением ему всегда приносили в комнату подарки, пока тот спал. Аккерман уже знал, что, скорее всего, ему купили либо книгу, либо какую-то безделушку, которая не будет иметь для него никакой ценности. Так было уже второй год подряд. Притворившись, что он всё ещё спит, Леви прислушался к звукам. Что-то в них было странное. Кенни прикрыл дверь и сделал пару неуверенных шагов к кровати. Дойдя до неё, он положил что-то к ногам мальчика и сам сел на простыню. Только сейчас Леви понял: старший Аккерман плакал. Редкие всхлипы доносились с той стороны, где он сидел. — Леви… — тихо, с запинками произнёс Кенни; его речь была невнятной, видимо, он был пьян, — мне так жаль, Леви. Пошевелившись, Аккерман провёл пальцами по своей щеке. — Я не знал, я не думал, что она… — очередной судорожный вздох сорвался с его губ, — что она умрёт. Если бы я позаботился об этом раньше, если бы интересовался её жизнью… Прикрыв ладонью рот, Кенни сглотнул. Было понятно, как тяжело ему давались эти слова: — Я даже не знал, что у Кушель есть сын, что она родила, я… — дальше был слышен лишь плач. Леви было уже достаточно лет, чтобы понять, что всё это значит. Он никогда не был глупым ребёнком, и сейчас, слыша, с каким отчаянием его опекун пытается проговорить слова, он всё понимал. Понимал, что Кушель не была пустым местом для Кенни, что её смерть тоже оставила на нём след. Теперь слушать рыдания мужчины было невыносимо, и Леви желал заткнуть себе уши. К счастью, в комнату вошёл другой мужчина; его тембр голоса был мягче и спокойнее: — Кенни, ты разбудишь ребёнка, — он подошёл ближе и аккуратно поднял мужчину с кровати, — пойдём, я уложу тебя спать. — Ури, я… я… — Я знаю, знаю, — Райс мягко прошептал и погладил плечо Кенни. Когда дверь вновь закрылась, Леви прижал ноги к груди и открыл глаза, долго всматриваясь в обои на стене. В эту ночь он так и не смог уснуть. __________ Леви и Эрвин вновь сидели за столом. Две чашки чая стояли перед ними. Аккерман смотрел на руку Смита, которая всё ещё покоилась поверх его собственной. Сделав глоток, он продолжил: — Ури и Кенни подарили мне в тот день чайный набор — тот самый, который был в маминой квартире. Оказывается, они пытались достать его и перевезти в Мюнхен. После этого я стал ценить их труд, и моя ненависть утихла, сменившись пустотой. Я, как и Кенни, стал заложником событий, которые не мог никак изменить. Эрвин провёл пальцами по ладони Аккермана, затем отстранился; его рука потянулась за чашкой чая: — Кажется, они заменили тебе родителей. — Так и есть. — Большая редкость видеть двух мужчин, живущих в одной квартире и воспитывающих ребёнка. Ури приходится твоему дяде…? — Возлюбленным. — Ох, эм… — Что? — Ничего, всё в порядке. Я… я просто не ожидал, — Эрвин поднял ладонь, затем потёр ей шею. — В этом нет ничего такого. — Да, нет. Ты ведь не думаешь, что я стал бы осуждать гомосексуальность? Леви поднял бровь. Эрвин опустил голову и смущённо вздохнул: — Прости, я правда просто не ожидал. На минуту повисла неловкая тишина, и мужчинам оставалось лишь смотреть друг на друга. В конце концов Смит решил, что нужно сменить тему: — Почему ты решил в конце концов переехать в Бонн? — Учёба. Я поступил в университет. В тот год я оставил позади не только моих родителей, но и дом. Годом ранее я попрощался с двумя моими друзьями, окончательно потеряв смысл оставаться в Мюнхене. ____________ 1969 год. Октябрь. Дождь размывал дорогу; с каждым шагом Леви ощущал, как его ботинки вязнут в грязи. Капли разбивались о его лицо, стекали по щекам, впитывались в белую рубашку. Он боялся не успеть, боялся, что его извинения не примут, что самые близкие люди пропадут в тумане непогожего дня. Перрон вокзала укрывала крыша, и к тому времени, как Леви попал на пункт досмотра, поезд уже объявлял об отправлении. Он пытался прорваться, что-то объяснить охранникам, но те не слушали: — Мне нужно на перрон, я просто хочу увидеться с друзьями. Прошу, я никакой угрозы не представляю. — Прости, парень, безопасность есть безопасность. Ему было невтерпёж: каждая секунда была на счету. Когда хмурый мужчина с густыми усами наконец пропустил его, Аккерман чуть не сбил с ног проходящих мимо людей. Когда он вырвался на улицу, к своему ужасу он понял, что двери поезда медленно закрываются и гул предупреждает о скором отправлении. Он бежал вдоль поезда, всматривался в окна и не обращал внимания на людей, размытые лица которых пролетали мимо его глаз. Добежав до предпоследнего вагона, он заметил знакомые лица. Изабель и Фарлан. Ребята с удивлением смотрели на запачканного и запыхавшегося Аккермана, который с каким-то отчаянием глядел в их окно. Совсем недавно они перестали общаться. Это была обычная ссора, такие бывают у каждого, и, как это обычно случается, никто из них не хотел извиняться. Теперь Леви стоял здесь, на вокзале, молча смотрел на них этими глубокими, печальными глазами; его волосы падали на мокрый лоб. Приблизившись к вагону, он протянул руку и дотронулся до стекла. К этому моменту ему уже было всё равно на грязь. Изабель двинулась первой. В её глазах Леви видел смятение и грусть. Наклонившись, она положила свою ладонь на стекло параллельно ладони Аккермана. Сделав глубокий вдох, он отвернул голову, стыдливо пряча слёзы. Девушка потянулась к окну поезда и приоткрыла его. Опираясь о раму, она пыталась перекричать гул локомотива: — Леви Аккерман, ты полный идиот! — Я знаю, Изабель, я знаю! — он попытался стереть слёзы с глаз рукавом, но это не помогло. — Но мы обязательно встретимся, ты слышишь? Пиши нам, Леви! — Но… я ведь даже не знаю, куда вам писать. Поезд тронулся, и ему медленно пришлось отойти от стекла. Фарлан встал рядом с Изабель, которая выкрикнула что-то, видимо, адрес. Его не было слышно за оглушительным рёвом локомотива. Чёрч улыбнулся печально, всё понимая. Подняв ладонь в знак прощания, он приобнял Изабель. Дождь продолжал идти, а поезд ехал всё дальше и дальше, набирая скорость. Его направление: Мюнхен — Ницца. ______________ — Я так и не смог найти их адрес, — Леви сделал глоток уже остывшего чая и разочарованно поставил кружку на стол. — Это печально, но вы хотя бы смогли попрощаться. — Да, это точно. Эрвин опёрся о спинку стула и посмотрел на пустые тарелки. Вечер за окном постепенно перешёл в ночь. Встав, он начал помогать Леви с уборкой: — У тебя довольно насыщенная жизнь. — Да. Воспоминания — это единственное, что есть у людей, поэтому я и храню все письма. Ури тоже пишет мне время от времени, но его письма лежат в отдельной коробке. — Хм, знаешь, при первой встрече я подумал, что ты довольно закрытый человек, хоть и очень интересный. Первое время не думал о том, что ты оказываешься так эмоционально относишься к людям, их вниманию и подаркам, — Эрвин положил тарелки в раковину, закатывая рукава. — Многие думают, что я груб. Это нормально, я уже привык, — Аккерман встал и прошёл к мужчине. — Не утруждайся, я сам помою. — Нет, ты сегодня был на работе и готовил. Мне несложно вымыть посуду. Леви не стал протестовать, просто отошёл и стал следить за Эрвином, который тщательно мыл тарелки и ложки. Такая забота была приятной. Да и вообще вечер сегодня хоть и был наполнен печальными историями, но был очень уютным. Смит оказался хорошим слушателем, и Аккерман машинально стал вспоминать, когда в последний раз ощущал себя так же комфортно, как сегодня. Посмотрев на стол, его взгляд уцепился за нераскрытые конверты. Нужно будет ответить позже на письма Кенни и Ури. Леви соскучился. Время быстро утекло, и вот они уже стояли в коридоре. Аккерман подал Смиту его шляпу, которую тот оставил на вешалке. Надев её, Эрвин поправил рукава рубашки и выпрямил спину. Леви сложил руки на груди, вздыхая: — Что такое? — Ничего. Просто… не знаю. Думаю, я много наговорил сегодня, прости. Не стоило забивать твою голову своим прошлым. Оно ведь на то и прошлое. — Леви, — Эрвин протянул руку и аккуратно провёл пальцами по щеке мужчины, — я готов слушать тебя весь день. Твоё прошлое может быть печальным, но это часть тебя. А мне нравится в тебе всё, так что не переживай по этому поводу. — Эрвин, — Аккерман обхватил запястье мужчины, затем скользнул пальцами до его ладони, щурясь. Ощущение пальцев Эрвина на лице ощущалось электрическим и к щекам Леви подобрался легкий румянец, — спасибо. Убрав руку от лица Леви, Смит сделал шаг к двери: — До встречи. — Да, до встречи. Дверь за мужчиной закрылась, и Аккерман опёрся о тумбу, тяжело выдыхая и закрывая глаза. Ему не нравились те чувства, что он испытывал. Слабость, желание позвать Эрвина обратно, сделать что-то, чтобы быть с ним снова. Это было слишком.