Сердце

— Я люблю тебя, — говорит Нечаев, глядя на побитое тело Левой. Сам открыл глаза с десяток секунд назад, осмотрелся — кругом разруха; «Челомей» держится до сих пор в воздухе черт знает на каких мистических силах, прямо как он, прямо как Близняшка, медленно приходящая в себя и тянущаяся к его ладони. — Это глупая и наивная ложь, майор, — отвечает Катя, высовывая золотистые усики коннекторов из перчатки. — Пора отсюда выбираться. Он прикусывает язык и первое время покорно следует её нервным, требовательным указаниям. Когда на землю валится Рободевочка, не выдерживает: — Почему — ложь? Катя понимает не сразу — или делает вид, что не сразу; коннекторы высовываются неохотно, и это напоминает ему ХРАЗа, которого он постоянно доё… мучил вопросами и придирками. Но о ХРАЗе сейчас думать либо хорошо, либо никак, поэтому мысль выбрасывается из головы вон, и внимание свое он снова обращает к жене. Бывшей. — Вопрос еще глупее, — вскидывается она из перчатки. — Нельзя любить того, кого не знаешь и не помнишь. Нечаев жмет плечами, решает, что не хочет её злить, вместо этого прислушивается к себе и думает о том, кто из них на самом деле неправ. Может, и он. Может, Сеченов, когда пересобирал его по кускам, забыл намудрить там что-то в голове, и теперь агент П-3 ни с чего считает, что чувство, которое он испытывает к образу девушки, строящемуся у него в голове — лучшей девушки из всех, кого он когда-либо видел, и он в этом железобетонно, как в прочности собственных титановых протезов, уверен, — называется любовью. Он молчит, не поднимает больше эту тему, пока по голосу Кати все яснее чувствуется, как она близка к простому, человеческому срыву; пока его обвиняют во всех смертных грехах и собственном желании не сдохнуть на «Челомее» под каблуком смертоносных роботов; пока, наконец, на глазах у Нечаева огненный шар чуть не пробивает кусок скалы. Синтезированный Катин голос хрипит, пытается отдышаться; Нечаев делает мысленную пометку о том, что из них двоих сверху явно был не он, отшучивается и бредет дальше. Баб Зина отправляет их под воду за кольцами; спускаясь в очередной засекреченный комплекс, он мнется, любуясь водными просторами, и, пока не пришлось снова вступать в бой, бросает как бы невзначай: — И всё-таки, знаешь, люблю. Не знаю, как это объяснить. Но не вру же я тебе, Кать! Голос звучит слишком весело для ситуаци в целом и его собственного положения в частности; Катя снова молчит, тянет время, решает что-то, и в конце концов печально вздыхает: — Не надо было тебе рассказывать. Нечаев понимает, что она это не со зла. Он вообще Катю сейчас чувствует, как что-то совсем хрупкое, сокровенное — строки кода и осколки личности, сохраненные в полимере, у него на ладони. Её хочется прижать к сердцу, спрятать еще глубже, чтобы точно ничего больше никогда не случилось, но она не позволит же. Наверное, так защищает себя от него. Или его — от себя. — А сам бы я не догадался? — спрашивает он даже без сарказма; на самом деле задумывается, что случилось бы, не отведи упрямая Лариса его в АПО. Катя снова вздыхает и бурчит. — Не знаю. Но так было бы легче. Едва завязавшуюся беседу обрывает толпа черных ВОВчиков, окруженных в довесок БУСами; Нечаев делает вид, что тема закрыта, пробивает им путь по заросшему коридору и зачем-то посматривает, не случится ли что-то с коннекторами перчатки. Коннекторы — это даже не Катя; ничего в этой перчатке, кроме информационного потока, не есть Катя, и материально повредить её нельзя, потому что копия нейрополимера, он помнит, хранится в Близняшках. Волнению это не мешает. Грохот, с которым ломается, наконец, Мурена, звучит для Нечаева музыкой чуть ли не благостнее Катиного голоса. Левая опускается перед на землю, напоминая ангела, по-своему прекрасная в собственной мощи. Ему становится не по себе от контраста — корпус на самом деле огромный, и в ладони её больше не удержишь, — но собственническая досада звучит низко даже для него, а потому он просто достает кольца, принесенные Некитом, и опускается на одно колено. — Я бы всё равно тебя узнал, Катюш, — говорит он, и голова Левой подёргивается; будь это человеческое тело, он увидел бы сейчас, как досадливо поджимаются тонкие, красивые губы. «Не лезь к Нечаевым, железка», — звенит у него в ушах, и он, уставший до смерти, изо всех сил сдерживает торжествующую улыбку. Катя, минуту назад рвавшая и метавшая, мнется. И протягивает руку. — Бета-коннекторы — не шутки, майор, — отнекивается она, рассматривая осторожно кольцо. Продолжает рассматривать, сидя на пляже, когда команда позволяет себе недолго отдохнуть. Вспоминает, думает Нечаев. Должно быть, странно это вот так — помнить, как такое же сидело когда-то на обычном человеческом пальце. Он не помнит, потому глядит на собственную руку трепетно, боясь, что в глазах будет заметно уж слишком много нежности. Не время расслабляться. — Ты знаешь, — говорит вдруг Катя, — когда мы познакомились, ты… в смысле, тот Серёжа, — запинается нервно, отворачивается, хотя эмоций на титановой пластине все равно не отражается, — такой же был… настойчивый. Нечаев от прилива радости, окатившего его от этих простых слов, чуть не вскакивает с песка. — Что, тогда тоже сразу признаний начал? — спрашивает он, улыбаясь. Впервые не знает, что от себя — прошлого себя — ждать. Мог бы? Катя… смеется. — Нет, к счастью, — она всё не поворачивает к нему лица, смотрит вдаль, куда-то вглубь надвигающейся на них бури. — Но прохода точно так же не давал. Мы, правда, сидели тогда в изоляторе… — Чего-о-о? — удивляется он. Лыбу давит. Катя смеется снова, звонче, объясняет — про эпидемию, добровольцев, попрыгунью-стрекозу и как в НИИ наведалась-таки однажды мама. Нечаев слушает, впитывает голос нутром и сердцем, и не отрывает взгляда от разволновавшегося корпуса — Катя жестикулирует, дергает плечами и вертит головой, и ещё никогда она не казалась ему такой живой. «Я люблю тебя» срывается с губ само собой, неслышным шепотом, будто пытается от него улизнуть. Катя спотыкается на середине предложения, замолкает — и через несколько секунд поднимается с песка, снова замерзая: — Пора действовать. ХРАЗ не будет ждать. Буря поднимается парой минут спустя. Их атакуют; Катя взмывает ввысь и ведёт разговор по рации — Нечаева так и подмывает на прибаутки, но настроение не то, и, кажется, он сам тому виной. ХРАЗ действительно не ждёт. Слишком сильно не ждёт; мотаясь по плотам и заброшенным контейнерам, Нечаев отставляет тревожные мысли о ловушке в сторону — всё равно ведь прёт прямо в чужие лапы, вон, даже мегаладони надубасить пришлось — и в перерывах между просто поворотами вентилей, просто открываниями дверей и просто тасканием «свечей» думает о том, как там сейчас Катя. Катя на связь почти не выходит; вместо неё в эфире мельтешат попеременно Настя с Охотником, и у Нечаева скоро начинает дёргаться глаз. Не раздражает только ЭЛЕАНОРА — потому что всё ещё дрыхнет. Хотя, нет, тоже раздражает. Хули дрыхнет? — Да не боись, майор, — успокаивает Охотник, пока Нечаев бредёт по заросшему какой-то биогенной дрянью коридору. — Женщины — они… ну, женщины. У тебя-то опыта, я смотрю, жопой жуй, думает Нечаев мрачно, но не моросит так уж откровенно. Охотник продолжает: — Поми՛ритесь вы с Блесной. Что с вас взять. — Мы не ссорились, — всё-таки бурчит Нечаев. Охотник хмыкает, и он чувствует, как шевелятся в мозгах у того шестерёнки. Придумывает, чего бы умного сказать. Не додумывает — просто советует не свариться в бойлерной и отключается. Катя возвращается в эфир не скоро; голос шумит помехами и то и дело перебивается визгом ломающегося металла. Она подключается по изолированной сети, доступной только Нечаеву, и говорит: — У меня тут, — лязг, — было время, — в сторону отлетает какая-то тварь — «шмель», наверное, — подумать… — Кать, ты далеко? — зовёт он сразу, чуть не подскакивает, — подсобить? — Да нет, — весело отзывается она. Вошла в раж — Нечаев чувствует по голосу. — У меня тут, знаешь… разминка. Я, — снова что-то скрипит, — Да что такое! Я сейчас вернусь, Серёж. Сердце у Нечаева заходится тревожным стуком. Следующие пять минут он проводит, нарезая круги по комнате отдыха. С диванчика на него насмешливо глядит застывший манекен. Ещё через пять минут Катя подключается повторно — но её перебивает команда и новый план. Она восстанавливает изолированное соединение повторно, глядя на него сверху вниз, издалека, нависая над стеклянным куполом. Нечаев садится в саркофаг, но ложиться не спешит — рассматривает тонкую серую фигуру. — Я тебя сейчас опять перебью, ты не сердись, — начинает он, как только слышит, что подключение установилось. В эфире раздается усталый вздох. Катя с места не сдвигается. Нечаев ни с чего вдруг нервничает, будто собирается что-то новое сказать. Набирает в грудь побольше воздуха. Смотрит на неё — запоминает. — Я люблю тебя, — выходит на этот раз тише, спокойнее. В ответ — опять молчание. Нечаев закрывает глаза, отворачиваясь, ложится и тянется к кнопке, закрывающей саркофаг. Прежде, чем крышка захлопывается наглухо, он слышит: — Я верю, Серёж.