Натурщица

Три дня. Три дня Тоня проверяла телефон каждые пятнадцать минут. На парах, в столовой, в душе, перед сном. Экран загорался — сердце подскакивало — но это всегда были не те уведомления. Мама спрашивала, не забыла ли она оплатить интернет. Одногруппница скидывала конспект по истории театра. Женька прислала смешной стикер с котом и подпись «жива?». Тоня отвечала коротко: «Жива». И откладывала телефон экраном вниз. Саша не писала. На третий день Тоня поймала себя на том, что стоит посреди комнаты в общежитии и держит в руках Сашин свитер. Тот самый, серый, который она аккуратно сложила на кушетку перед уходом. Она не помнила, как взяла его с собой. Наверное, машинально. Или не машинально. Или это свитер сам отказался оставаться в той прокуренной мастерской, где его хозяйка медленно сходила с ума от одиночества. Тоня поднесла свитер к лицу и вдохнула. Табак. Вишня. Саша. — Блядство, — сказала она вслух и натянула свитер через голову. В театральном в тот день была репетиция. Тоня играла эпизодическую роль в дипломном спектакле — служанку, которая выходит на сцену ровно на четыре минуты, чтобы подать главной героине письмо и исчезнуть. Роль была крошечная, почти техническая, но Тоня всегда относилась к ней серьёзно. Она даже придумала своей служанке биографию: сирота, выросла в приюте, тайно влюблена в кучера, но никогда ему не признается. Сегодня она забыла слова. Просто стояла посреди сцены с серебряным подносом в руках и молчала. В голове было пусто. Только Сашины глаза — красные, затравленные, когда она сказала: «Я рисую тебя, потому что боюсь, что ты исчезнешь». — Тоня! — голос режиссёра прорвался сквозь вату в ушах. — Ты с нами? Реплика! — Простите, — пробормотала она. — Можно сначала? Режиссёр вздохнул и махнул рукой. После репетиции к ней подошла Лера — одногруппница, с которой они иногда пили кофе между парами. Лера была хорошая: высокая, рыжая, с вечно весёлыми глазами и привычкой говорить то, что думает. Обычно Тоню это подкупало. Сегодня — раздражало. — Тонь, ты какая-то никакая, — сказала Лера, заглядывая ей в лицо. — Случилось чего? — Ничего. — Ага, конечно. У тебя глаза на мокром месте и свитер чужой. Я этот свитер на тебе третий день вижу. Ты его стирала вообще? Тоня опустила взгляд на серую вязку. Свитер пах Сашей. Стирать его было бы преступлением. — Это не моё, — сказала она тихо. — Я заметила, — Лера прищурилась. — Это его? Или её? Тоня молчала. — Понятно, — Лера вздохнула. — Любовь, значит. Самая хреновая штука на свете. Я в прошлом году так убивалась по одному придурку с режиссуры, что похудела на пять кило. Не советую. Лучше съешь пирожное и забудь. — Не могу забыть, — сказала Тоня. Лера посмотрела на неё долгим взглядом, потом хлопнула по плечу. — Тогда иди и сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Тоня кивнула. Вечером она сидела в своей комнате и смотрела на телефон. Саша не писала. Женька прислала ещё один стикер — на этот раз с хомяком, который грызёт провод. Подпись: «Саня третий день рисует как одержимая. Не ест. Не спит. Только курит и мажет. Я её боюсь». Тоня перечитала сообщение три раза. Потом встала, надела куртку поверх Сашиного свитера и вышла. На улице шёл мокрый снег. Ноябрь окончательно превратился в зиму — серую, слякотную, безнадёжную. Тоня шла пешком через весь город, потому что хотела оттянуть момент. Или потому что боялась приехать слишком быстро. Или потому что ноги сами несли её к художественному училищу, а спорить с ногами было бесполезно. Дверь мастерской была приоткрыта. Тоня замерла на пороге. Изнутри не доносилось ни звука. Только знакомый запах — скипидар, табак, масло. Она толкнула дверь. В мастерской было темно. Только уличный фонарь светил в окно, заливая помещение мутным оранжевым светом. Саши не было. Тоня вошла и закрыла за собой дверь. Сделала шаг. Ещё один. Мольберт стоял посреди комнаты, накрытый тканью. Тоня подошла и осторожно стянула ткань. Это была она. Та самая работа, которую Саша начала в то утро — злая, с пустыми глазами и беззвучным криком. Но теперь она изменилась. Саша переписала лицо полностью. Теперь на холсте была Тоня — живая, настоящая, с теми самыми тремя веснушками на плече и ключице. С мягкой полуулыбкой, которую Тоня никогда у себя не замечала, но которая, видимо, появлялась, когда она смотрела на Сашу. Со шрамом от велосипеда — тонким, белым, как нитка, чуть выше пупка. Тоня протянула руку и коснулась холста. Краска была сухой. — Ты всё-таки нарисовала меня, — прошептала она. Потом она села на пол, прижалась спиной к ножке мольберта — точно так же, как Саша три дня назад, — и стала ждать. Прошло полчаса. Час. Тоня не двигалась. Она смотрела на свои руки, на чужой свитер, на засохшую лаванду в вазочке на подоконнике. Думала о том, что скажет, когда Саша вернётся. Репетировала слова, как реплики перед выходом на сцену. Но все слова казались неправильными. Слишком громкими. Слишком мелкими. Она поняла, что не нужно ничего репетировать. Нужно просто быть здесь. Дверь скрипнула. Тоня подняла голову. На пороге стояла Саша. Белые волосы мокрые от снега. Куртка нараспашку. В одной руке — смятая пачка сигарет, в другой — пластиковый стаканчик с кофе. Каре-зелёные глаза расширились, когда она увидела Тоню на полу. Они смотрели друг на друга молча. Секунду. Две. Десять. — Ты пришла, — сказала Саша хрипло. — Я пришла, — подтвердила Тоня. Саша медленно закрыла дверь. Поставила кофе на подоконник. Бросила сигареты рядом. Потом подошла и села на пол напротив Тони — так, что их колени почти соприкасались. — Я думала, ты не вернёшься. — Я тоже думала, — призналась Тоня. — А потом поняла, что не могу не вернуться. Ты... ты как заноза. Болит, а вытащить нельзя. Потому что без занозы уже как-то неправильно. Саша усмехнулась — криво, неуверенно. — Красивое сравнение. Я — заноза. — Ты — всё, — сказала Тоня. — Ты — заноза, и ты — лаванда, и ты — табак, и ты — чёрный лак, и ты — «дай согрею». Ты — всё это сразу. И я не хочу выбирать что-то одно. Я хочу всё. Целиком. С твоими страхами, с твоими картинами, с твоим курением, с твоими ночными бдениями. Я хочу быть рядом, даже когда ты отталкиваешь. Особенно когда отталкиваешь. Саша смотрела на неё. В каре-зелёных глазах что-то ломалось — старая, ржавая конструкция, которую она строила три года. Стены. Заборы. Засовы. — Я не умею, — прошептала она. — Я правда не умею. Я испорчу всё. Я буду ревновать тебя к каждому столбу. Я буду забывать про даты и дни рождения. Я буду пропадать в мастерской на сутки и не отвечать на звонки. Я буду курить в постели. Я — ходячая катастрофа. — Я знаю, — Тоня улыбнулась. — Ты рассказывала. И знаешь что? Мне насрать. Саша моргнула. — В смысле? — В прямом. Мне насрать на даты и дни рождения. Я сама их забываю. Мне насрать, что ты куришь в постели — будем проветривать. Мне насрать, что ты пропадаешь в мастерской — я буду приходить сюда и сидеть на полу, пока ты работаешь. Я актриса, Саш. Я умею ждать. Это моя профессия. Саша смотрела на неё, и в её глазах медленно разгоралось что-то, похожее на надежду. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. — И ты не уйдёшь? Даже когда я буду невыносимой? — Особенно когда ты будешь невыносимой, — Тоня подалась вперёд и взяла Сашины руки в свои. — Потому что именно тогда тебе больше всего нужен кто-то рядом. А я хочу быть этим кем-то. Если ты мне позволишь. Саша опустила взгляд на их переплетённые пальцы. Её руки дрожали. Тоня чувствовала эту дрожь кожей — мелкую, частую, как пульс испуганного человека. — Позволяю, — сказала Саша одними губами. Тоня выдохнула. У неё самой дрожали руки. — Тогда иди сюда, — сказала она и потянула Сашу к себе. Они обнялись прямо на полу мастерской — неловко, коленями упираясь друг в друга, локтями задевая ножку мольберта. Саша уткнулась лицом в Тонино плечо и замерла. Тоня гладила её по мокрым от снега волосам и чувствовала, как по её собственным щекам снова текут слёзы. — Я думала, ты не придёшь, — повторила Саша глухо, не поднимая головы. — Я думала, ты не захочешь меня видеть. — Я хотела. Каждую секунду. Я просто не знала, как сказать. Я не умею говорить такое. — Ты только что сказала. Саша подняла голову. Её лицо было мокрым — то ли от растаявшего снега, то ли от слёз, уже не разобрать. — Тонь. — М? — Можно я тебя поцелую? По-настоящему. Не в родинку. В губы. Тоня улыбнулась. — Можно. Саша наклонилась и поцеловала её. Это был нежный, осторожный поцелуй — словно Саша боялась спугнуть, сломать, испортить. Её губы пахли кофе и табаком, были сухими и чуть потрескавшимися. Тоня ответила мягко, приоткрывая рот, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы Саша поняла — можно. Можно больше. Можно всё. Они целовались долго, сидя на холодном полу прокуренной мастерской, а за окном падал мокрый ноябрьский снег. Когда они наконец отстранились, Саша выглядела так, словно впервые за три года сделала вдох полной грудью. — Останешься сегодня? — спросила она. — Останусь. — На полу или... — Саша замялась. — У меня в общаге комната. Маленькая. Кровать полуторная. Будет тесно. — Мне подходит. Саша улыбнулась — широко, открыто, как не улыбалась, наверное, с тех самых пор, как рыжая женщина порезала её холсты. — Тогда пойдём. Здесь холодно. А у меня есть чай. И плед. И... я. — Этого более чем достаточно, — сказала Тоня. Они встали. Саша накинула куртку, Тоня застегнула свою. У двери Саша обернулась и посмотрела на мольберт с почти законченным портретом. — Знаешь, — сказала она задумчиво. — Я, кажется, поняла, чего не хватает. — Чего? — Там, на холсте. Ты улыбаешься, но глаза... они ещё не совсем твои. Не хватает вот этого, — она коснулась пальцем уголка Тониного глаза. — Когда ты на меня смотришь, у тебя здесь морщинка появляется. Маленькая. Как лучик. Я её не нарисовала. — Нарисуешь завтра, — сказала Тоня. — Нарисую, — кивнула Саша. — У меня теперь есть время. Много времени. Они вышли в коридор. Саша погасила свет и закрыла дверь мастерской на ключ. В окно падал снег. В коридоре пахло краской и старым деревом. Где-то на первом этаже играла музыка — кто-то из студентов-дизайнеров, видимо, засиделся допоздна. Саша взяла Тоню за руку. Длинные пальцы с чёрным лаком переплелись с короткими, без маникюра. — Тонь. — М? — Спасибо, что вернулась. — Спасибо, что дождалась. Они пошли по коридору к лестнице. Шаги гулко отдавались в пустом здании. Снаружи, за окнами, город засыпал под мокрым снегом. Впервые за долгое время обеим было тепло.