Тараканьи бега

Последний урок отменили за пять минут до звонка. Историчка схватилась за голову, сказала что-то про давление и ушла в учительскую, оставив на доске расплывчатое: «Параграфы 3,4 разобрать и законспектировать». Никто, конечно, этого делать не собирался. Илья и Саня вышли из школы вместе — так получилось само собой. Они не договаривались, просто оба задержались: Илья искал в рюкзаке наушники, Саня — черные очки, которые вечно терял. — Ты сегодня домой или куда? — спросил Саша, когда они вышли на крыльцо. — Домой, — Илья поправил волосы. — Родители на работе, так что можно даже чай попить без комментариев. — Без комментариев — это про что? — Про то, что я пью слишком много сахара. И слишком громко слушаю музыку. И слишком поздно ложусь. И вообще живу неправильно. Саша рассмеялся. — У тебя такие же родители? — У меня родители, которые считают, что кефир на ночь — признак раннего старения. — Это же абсурд. — Вот и я о том же. Они свернули на аллею, где уже почти не осталось листвы — только редкие жёлтые пятна на асфальте. Ноги сами несли их в сторону района Ильи, а Саша не возражал. Вообще, Саша редко возражал, если дело касалось того, чтобы побыть с Ильёй подольше. Они подружились ещё в первом классе — с тех пор, как Илюха случайно разлил на Ермолаева компот в столовой, а тот, вместо того чтобы разозлиться, сказал: «У меня рубашка всё равно была грязная, спасибо, что добавил вишнёвого вкуса». С тех пор Илья считал его самым странным человеком в школе, а Саша считал Илью самым умным и совершенно невыносимо правильным. — Ты заметил, как Лёша смотрит на Парадеева? — спросил Илья, пока они ждали зелёный свет на переходе. — Заметил. И не только я. — Ну, объясни мне, Фрам. Они же знакомы всего неделю. А Лёха ведёт себя так, будто он ему уже всю жизнь сломал, — Илья и вся их компания называла Сашу Фрамой из-за какой-то старой шутки, которая прижилась с класса восьмого. Саша тогда всё время снимал для школьного паблика и бегал по коридорам с камерой, остюда и кличка. — Иногда достаточно одного дня. Или одного взгляда. Или одной фразы, сказанной не вовремя, — Саня лишь пожал плечами. — Ты говоришь загадками – это странно звучит, — Илья скептически посмотрел на него и вздохнул. — А ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Они перешли дорогу. Саня достал из кармана мятую пачку печенья «Юбилейное» — классика, которую они постоянно покупали, когда были помладше. Протянул Илье. — Хочешь? — Хочу, — разломили одно на двоих, пошли дальше. Обычный вечер после школы. — Мне кажется, — начал Илья, жуя, — что Лёша просто… не умеет отступать. Он себе сказал: «Я не буду с ним разговаривать, потому что он выёбистый хер из Москвы». И всё. Точка. Даже если внутри всё болит или не болит — неважно. Для него слова дороже. И принципы. — А ты так умеешь? — Нет, — Илья усмехнулся в печенье. — Я бы так не сделал. Сказал бы «не буду с тобой говорить», а через полчаса уже объяснял бы, почему нельзя запихивать мусор в урну ногой. Саня засмеялся: громко, заразительно, так, что прохожие оборачивались. — Ты поэтому меня держишь рядом? Чтобы я был твёрдым за двоих? — Саша улыбается. — Я держу тебя рядом, потому что ты один понимаешь мои шутки, мемы столетней давности и смотришь со мной аниме. — Я их не понимаю. Я просто киваю. — И этого достаточно, — Илья сказал это спокойно, почти без выражения, но Ермолаев вдруг почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он не подал виду — только ускорил шаг, чтобы оказаться чуть впереди и спрятать лицо. Они дошли до подъезда Ильи — хороший девятиэтажный дом в хорошем районе. Илья достал ключи, повернулся к брюнету: — Зайдёшь?  — Зайду, зайду. Но только на одну кружку. — Ты всегда говоришь, что на одну, а потом сидишь три часа, — Илья усмехается, открывая перед ним дверь. — Это потому, что ты вкусное печенье покупаешь. Квартира у Ильи была довольно большая. Саша вошёл, как к себе домой. Хотя, так и есть. Он часто сидел у Ильи ещё с девятого класса. Наизусть тут всё знает. Яцкевич возился на кухне и гремел кружками. Саша смотрел на его спину — слегка сутулая, в старой серой кофте — и чувствовал глупую, ничем не объяснимую нежность. — Илюх. — М? — А ты кем себя видишь через десять лет? Русый обернулся на него, подозрительно прищурился: — Это ты сейчас серьёзно или просто так, чтобы тишину разбить? — Серьёзно. Илья поставил кружки на стол — одну с Чебурашкой, другую с каким-то аниме персонажем — и сел напротив. — Через десять лет? Не знаю. Я думал насчёт диджея. Даже курсы смотрел.  — Тогда я буду приходить к тебе на все тусовки, — Илья не нашёл, что ответить, — только поправил волосы и сделал глоток слишком горячего чая. А потом спросил, почти шёпотом: — А ты? — Я? — Саня откинулся на спинку стула. — Я хочу, чтобы через десять лет ты всё ещё был рядом. Не важно кем. Просто чтобы был. Яцкевич долго молчал. Так долго, что Саша испугался — не перегнул ли, не сказал ли лишнего. — Сань. — Да? — Ты знаешь, что я терпеть не могу пафосные речи? — Знаю. — Но если бы я их говорил, я бы сказал… что ты тоже. Рядом. Через десять лет и через двадцать. Если до того я не умру от твоих дурацких шуток и завозов, — Саша улыбнулся, широко, так, как он умел, когда был по-настоящему счастлив. — Договорились, — сказал он и протянул руку. Илья пожал её — крепко, по-мужски, но задержал дольше обычного. — Договорились. На столе остывал чай. За окном зажглись фонари. В соседней квартире кто-то играл на пианино гаммы — раз, два, раз, два, как метроном. — Завтра в школе, — напомнил Илья. — Знаю. — Посмотрим, как там дела у Лёхи и Парадеева, не убили ли друг друга. — Знаю. — И ничего с этим не сделать. — А может, и не надо ничего делать, — сказал Саша. — Пусть сами. А мы просто будем рядом, — Илья кивнул. Взял со стола печенье, разломил его пополам. Половину — себе, половину — Саше. Ещё около двух часов они просто разговаривали о жизни. О школе, о предстоящих экзаменах, поступлении и будущем. Затем Саша, заметив, что его телефон трещит от пропущенных, всё-таки собрался домой. — Спокойной ночи заранее, Илюш. — Спокойной ночи, Саш. Завтра не опаздывай к первому.  — Не буду. Соврал, конечно. Но по-доброму. Самую простую дружбу иногда не отличить от самого первого поцелуя. Но этот момент они оба запомнят — даже если никто из них не произнесёт вслух ни слова.

***

Лёша вошёл в кабинет за минуту до звонка, как обычно бросил рюкзак на пол, уселся на стул рядом с Даней и уставился в окно. За стеклом моросил дождь — такой же унылый, как и его настроение. — Ты чего хмурый? — спросил Гориллыч, жуя бутерброд. — Спать хочу. — Вечно ты хочешь спать, — Даня не настаивал. Он привык, что Лёша иногда замолкал и становился колючим. Лучше не лезть. Лёша краем глаза заметил, как в класс вошёл Парадеев. С рюкзаком на одном плече, в чёрной кофте, с неизменным полуприщуром. Он сел на своё место — через два ряда от Лёши — и, кажется, даже не взглянул в его сторону. «И правильно. Нечего на меня смотреть».  Но внутри что-то дёрнулось. Неприятно так, будто натянутая струна лопнула. Первый урок прошёл как в тумане. Лёша писал механически, не вникая. На перемене он вышел в коридор, а Аня тут же прилипла к нему как банный лист. — Лёш, ты обещал проводить меня домой после седьмого, — напомнила она, поправляя его воротник. — Да, я помню, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сегодня странный, — Аня заглянула ему в глаза. — Может, всё-таки расскажешь? — Нечего рассказывать. Голова болит, — она вздохнула, но отстала. Чмокнула его в щёку и упорхнула к подружкам. Лёша почувствовал облегчение. Ему нравилась Аня — она была милой, заботливой, красивой. Но рядом с ней он никогда не волновался. Всё было слишком… предсказуемо. «А должно быть иначе?» — спросил он себя и не нашёл ответа. 

***

На втором уроке их посадили писать самостоятельную по алгебре. Лёша уставился в листок так, будто тот лично был виноват во всех его проблемах. Цифры расплывались, буквы раздражали. Он сжал ручку так сильно, что побелели пальцы. — Лёх, ты чего? — шепнул Даня сбоку. — Там первое вообще лёгкое. — Отстань. — Да я помочь хотел. — Сказал же — отстань. Даня поднял руки в знак капитуляции и отвернулся. Лёша тут же почувствовал укол вины, но извиняться не стал. Через пару рядов Парадеев спокойно писал, чуть склонив голову набок. Будто его ничего не касалось. Будто вчерашнего разговора не было. Будто Лёша для него — пустое место. Это бесило сильнее всего. После звонка класс шумно вывалился в коридор. Кто-то обсуждал ответы, кто-то побежал в столовку. Лёша медленно собирал вещи, когда мимо его парты прошёл Саша. — Ручку уронил, — коротко сказал он и положил на стол чужую чёрную ручку. Лёша посмотрел на неё. — Это не моя. — Теперь твоя. И пошёл дальше. — Ты дебил? — бросил Лёша ему в спину. Саша обернулся через плечо. — Возможно, — и улыбнулся. Спокойно, почти лениво. Лёша резко встал. — Эй, — Саша остановился. — Чего тебе? — Не строй из себя хуй пойми кого, — Лёша резко встал. — Пошли выйдем. — Зачем? — Поговорим. — Здесь нельзя? — Нет, — Саша пару секунд смотрел на него, потом спокойно кивнул. — Ну пошли. Они свернули в пустой кабинет труда. Там пахло деревом, пылью и старой краской. Лёша захлопнул дверь. — Ну? — спросил Саша, сунув руки в карманы. — Ты чё выёбываешься постоянно? — Когда? — Сейчас. На физре. В классе. Вечно лыбишься стоишь. — Я просто стою. — Нет, ты специально бесишь, — Саша фыркнул. — Очень оно мне надо.  — Тогда чего ты ко мне лезешь? — Я к тебе? — он усмехнулся. — Это ты меня сюда притащил, — Лёша шагнул ближе. Саша говорил тихо. Без страха. Без дрожи. Это ломало весь сценарий. Лёша должен был быть тем, кого боятся. Тем, кто давит первым. Но сейчас он стоял вплотную к человеку, который даже не пытался отодвинуться. И от этого кружилась голова. — Не умничай. — Да я вообще молчу почти. — Вот именно, с этой рожей своей молчишь. — А лицо мне какое сделать? Удобное для тебя? Лёша сжал челюсть. — Тебе смешно? — Немного. Саша смотрел прямо, не моргая. И от этого взгляда у Лёши внутри всё кипело — злость, раздражение, ещё что-то, чьего названия не знал. — Ты конченный, — он толкнул Сашу в плечо. Несильно, скорее на эмоциях. Тот качнулся назад, но сразу выпрямился. — Полегчало? — Нет. — Тогда ещё толкни, может, поможет, — Лёша замахнулся, но в последний момент остановился. Кулак завис в воздухе. Саша посмотрел сначала на руку, потом на него. — Ну давай. — Завались. — Так бей или отойди, а то цирк какой-то устраиваешь постоянно. Лёша резко опустил руку и вместо удара шагнул ближе и прижал парня к стене.  — Бесишь ты меня, — процедил Лёша сквозь зубы. — Это я уже понял, не надо по сто раз повторять. — И не улыбайся. — Я даже не улыбаюсь.  — Вот это твоё лицо и бесит. Саша не выдержал и коротко засмеялся. — У тебя проблемы, Лёх, — снова он улыбается этой своей улыбкой, оголяя брекеты. Как же заебал. — Завались, сказал. За дверью прозвенел звонок. Они оба молчали пару секунд. Потом Саша открыл дверь. — Я на историю. А ты можешь ещё постоять, позлиться, — он вышел. Лёша остался один посреди кабинета, пнул ножку стола и тихо выругался. Потом схватил рюкзак и пошёл следом, ещё больше злой, чем был до этого.

***

Следующая неделя прошла удивительно тихо. Даже подозрительно. После той сцены в кабинете труда Лёша и Саша больше не разговаривали. Вообще. Если сталкивались в коридоре — проходили мимо. Если пересекались взглядом — один из них почти сразу отворачивался. Иногда Лёше казалось, что специально первым отворачивается именно Парадеев, и это бесило сильнее, чем если бы тот продолжал лыбиться. Лёша до сих пор не понимал, что ему нужно. Что он хочет? Что он задумал? Они всего знакомы больше недели. Всё это было странно. Жизнь в школе тем временем шла своим чередом. Во вторник в класс после болезни вернулся Кокошка — худой, шумный, со своей классной кудрявой прической, за которую учителя отчитывали, и привычкой садиться на чужие парты. — Ну что, без меня тут скучно было? — с порога заявил он. — Очень, — сухо сказал Илья. — Мы даже траур объявляли. — Я знал, что ты хороший друг, Илья, — Андрей улыбнулся, протягивая ему руку. Следом за ним на перемене подтянулись Раговский — его лучший друг — и Костя с Куертовым. Эти двое всегда держались вместе и создавали ощущение фонового хаоса: кто-то ржал, кто-то кого-то толкал, кто-то спорил о чём-то так, будто от этого зависела экономика страны. — Кореш! — Костя хлопнул Лёшу по плечу. — Ты сегодня после уроков на корт? — На корт, — Лёша проятнул ему руку для приветствия. — Гориллыч сказал, вы на прошлой игре с параллелью проебали. — Гориллыч пиздит.  — Так и знал, что ты чемпион, — Лёша только усмехнулся. После уроков он действительно пошёл на корт. Пока относительно тепло, все играют там, а не в зале. Школьная команда собиралась два раза в неделю, и это было едва ли не единственное место, где у него в голове становилось тише. Даня уже разминался у кольца. — Ты долго. С Вишвенковой обжимался? — Завались, — Лёха закатил глаза. — Настроение всё ещё говно? — Играть будешь или языком работать? — О-о-о, значит, да, — Даня улыбнулся и прищурился, как умел только он.  Они отыграли почти два часа. Лёша жёстко шёл в проходы, срывался на подборы, пару раз грубо сфолил. Даня только смеялся: — Ты либо Парадеева забудь, либо номер его возьми. — Ещё слово, и я, — он не договорил. — Всё-всё, молчу! — Лёша закинул мяч в кольцо так сильно, что тот ударился об асфальт.

***

С Аней становилось странно. Она всё ещё считалась его девушкой, если это вообще можно было так назвать. Они ходили вместе домой, целовались на прощание, переписывались вечерами. Но Лёша всё чаще забывал ей отвечать, раздражался на голосовые и бесился, когда она начинала выяснять, что случилось, и лезть в его голову. В среду они поссорились прямо у крыльца школы, после уроков. — Ты меня вообще слушаешь? — спросила Аня. — Слушаю, — пробормотал Лёша, не поднимая на нее взгляд. — Тогда что я сказала? — Не знаю. — Офигенно, — Вишвенкова вздохнула, поправила свой рюкзак и демонстративно шагнула вперед, опередив Лёшу. — Ань, не начинай, — Лёша устало провёл рукой по лицу. — Это я начинаю? Ты третий день как будто не здесь, — Аня всё-таки остановилась и посмотрела на парня. — Потому что у меня дела есть. — Какие? — Просто дела, — Лёша пожал печами, опуская взгляд, будто на Аню вообще не желал смотреть. — Или ты опять решил строить из себя загадочного? Я уже устала от твоего холода. — Господи, да отстань ты. Она замолчала, посмотрела на него так, будто впервые увидела. — Знаешь, что? Когда поймёшь, чего хочешь, тогда поговорим, — и ушла. Лёша хотел окликнуть её, но не стал. Вместо этого закурил за школой и ещё минут десять стоял на улице.

***

В четверг классная объявила новости: — Через пару недель школьный фестиваль. Танцы, музыка, сценки, номера, оформление стендов. От класса нужно участие. И ещё помощь с оформлением актового зала, — класс дружно застонал. — Я сразу говорю: петь не буду, — заявил Кокошка. — Тебя никто и не просит, — сказала Наташа Бердникова. — Можно я буду моральной поддержкой? — спросил Куертов. — Нет, — хором ответили сразу несколько человек. Илья заинтересовался первым. — А диджей или звукарь нужен? — Нужен, если найдёшь аппаратуру, — классная пожала плечами. — Найду. Саша повернулся к нему: — Ты загорелся, — он улыбнулся. — Конечно. Это мой шанс наконец включить людям нормальную музыку, а не школьный ужас. — Тогда я помогу с техникой. — Я и не сомневался. Лёша сидел сзади, крутил ручку в пальцах и сам не понимал, почему слушает именно их разговор.

***

Следующие две недели тянулись спокойно. Без скандалов, без драк, без громких событий. Октябрь окончательно стал серым: утром холодно, после школы сыро, в кабинетах душно, окна запотевшие, а все разговоры крутились вокруг одного и того же — кто с кем мутит, кто куда поступает и кто будет позориться на школьном фестивале. Лёша и Саша за это время почти не конфликтовали. Скорее наоборот — Парадеев пару раз пытался разговаривать нормально. Но Лёша это упорно игнорировал. На большой перемене Саша остановился рядом с ним у автомата. — Тут кофе нормальный или помои? — спросил он, оглядывая Лёху, который закидывал монеты в автомат. Лёша даже не повернулся. — Не знаю.  — Ты же каждый день тут стоишь.  — И чё?  — Значит, знаешь. — Отъебись. Саша помолчал секунду. — Ладно. И просто ушёл. Даня, стоявший рядом, прыснул. — Лёх, ты как старая бабка, — он улыбнулся, подошёл ближе. — Завались. — Он же нормально спросил.  — Пусть у других спрашивает. — Ты ебанутый. Лёша не ответил. Но почему-то после этого Лёша ещё минуту стоял и смотрел в сторону коридора, куда ушёл Парадеев.

***

В другой части школы жизнь кипела куда интереснее. «Женский круг» 11Б собрался в раздевалке перед физрой. Кая сидела на лавке и заплетала хвост. Ира поправляла воротник кофты, Каролина красила ресницы, Наташа листала чей-то профиль в телефоне. Вишвенкова стояла у зеркала, а Чернюк демонстративно делала вид, что её не существует. — Я говорю: фестиваль будет цирком, — сказала Ира. — Наш класс ничего не умеет. — Я умею красиво существовать, — заметила Каролина. — Это не номер, — девочки посмеялись. — Для кого как, — Каролина пожала плечами и улыбнулась. Наташа вдруг подняла глаза от телефона: — Кстати, Чернюк, тебе Лёша вчера лайк поставил. Вишвенкова резко обернулась. — Где? — Под фоткой в инсте. — Старой или новой? — тут же уточнила Чернюк. — Новой, — отвечает Бердникова, хитро улыбаясь. Чернюк победно улыбнулась. — Видали? — Он всех лайкает, — сухо сказала Вишвенкова. — Тебя нет. — Потому что мне не нужны его лайки, — она отвернулась от зеркала, отошла к своему шкафчике, специально задевая Чернюк плечом. — Конечно, — девушка закатила глаза, вернулась к зеркалу, незаметно наблюдая за Вишвенковой. — Девочки, — вмешалась Ира. — Вы как будто за приз боретесь. — А что, нельзя? — фыркнула Чернюк. — Можно. Только приз сомнительный. Кая и Каролина прыснули со смеху. — Ира, ты злая. — Зато честная. Серьезно, это же Деревяшкин. Мне казалось, все давно поняли, что он рэд флаг, — Ира пожала плечами, оглядывая двоих Ань. Вишвенкова хлопнула дверцей шкафчика. — Мне вообще всё равно. — Да-да, — протянула Наташа. — Поэтому ты уже минуту стоишь красная. — Наташа, заткнись, — выплюнула Чернюк. — Не могу, я социально активная, — все засмеялись, кроме Вишвенковой.

***

На следующей неделе Парадеев снова попробовал подойти к Лёше первым. После алгебры они почти одновременно вышли в коридор. — Слушай, — сказал Саша. — Ты конспект по истории сфоткал? Лёша на секунду замер. — Нет, — он холодно бросил, разворачиваясь и уходя подальше от блондина. — У тебя же тетрадь в руке, — он кивнул на его руку. Черная тетрадь с надписью «История» покоилась подмышкой Деревяшкина.  — И чё? — Значит, есть. — Значит, тебе не дам.  — Почему? — Потому что бесишь, — Саша выдохнул через нос, будто сдержал смешок. — Я тебе даже ничего не сделал. — Вот именно, — он сказал это тише, окончательно уходя от блондина, качнув головой. И почему-то почувствовал себя идиотом.

***

Женский круг тем временем заседал уже в столовой. Ира делила булочку с Кокошкой, который пришёл «на минуту», но остался. — Ты опять мою пиццу ешь, — сказала она. — Нашу пиццу, — поправил Андрей. — Иди отсюда, — Ира рассмеялась, — Тебя, наверное, Влад заждался, уже не может без тебя.  — Люблю тебя тоже, — он рассмеялся, чмокнул её в висок и ушёл под свист девочек. — Фу, — сказала Каролина. — Завидуй молча, — ответила Ира. Наташа наклонилась к Кае: — Ну что, у тебя с Парадеевым есть что-то? — Нет, — Каечка нахмурилась. — Но хотелось бы? — Наташа! — чуть громче произнесла. — Это не ответ. Кая улыбнулась в стаканчик с чаем. — Он нормальный. — О-о-о, — протянули сразу все. Чернюк тут же вставила: — Главное, не как некоторые психованные, — она явно имела в виду Лёшу. Вишвенкова холодно посмотрела на неё. — Лучше психованный, чем липучка. — Лучше липучка, чем запасной вариант. — Девочки! — громко сказала Ира. — Я же ем. — Вы когда-нибудь устанете из-за одного пацана собачиться? — Каролина закатила глаза. — Нет, — честно ответила Наташа за них. И это было правдой.

***

Неделя снова шла к концу, и школа жила в привычном шуме: звонки, толпа в коридорах, запах столовой, чьи-то крики из раздевалки, постоянные разговоры о фестивале, который ещё недавно всем был не нужен, а теперь внезапно стал главным событием месяца. Лёша сидел на последнем уроке, подпирая щёку рукой, и почти не слушал учителя. Взгляд сам собой иногда уходил вперёд — туда, где через пару рядов сидел Парадеев. И это бесило. Не сам Парадеев даже. А то, что Лёша вообще замечает, где он сидит, что делает, с кем разговаривает. Он отвернулся к окну. «Да пошёл он нахуй вообще». Серьёзно. Что он о себе возомнил? Ходит с этим своим лицом — будто всё понимает лучше остальных. Разговаривает так, словно делает одолжение. Не боится никого, не прогибается, не суетится. И это раздражало сильнее всего. Лёша терпеть не мог таких людей. Тех, кто приходит в уже сложившуюся компанию и ведёт себя так, будто давно здесь свой. Тех, кто не пытается понравиться, потому что уверен — и так понравится. Тех, кто смотрит прямо в глаза и не отводит взгляд первым. «Лицемер. Сто процентов лицемер». Такие всегда сначала строят из себя нормальных, а потом оказывается — гниль внутри. Просто умеет красиво говорить и держаться. Видали таких. И вообще — чего он к нему цепляется? То ручку кинет. То вопрос задаст. То заговорит будто между делом. Будто они друзья какие-то. «Не нужны мне его разговоры». Лёша не хотел с ним общаться. Вообще. Ни говорить. Ни пересекаться лишний раз. Ни тем более дружить. Потому что если пустить такого ближе, потом хрен отвяжется. Начнёт лезть, умничать, строить из себя понимающего. «Нет уж. Пусть идёт к Кае, к Илье, к кому угодно. Там пусть улыбается. А от меня — подальше». — Деревяшкин! — голос учителя выдернул его из мыслей. — А? — он поднял голову, встречаясь взглядом с географом. — Повтори, что я сказал. Класс заржал. — Не слышал.  — Это заметно, — Лёша цокнул языком и откинулся на спинку стула.

***

Тем временем у девочек в раздевалке наконец случился переворот. — Короче, — сказала Ира, хлопнув ладонями по коленям. — Мы участвуем. — Кто это «мы»? — спросила Каролина. — Мы — это красивые женщины одиннадцатого «Б», — она улыбнулась и провела рукой, очерчивая всех. — Я не подписывалась, — заметила Наташа. — Подписываешься сейчас. Кая рассмеялась. — И что ты предлагаешь? — Танец. — Какой ещё танец? — Вишвенкова скрестила руки. — Нормальный. Под музыку. С движениями. Вы же не дурочки, всё выучим быстро. — Спасибо за веру, — сказала Чернюк. Ира закатила глаза. — Я могу поставить. В детстве пять лет ходила. — Это когда тебе было шесть? — уточнила Наташа. — Не беси, Наташ.  Каролина задумчиво посмотрела в зеркало. — Если костюмы нормальные — я за. — Конечно, ты за костюмы, — фыркнула Кая. — А ты за что? За Парадеева? — она улыбнулась и через зеркало посмотрела на Каечку. — Иди нахуй, — девушка отвернулась к своему шкафчику. Девочки засмеялись. Вишвенкова вздохнула: — Ладно. Лучше танцевать, чем смотреть, как мальчики опять позорятся, как в том году. Пусть тогда в этом на них украшение сцены и подготовка. — Всё, решили, — Ира довольно кивнула. — После уроков в понедельник репетиция.

***

В пятницу, после шестого урока, почти вся мужская часть 11Б и параллели собралась на заднем дворе школы. Кто-то курил, кто-то пил энергетик, кто-то просто тянул время перед домом. Парни стояли вперемешку, споря сразу о трёх темах одновременно. — Я говорю, «Барса» мёртвая, — доказывал Раговский. — Ты сам мёртвый, — отвечал Смоляр. — Дайте сигу, — попросил Ермолаев. — Нет. — Почему? — Потому что твои закончились, —Кокошка ржал громче всех. Анчик рассказывал какую-то тупую историю про маршрутку. Куертов снимал всех на фронталку. — Контент, пацаны, — шутил он, направляя камеру на всех по очереди. — Удали нахуй, — сказал Даня. Лёша стоял чуть в стороне, слушал вполуха. Парадеев оказался рядом случайно. Или нет. — Вы на фестивале что делать будете? — спросил он в общий круг. — Позориться, — ответил Кокошка. — Это база, — сказал Ермолаев. — Я ведущим буду, если классуха разрешит, — заявил Куертов. — Тогда мы реально опозоримся, — заметил Илья. Все засмеялись. Саша повернулся к Лёше: — А ты? — Лёша посмотрел на него несколько секунд. — Не твоё дело, — в круге стало чуть тише. Парадеев только кивнул. — Понял. И переключился на разговор с Лазаревым, будто ничего не произошло. Лёша сам не понял, почему внутри кольнуло раздражением. «Вот и отлично. Отстал». Но почему-то настроение стало хуже. Где-то рядом ржал Кокошка, спорили Раговский со Смоляром, Илья орал на Куертова за съёмку, Парадеев спокойно что-то рассказывал Лазареву. Обычный школьный вечер. Только Лёше почему-то было совсем не спокойно.