Муза

3 июля 1980 года. Суббота. Две фигуры стояли под билбордом, возвышавшимся над ними. Солнце светило в глаза, и смотреть вверх удавалось с трудом, но это не мешало им так же заинтересованно глядеть на рекламное табло. — Они действительно готовятся к этому конкурсу. — Конечно, в этот день посмотреть на мероприятие придет весь город, — Леви убрал руки в карманы брюк и повернул голову, чтобы посмотреть на девушку. — Ты будешь с Эрвином? — Да, он сказал, что я тоже должен присутствовать. — Я постараюсь прийти с Моблитом, если у него и у меня не будет срочных дел. В любом случае, даже если будут, мы постараемся смотреть награждение по телевизору. — Спасибо, я очень надеюсь, что Эрвин выиграет. Он заслуживает это, — взгляд Аккермана смягчился, и он задумчиво посмотрел вдаль. — Не сомневаюсь. Они тронулись с места, петляя по улицам Бонна. Сегодня был солнечный день, и погода располагала к прогулкам. Это был один из редких моментов, когда Леви и Ханджи могли встретиться и расслабиться после рабочих часов. Потянувшись и убрав руки за голову, Ханджи улыбнулась: — Я думаю зайти в торговый центр, хочу купить что-нибудь Моблиту. — Без проблем, всё равно нам нужно будет зайти куда-то поесть. — Точно, я не ела с самого утра, — она положила ладонь на живот и хмыкнула, затем убрала руки за спину. Здание торгового центра попалось им почти сразу, оно возвышалось среди других и было обклеено различными цветными плакатами. Войдя внутрь, Ханджи сразу начала заглядывать в разные магазины. Здесь было всё: одежда, кухонная утварь, мебель и даже обычные безделушки. Леви всё это особо не интересовало, он просто слушал подругу, которая с увлечением просила совета, что лучше купить, а что лучше оставить. Так они дошли до второго этажа — тут в основном продавали антиквариат. Ханджи потянула его за рукав, утаскивая в сторону следующего этажа, но Леви вдруг остановился, увидев в конце коридора привлекающий внимание магазинчик. Он не был похож на остальные лавки: что-то в нём манило, и, кажется, он понял, что именно. За стеклом на самом видном месте стояли пластинки, а сверху было написано: «Виниловые пластинки, граммофоны, проигрыватели». То, что нужно. Аккерман вырвался из хватки подруги и махнул рукой, чтобы та следовала за ним. Внутри всё было ещё красочнее, чем снаружи. Атмосфера помещения завлекала: под потолком горел слабо-жёлтый свет, окон не было, зато было много полок с пластинками, которые могли угодить всем по вкусу, а по углам были расставлены горшки с разными цветами. Здесь пахло пылью, краской, типографской бумагой и пластиком — специфический запах, который совсем не отталкивал Аккермана. Оглядевшись, Леви двинулся вперёд, и Ханджи пришлось ускориться: — Не знала, что ты слушаешь пластинки. — Это не для меня. У Эрвина дома стоит граммофон, и я уже какое-то время думаю сделать ему подарок. — Ах, Эрвин, — Ханджи хитро прищурилась и приблизилась к нему ближе, улыбаясь. — Всё, хватит уже так реагировать, — Леви тяжело вздохнул и потёр переносицу пальцами. — Да ну, а как мне ещё реагировать? — Как обычный человек среагировал бы. — Ещё чего, требуешь невозможного. — Я просто хочу, чтобы ты не сводила меня с Эрвином. Мы просто… хорошие друзья, — последняя фраза прозвучала так неуверенно, что если бы сам Леви услышал такое из чужих уст, он бы не поверил. — Ага, ага, ну вы главное предохраняйтесь. Ведь нет лучше влагалища, чем очко това- Почти сразу она скорчилась от боли, так как в её бок прилетел отрезвляющий локоть друга. Она впрочем ни о чём не жалела и лишь рассмеялась, обхватывая живот руками. Лицо Леви было красным, щёки горели, в горле стоял ком. Он покачал головой и сложил руки на груди: — Чтобы я таких шуток больше не слышал. — Кто сказал, что я шучу? — Ханджи. — Ладно-ладно, всё, только не бей, — она подняла ладони вверх и снова рассмеялась. Поиск нужной пластинки продолжался на протяжении получаса. Леви выбирал пластинки с трепетом, каждый раз прикидывая, какая больше придётся по вкусу Эрвину. Что-то классическое, спокойное, а может, наоборот, то, под что можно будет танцевать? Полка за полкой, Леви, кажется, обошёл весь магазин, прежде чем смог выбрать три пластинки. Первой была «Nick Drake — Five Leaves Left», второй — «Tim Buckley — Goodbye and Hello», а последней он взял пластинку, где не было слов, только музыкальное сопровождение; её название было сложным, какая-то соната, Леви не особо разбирался. Каждую из пластинок он прослушивал в специальной будке, стоявшей в левой части магазина. В конце концов увлёкшись, он совсем забыл о том, что с ним находилась Ханджи. Найдя подругу сидящей на стуле в конце зала, он протянул конверты и сказал: — Хочешь послушать? Мне нужна твоя экспертная оценка. Ханджи открыла глаза и подняла голову — по ней было видно, что она только вышла из дрёмы: — А… да, всё равно делать нечего, — она встала и потянулась, забирая протянутые ей пластинки. — Я думаю, эти лучше всего подойдут в качестве подарка, но было бы интересно узнать твоё мнение. — Я буду серьёзным критиком. Зои зашла в будку, а Леви стал ждать её снаружи. Всё это время он думал о реакции Смита на подарок: что бы он сказал, как бы отреагировал? Аккерман почти видел довольное лицо, улыбку Эрвина, которая так нравилась ему самому. Одёрнул себя Леви только тогда, когда понял, что глупо улыбается, смотря в одну точку. Покачав головой, он взял себя в руки и повернулся в сторону будки: сейчас главное было услышать мнение подруги, а не фантазировать о Смите. Прошло не так много времени, прежде чем она вышла и утвердительно покачала головой, улыбаясь: — Судя по тому, что я знаю об Эрвине, ему такое в самый раз, — она протянула аккуратно сложенные конверты обратно другу. — Теперь я тоже хочу себе граммофон. Буду слушать попсу, попивая пиво. — Это будет выглядеть глупо. — Зато сколько удовольствия это может принести! — выходя из лавки после оплаты конвертов вместе с Леви, она сняла очки и потёрла уставшие глаза. — Если честно, не припомню, чтобы ты когда-то кому-то так долго выбирал подарок. — Тебе я долго выбирал подарок, тебя просто рядом не было, — Леви положил три пластинки аккуратно в сумку. — Какой? Это тогда, когда ты мне подарил микроскоп? — Мм… нет, в тот раз я подарил тебе энтомологическую коллекцию бабочек. — Ах да, она у меня до сих пор висит на стене в коридоре. — То-то, я каждому стараюсь сделать хороший подарок. — Ладно, уяснила. ________________ 8 июля 1980 года. Понедельник. Леви потерял счёт тому, сколько раз он видел одну и ту же картину перед глазами. Дверь, лестница, квартира, знакомое лицо, которое встречает его. Это стало чем-то обыденным, приятным и привычным — этот раз не исключение. — Я приобрёл новые краски, хочу опробовать их на сегодняшней сессии, — Эрвин распаковывал коробку, лезвие легко разрезало картон, создавая соответствующий звук. Леви положил ладонь на косяк двери, другой рукой поправляя сумку: — Хорошая новость. Вижу, сегодня у тебя хорошее настроение. — Конечно, погода располагает, — постепенно на подставке у мольберта появились одна за другой краски. — До конкурса осталось немного, вчера я был на центральной площади — её уже почти закончили украшать. — Я и Ханджи видели плакаты, приглашающие посетить мероприятие. Я всегда знал, что оно проходит каждые пять лет, но никогда его не посещал. Кто мог бы подумать, что теперь я буду там в первых рядах, а точнее даже на самой сцене. — Жизнь — странная штука, — с усмешкой произнёс Смит, складывая пустую коробку вдвое. Леви ничего на это не ответил, просто прошёл вглубь помещения и подошёл ближе к Эрвину. — Слушай, я тут… кое-что купил для тебя. — Да? И что же? — он поднял голову, чтобы посмотреть на Аккермана. — Я надеюсь, тебе понравится, — Леви достал из сумки три конверта и протянул художнику. Лицо Эрвина изменилось, стало каким-то задумчивым, он взял их в руки и прошёл к столу, где под крышкой стоял граммофон. Открыв первый, он вновь улыбнулся, но теперь скорее не ироничной улыбкой, а тёплой, мягкой. — Тим Бакли? — Да. Попал? — В точку. — Эрвин вернул пластинку в конверт и стал открывать второй и третий. С каждым открытым конвертом его выражение лица становилось всё более и более счастливым. Леви всматривался в глаза Эрвина, тонул в их глубине, ловил каждую эмоцию, отчего в горле встал ком, ладони сами сомкнулись в замок, а в голове несвязанным текстом крутились мысли о красоте Смита. Всё вело к этому — к этому моменту, когда они стоят в тишине, ничего не говорят, но всё понимают. — Знаешь, я даже не помню, когда в последний раз мне кто-то дарил подарки. Кажется, десять лет назад… мой отец, — аккуратным движением Эрвин достал пластинку с сонатой и поставил её на круг проигрывателя. Комнату заполнил тихий звук классической музыки. — Почему? — Не знаю. У меня мало знакомых, друзей почти нет. Это откровение отложилось печальным грузом в груди Аккермана, но тут же всё исчезло, когда он понял, что теперь может радовать мужчину своими подарками. Пройдя ближе, он встал рядом со Смитом: — Значит, я рад быть твоим первым. Эрвин поднял голову, кивнул и посмотрел на Леви с блеском в глазах: — Спасибо тебе, теперь будет что послушать, пока я рисую. — Всегда пожалуйста. Поставив конверты в подставку, Смит двинулся с места, уходя от стола к мольберту. Аккерман вновь посмотрел на крутящуюся в граммофоне пластинку и подумал, что всё бы отдал за то, чтобы видеть улыбку Эрвина каждый день. — Можешь пока себе чай сделать, а мне кофе, пожалуйста. Я всё равно буду занят красками пока что. — Ах да, хорошо, — Леви вырвался из мыслей и, оставив сумку у стола, вышел из мастерской, бросив напоследок взгляд на сидящего Смита. ____________ Пар исходил от кружки, которая покоилась в руках Леви. Чай отдавал нотками имбиря и чего-то ещё, такого же приятного. Аккерман нашёл этот чай на полке одного из шкафов — раньше он его не видел, значит, Эрвин купил его специально для Леви, на пробу. Опустив взгляд в омут напитка, натурщик подал голос: — Эрвин, я никогда не спрашивал тебя о мистере Майере, но, судя по тому, что я знаю, вы знакомы уже много лет? — Хм, да. Я впервые встретился с ним в двенадцать лет. Тогда я жил с отцом в ГДР. — ГДР? Подожди, ты серьёзно? — Леви резко поднял голову, его пальцы слегка сильнее сжали кружку. — Я думал, ты всегда жил здесь. — Ха-ха… — этот смешок звучал больше грустно, чем весело. — Нет, я раньше жил в Берлине. Мой отец был довольно известным художником, вот Йенс им и заинтересовался. Прибыл к нам как-то раз домой… _______ 1958 год. Октябрь — Эрвин, сейчас к нам придёт один очень серьёзный человек. Я хочу, чтобы ты вёл себя хорошо, понял? — Смит аккуратно поправил бабочку на горле своего сына, улыбаясь мягкой, отцовской улыбкой. — Я понял, папа. Постараюсь ничего не испортить. — Ты умный мальчик, не думаю, что ты сможешь что-то плохое учудить, но предупредить всегда следует. — А как зовут этого человека? — Мистер Майер. Он заинтересован в моих картинах, возможно, мы сможем наконец достать деньги на те книги, что ты хотел. Улыбка озарила лицо Эрвина, и он обхватил ладонь отца, радостно сжимая её: — Честное-пречестное слово? — Честное-пречестное. Дождь капал за окном, серые тучи приближались с каждой секундой, но это не омрачало настроения Эрвина: для этого маленького сорванца каждый день был лучше предыдущего. Сидя в гостиной, он смотрел на входную дверь, отсчитывая секунды до прихода того самого «важного мужчины». Часы на стене пробили пятнадцать, и в дверь постучались. Стук был не таким сильным, но звучал всё же грозно и авторитетно. Эрвин решил не ждать, пока отец выйдет из комнаты, и побежал открывать первым. Провернув замок два раза и потянув дверь на себя, он сделал два шага назад. Воздух наполнился запахом дыма и дорогого парфюма, повеяло холодом. Чёрными налакированными туфлями мужчина сделал шаг внутрь; чтобы полностью пройти через дверь, ему пришлось пригнуться. Его большое чёрное пальто было накинуто на плечи, сверху голову укрывала твидовая кепка-восьмиклинка. Холодные глаза опустились на мальчика, они заставили кожу на руках Эрвина покрыться мурашками. Это тёмное, отстранённое выражение лица он будет помнить ещё долгое время. Не успев ничего сказать, чья-то рука легла Эрвину на плечо, и голос отца послышался совсем рядом: — Мистер Майер. — Мистер Смит. Они пожали друг другу руки. Кожаные перчатки неприятно скрипели о кожу, но, кажется, отец не обращал на это никакого внимания: он как прежде улыбался, а его взгляд оставался беспристрастным. Эрвин давно понял, что взрослые не ощущают этот мир так, как ощущал его он. Отца не смущал этот мужчина, вероятно, он не чувствовал от него угрозы, но вот у Эрвина что-то сжалось в груди настолько сильно, что сердце отдавало ритмом в ушах. Когда мужчина снова посмотрел на него, Эрвин опустил взгляд в пол. — Это мой сын, Эрвин. — Эрвин… занятно, — Йенс опустился на одно колено, пытаясь выловить взгляд мальчишки. — Здравствуйте, — эта фраза была произнесена совсем неуверенно и тихо, так что самому Эрвину стало немного стыдно за свою трусость. Рука отца на его плече сжалась в приободряющем жесте, и он наконец посмотрел на Майера снова. Его глаза были так же холодны и безучастны, как и до этого. В них можно было потеряться — потеряться, как теряются в лесах люди. Что-то в них было не так, но Эрвин проглотит это, сделает вид, что не видит ничего плохого, медленно вздохнёт и через силу произнесёт: — Я рад с вами познакомиться. — Я тоже, Эрвин, — мужчина прищурился и встал, снимая с себя головной убор. Страх ненадолго покинул мальчика. ________ Мастерская Казимира* была просторной, Эрвин любил смотреть, как отец рисует, как от его очков отражается свет, как рука не дрожит, делая уверенные мазки кистью. В этот день в ней было тихо, не так солнечно, как обычно. Майер и отец говорили о своём, но Эрвину было не до этого: он всё ещё был у себя в голове, мысли навязчивым комом слипались в одно бесформенное нечто, это было для него в новинку. Из-за этой диссоциации он даже не сразу опомнился, когда его окликнули. — Эрвин, подойди сюда, пожалуйста. Он сделал пару шагов и встал около отца. Тот указал ладонью на холсты, стоящие по левую сторону мастерской. Здесь хранились картины самого Эрвина: он часто пытался повторить стиль отца, хотел самостоятельно рисовать, и за пять лет тут накопилось достаточно много хороших и не совсем, по мнению Эрвина, работ. Отец часто хвалил сына, трепля того по золотым кудрям и говоря, что он хороший наследник их семейного дела, и Эрвин верил, верил каждому слову и улыбался своей светлой улыбкой. И вот теперь Смит показывал его творчество Майеру, как будто бы теперь оно значило куда больше, чем просто изрисованные от скуки холсты: — Раз вы так заинтересованы, а я вижу по вашим глазам, то я с гордостью готов представить вам картины моего сына. — Это нарисовал мальчик? — с толикой неверия в голосе проговорил своим глубоким, чуть хриплым голосом Йенс. — Так точно, он обучался у меня. — Ах… действительно талант. Как же вы могли скрывать это чудо от нашего содружества? — Что вы, я ничего не скрывал, просто ждал момента, когда Эрвин будет готов к тому, что его творчество оценят, — отец повернул голову к сыну, поправляя очки. — Не дайте его таланту умереть, мистер Смит. Нам нужны такие, как он. И почему-то эта фраза прозвучала страшнее приговора. Эрвин хмуро посмотрел в сторону Йенса, но, заметив пристально следящие за ним в ответ глаза, быстро вернул взгляд в пол. ________ До конца дня Эрвин сидел в своей комнате и не высовывался из неё. Было глупо: он уже долгое время считал себя достаточно взрослым, чтобы бояться каких-то знакомых отца, но, как оказалось, он оставался таким же мальчишкой, каким и был. Трусом. На улице стемнело, и дождь кончился, оставляя после себя лишь тишину. В дверь постучались, и после короткого «войдите» она открылась, и внутрь вошёл отец с тарелкой каши. Поставив её на стол, он подошёл к кровати и сел рядом с сыном: — Как ты себя чувствуешь? Ты даже не вышел попрощаться. — Всё хорошо, я просто… я… если честно, меня немного пугает мистер Майер. — Почему? — Он смотрит на меня с какой-то… злобой, я не знаю, как это описать, — Эрвин начал ёрзать, сжимая край одеяла. Тёплая рука отца легла на его плечо, он тяжело вздохнул и другой рукой поправил очки: — Я понимаю. Но пока я рядом, никто не сможет тебе навредить, помнишь? — Помню. — Ну вот. Так что не опускай нос, я уверен, мистер Майер хочет для нас лишь счастья, — Смит улыбнулся, и от этой улыбки Эрвину стало лучше. Пока отец рядом, ему ничего не грозит. ________ 1968 год. 25 декабря Хлопья снега падали с неба, хрустели под ногами, таяли на плечах чёрного костюма, который только недавно забрали из химчистки, кожа краснела от холодного ветра. Не такой жизни желал Эрвин. Он вообще ничего не желал сейчас. Последний раз, когда он видел отца, было в прошлое воскресенье: он дышал и улыбался, Эрвин помнил каждую морщинку, что обрамляла его лицо, как в его уставших глазах отражалось то декабрьское, редкое солнце. Длинные пальцы отца, испещрённые пигментными пятнами, напоминали Смиту о том, что время добирается до каждого. Он держал кисточку, которой водил по холсту. Эрвин принимал его наличие в своей жизни за данное, как будто бы отец никогда не умрёт, а значит, переживать не стоит, оттого вёл себя с отцом немного холоднее обычного. Эрвин так устал: устал от работы, которую делать не хотел, от рутины, от отсутствия под боком любви, от телефонных звонков от людей, чьё существование он не хотел признавать. Эта усталость переросла в раздражение, которое он невольно проецировал на окружающих. Отец был в их числе. В то воскресенье он отвечал ему односложно, скомканно, быстро. Так обычно отвечают людям, с которыми время проводить совсем не хочется, и он знал, что отец это понимает. Он всегда всё понимал. Возможно, он даже понимал, что скоро погибнет, но всё же отпустил сына, не просил того остаться, не молил о помощи, не рассказал ничего. Эрвин не успел сказать «прощай». Звонок пришёл ранним утром. Что-то о том, что бумаги о наследстве были подписаны, что нужно их забрать, а ещё посетить пару «важных людей». Важные люди скажут всё, важные люди доходчиво объяснят ему, что случилось с отцом. Пять часов Эрвин просидел в комнате допроса, и за эти пять часов он услышал много чего интересного. Например, то, что его отец был преступником, что Эрвин обязан в это поверить, что мужчины с автоматами, стоящие у входа, это лишь для «безопасности». Голова шла кругом, его тошнило, он кусал губы и несколько раз срывался на крик, но так же быстро приходилось замолкать, потому что иначе ему бы сильно не поздоровилось. Когда его наконец выпустили, перед этим заставив подписать документ о неразглашении, сил идти домой совсем не осталось. Он стоял у здания милиции и смотрел наверх, куда-то на резко почерневшее небо, и задавался вопросом: «Почему он?» Чёрная машина подъехала тихо, или это просто Смит ничего не слышал из-за гула в висках, отдающегося в уши. Стекла опустились вниз, и из небольшого окна высунулась рука. Эрвин всё понял и без слов двинулся в сторону Ford Mustang Torino. Тепло внутри салона почему-то не согревало, а ещё здесь пахло сигаретами — впрочем, он прекрасно знал почему. Тёмные глаза Йенса, не отвлекаясь, следили за дорогой, его рука в кожаной перчатке без усилий поворачивала руль, а голос звучал громче в тишине, окружавшей Эрвина: — Знаешь, тебе повезло, что я смог договориться с сотрудниками штáзи. Его тело могло бы гнить в братской могиле, но благодаря мне его тело будет захоронено как следует. Ты благодарен мне? — Я благодарен, — почти мёртвым, не своим голосом произнёс Смит, его пальцы нервно впивались в ладонь, но физическая боль не могла сравниться с душевной. Кинув быстрый взгляд на Эрвина, Майер свободной рукой потянулся за пачкой сигарет и зажигалкой, кидая их на колени скорбящему: — Тебе не идёт этот взгляд, расслабься. — Спасибо, — он не знал, почему отвечал так, делал это на автопилоте, как будто не ощущал, как слова мужчины оставляют жгучие рваные порезы на его измученной душе. Выудив сигарету из пачки, он поджёг её и закурил. Никотин разжижал мозг, помогал забыться на секунду, хоть на самом деле лишь прожигал лёгкие. Эрвину было плевать на пепел, что падал с кончика на его рубашку. Пропади оно всё пропадом. — Знаешь, я могу тебе помочь уехать отсюда. Тебе вряд ли позволят долго гулять по улицам Берлина, — Майер кинул короткий взгляд на Смита, затем вернулся к дороге; дворники машины протирали стекло от налипшего снега. Эрвин промолчал. — Будешь жить в Бонне, я обеспечу тебя квартирой на первое время, пока не освоишься. Казимир был мне… близким другом, я бы хотел, чтобы его сын был в безопасности. Тишина снова была ему ответом, и Майеру это не нравилось. — Эрвин. Ответь. Я не буду долго играть в хорошего, ты это знаешь. Челюсть Смита сжалась, а из стиснутых зубов просачивался наружу сигаретный дым; за этим последовал лёгкий кашель — дым добрался до лёгких. Уткнувшись ртом в рукав, Эрвин наконец ответил: — Да. Заберите меня. — Не мямли. — Заберите меня, — чуть громче сказал Эрвин, убирая руку от лица. — Я мечтаю об их смерти, я не смогу сдержаться, я перебью их! — Ха… — со стороны водительского кресла послышался короткий, невесёлый смешок. — Забудь. Силёнок нет, кишка тонка. — Думаете, я не смогу? Думаете, не отомщу? Думаете, слаб духом?! — Смит прильнул ближе к мужчине, сжав сигарету в пальцах. — Нет. Просто это не твой путь. Не тот путь, на котором твой отец хотел бы тебя видеть. Это заставило Эрвина дёрнуться обратно, и он зарылся свободной рукой в волосах, его ритм дыхания сбился, он пытался сдерживаться, но ничего не помогало: одна мысль о том, что отец подумал бы о нём таком, заставляла живот скручиваться тугим узлом. Всё плохо, Эрвин осознал это слишком поздно. ______ 1969 год. 16 февраля Улицы Бонна совсем не были похожи на улицы Берлина, по крайней мере, ощущались они живее и свободнее, даже воздух здесь был наполнен легкостью, но груз с души Эрвина это не снимало. Видеть улыбающихся людей было до одури противно. Чему они радуются? Куда идут? Почему они не испытывают того же горя, что и он? Сидя на кухне его временной квартиры, он пил горький кофе и смотрел на отчёты, которые ему выдали на работе. Ничего сложного, он справится, надо только начать. Посмотрев на небо из окна, он в очередной раз испытал эту горькую тоску, хотя, может, это было лишь послевкусие кофе? В последнее время Эрвин задаёт себе много вопросов, ответы на которые не может дать. Правильно ли он поступил, оставив Берлин? Оставив могилу отца? Он успел навестить её лишь единожды. Каменная плита стояла под косым деревом среди таких же могил. Неравнодушные к творчеству художника люди посещали эту могилу и в первые дни оставили у неё много цветов. За это короткое время Смит успел услышать бесчисленное количество слов поддержки; он отвечал обычным «спасибо», потому что только это и мог говорить. Сил на диалоги не было, как и на жалость. В тот день там не было никого, только он, снег, холодный камень и гвоздики. Он смотрел на выгравированное имя отца, проигрывал их последний диалог в голове, проигрывал слова Йенса и думал о том, что всё в этой жизни стало таким же холодным, пустым, как эта булыга, под которой хранился изувеченный труп его отца. Эрвин многое бы отдал, чтобы вновь увидеть его худые руки, добрые глаза и ту улыбку, которой отец каждый раз одарял его. — Прости меня… Он припал коленями к плите, его руки упёрлись в снег и тут же обмерзли, неприятно покалывая. Эрвин не сдвинулся с места. — Прости. Я так много мог бы тебе сказать, если бы… если бы ты был жив. Теперь, сидя на кухне в Бонне, он мог думать лишь об этом — о том, что оставил отца, что теперь за его могилой некому будет убирать. И снова он подвёл отца. ________________ Чай в руках Аккермана давно остыл, потому что сейчас ему совсем не было дела до его дегустации. Эрвин говорил о своём прошлом так беззаботно, его лицо не дрогнуло, хотя в глазах отсвечивала грусть — глубокая, но которую оставили где-то позади, потому что так было бы правильнее. Леви знал это чувство, он сам с ним сталкивался повседневно, но так же он знал, что эта боль в душе человека куда сильнее, чем снаружи, что она никуда на самом деле не уходит. То, как говорил о своём отце Эрвин, было похоже на те эмоции, что Леви испытывал к своей матери. То же желание вернуть всё как было, может, поменять ход истории, хотя бы попрощаться как следует — всё это испытывал и Леви. Аккерман никогда не думал, что эти чувства может ощущать кто-то помимо него. Все, кого он встречал, были из счастливых семей, в которых родители жили довольно долго, поэтому никто по-настоящему не осознавал, каково это — терять родителя. Эрвин осознавал, это было видно по его лицу, по его скованным движениям, по лёгкому тремору рук, который другие бы не разглядели. Кружка осталась где-то на полу, когда Леви встал с дивана и направился к Эрвину. Леви не думал о том, что делал, он просто почему-то знал, что сейчас Эрвину это будет нужнее всего. Медленно его ладони опустились на плечи Смита и немного сжали их, а затем, набравшись уверенности, Аккерман обвил руками шею Эрвина в ободряющем объятии. Секундой позже подбородок Леви оказался на плече Смита. Жест был нежным, простое объятие, которое будет лучше любых слов. Эрвин убрал палитру куда-то на подставку и рукой дотянулся до волос Леви. Его пальцы утонули в чёрных прядях, а веки опустились. Аккерман усилил хватку и упёрся головой в ладонь Эрвина: — Мне жаль. Я не знаю, что сказать, — он сделал короткую паузу, но всё же продолжил. — Это ужасно. — Не бери в голову, прошу, — Смит убрал волосы за ухо Леви, слегка выгибая ладонь, — Когда-нибудь станет лучше. Не станет, они оба знали об этом, но продолжали твердить обратное. — Ты не виноват в том, что это всё случилось. — Леви… — Нет, правда. Ты не знал, что всё так обернётся. Эрвин отвернулся и убрал ладонь, складывая руки на коленях. Эти слова были нужны ему всю жизнь. Он желал услышать их больше всего, так почему он не рад? Почему так пусто? — Эрвин. — М? — У тебя тут пятно, — Аккерман отстранился, оставляя лишь одну ладонь на плече Эрвина, и сорвал нашейный платок. Его пальцы нашли щеку Смита, и он вытер тканью пятно от краски, что размазалось по коже, пока тот рисовал. Жест был заботливым и нежным, а ещё он помог Эрвину отвлечься от тёмных мыслей. Его щёки слегка покраснели, и он мягко улыбнулся: — Спасибо. — Пустяки, — Леви убрал платок от лица Смита и засунул его куда-то в карман брюк. Ещё несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, пока Аккерман вновь не перевёл тему: — Я переделаю нам чай, и мы обсудим это всё снова, хорошо? Ты в этом не один. — Хорошо, — кивнул Эрвин и проводил взглядом Аккермана. Он бы хотел побыть в объятиях Леви дольше.