Сердце

В моей полой груди

Ничего не осталось

Митя открывает глаза. У него больше нет человеческих глаз, и открывать ему в этой форме существования объективно нечего, но он открывает. Нейроконтуру легче считать себя человеком, чем… Митей. Всюду — зелень; он сам и есть эта зелень, волосы-трава, кожа-кора, грибница-нервы, весь он. Хорошо ли это? Плохо ли? По лесу гуляет ветер. Шелест листьев заполняет собой пространство; он слышит его, и его, и снова его, и затем только — стрекот редких птиц, топот насекомых и шум чумоходов. Чумоходы рычат, скрежещут, орут ему в уши, как надоедливые домашние псины, прибившиеся с улицы. Чаще чумоходов слышно только людей. Хуже псин тоже — только люди; Митя помнит, на что они способны.

Моё сердце просило тебя быть

Нежнее хоть самую малость

Они всегда внутри-вокруг-снаружи. Всегда — постоянно, каждую минуту — рыщут, выбирают, вырубают, едят, пьют, трахаются и разговаривают о жизни. Мите хочется, чтобы его тошнило; выходит только прорастать.

Но я вовсе тебя не виню:

Оно сможет вновь расцвести

Он не следит за бригадами намеренно. Каждый шаг, каждый плевок, каждая вибрация от движений и голосов отдается во всей его сущности; он чувствует их корнями, обломанными ветками и сетью жил под землей. Он не следит за бригадами намеренно, но знает о каждой из них, и из всех группировок одна, мелкая, наглая, внимание всё-таки притягивает.

В лёгких грусти — на годы вперёд

— Тут переждём, — звенит голос в чаще. Митя снова смотрит — воспринимает — как раздаёт указания серьёзная, грубая на вид Маринка. Под боком у нее околачивается хмурый Серёга. Тот ещё… пёс. Митю так и тянет сказать — привет, ребята. Давно тут прячетесь? Поддразнить. Жаль, рта нет. — Марина Петровна, тут чё-то… не то, — вякает со своего места женщина лет тридцати, сухая, на вид немного болезненная. — Ауру не чувствуете? Духами сквозит… — С недотраха у неё там сквозит, — шепчет молодой парень другому; они тащили из кузова посуду, собирались готовить ужин. Второй тихо прыскает. Почва под ногами у Серёги продавливается — он открывает рот, но замирает, как по приказу, замечая взмах тонкой руки перед собой. Холодный Маринкин взгляд опускается на шутников. — Горький, у тебя если чешется, ты сходи и в чаще подрочи, — гаркает она, — а то «Вожаков» обкончаешь, с нас не возьмут нихера. Возражений не следует. Маринка продолжает: — Остановка тут. Хоть с духами, хоть со спортсменами в обнимку. Люба, помоги с дроном, — и теряет к ним всякий интерес. — Цену набивает, сучка. Бригадирша, ёпта, — цедит Горький, но послушно возвращается к делам. Игнорирует его Маринка или не слышит, сказать сложно. Митя чувствует, как разворачивается в нём недовольство. Бригаду Маринка собрала за неделю, вернувшись с Серёгой на Магнитку прямо с Ямантау; присоединилось к ней три калеки, в основном женщины, а наибольшую пользу и вместе с тем вред представляли двое парней, которые видели в ней не командира, а редкую, строптивую и оттого дорогую добычу. Митя помнил, что Маринке до таких не было никакого дела. Поэтому, наверное, и взяла — собиралась направлять энергию в нужное русло. После нескольких неудачных вылазок половина бригады распалась, заново в лес отправились только самые отчаянные и глупые; Горький, например. Серёга остался при Маринке, со стороны напоминая то ли личную охрану, то ли цепного пса на коротком поводке. Почти ей не перечил — по крайней мере, не при остальных, — носил под рукой огнестрел с ножом и на выезде старался далеко не отходить. Держался при этом отстраненно, так что бригада, по началу думавшая, что у Маринки с ним что-то было, со временем решила, что ему за это дело просто обещали побольше. — Я по периметру, — тихо произносит Серёга и бредёт прочь, не дожидаясь ответа. Его и не следует — Маринка только жмёт плечами, а у Мити всё ещё нет рта, чтобы спросить, что вообще он тут называет периметром. Тут весь лес — периметр. Он сам — периметр, площадь и объем, которые только и делают, что отмирают и растут.

Ветхим ясенем, гибкою ивой

Облака своей кроной раздвинув

Серёга отходит метров на сорок — если Маринка позовёт, он услышит, — и спиной прислоняется к ближайшему стволу, устраиваясь полуприседом. Митя пытается понять, удобно ли так сидеть. Не помнит, чтобы пробовал сам. Деревом, о которое отирается его куртка, оказывается «Вожак»; Серёга прислоняется сильнее, как ни в чём не бывало, и смотрит куда-то в траву — там через мох пробивается несколько цветков волчьей ягоды. — Я не знаю, слышишь ты меня, нет, — произносит Серёга едва слышно, со стороны — будто бормочет. Митя слышит. Митя слышит каждый вздох, который он издает — ловит лесным нутром, включает в собственный нейроконтур, который по задумке «Гринписа» обогащаться должен был совсем не так, не может и не хочет ничего упустить. Серёга отлучается вот так то и дело с завидной регулярностью. Горький иногда ржал, что у него недержание; Серёга и ссать хотел, пожалуй, только на мнение Горького. Он то бродил по чаще, то усаживался куда-то к корням, к кустам, под крону или у пня, смотрел, чтобы муравейника или какой пакости рядом не было, и чтобы никаких веток своим весом лишний раз не переломать, и говорил в пустоту. С Митей говорил, хотя сам считал себя психом — и Мите же в этом каялся. Почему-то считал ещё важным криво, скомкано извиниться — что опять попёрли вглубь, что стволов нарубили, даже не понятно, «Вожаков» или обыкновенных. Боялся, что это его, Митю, как-то коробит.

Мёдом кажется боль

Нанесённых тобою увечий

Митю коробит только, что таких сбивчивых покаяний от него со временем льётся всё больше — Серёга словно меняется изнутри, шаг за шагом, перестраивается, как когда-то перестраивался Митя.

Мои раны затянутся вмиг

От твоей красоты

Серёга и сейчас говорит, усаживается, наконец, и говорит — как устал; как бесит бригада, ничё нормально сделать без них с Маринкой не способная; как хочется постоянно то ли домой, то ли в Екаб, то ли, на хуй, в никуда. Для Мити Серёгу даже на час выпустить прочь из леса, под интерфераторы, всё равно что лесной пожар. Грибница обрывается на подходе к Магнитке быстро, а до крупных городов не добирается вовсе. Митя хочет приумножить, разрастись дальше, чтобы Серёгу из виду никогда не терять, и сам себя за это ненавидит.

Есть ли чары такие, чтоб

Серёга — он человек. Грубый, злобный, наглый и родной.

Вечности был равен вечер?

Митя — он часть леса. Сам лес. Клочок биосферы. Информационный поток. Биогенный массив нулей и единиц. Митя сдался тогда лесу сам, чтобы Серёге не пришлось сдаваться никому. Остаться с самим собой, а не с ним и Маринкой.

Но тогда для тебя не успеют

— Митяй, если слышишь, — роняет он наконец. — Ты же не умер, Мить. Мне Дмитрий этот рассказал. Который… Башенин. «Настоящий» Башенин, слышится Мите. Из плоти, крови и общего с Серёгой генетического материала. Не имеющий с ними двумя ничего общего.

Взойти полевые цветы

— Блять, — он зарывается пальцами в волосы, сжимает, — короче. Если не слышишь — хуй с тобой. Но если слышишь… помоги нам, что ли, гадёныш, а. Хотя бы Маринке. Я… Серёга всё-таки смолкает и буравит сухими глазами цветки волчьей ягоды. Они мелкие, сиреневые, облепившие тонкий стебель попеременно с листьями, совсем невзрачные. Серёга пялится так, будто надеется найти в них какой-то ответ. Мите кажется, что в этих цветках — его сердце, и Серёга смотрит сейчас прямо туда. Через грибницу проходит импульс. Два. Три. Митя направляет на них всё своё внимание. Серёга вздыхает, начинает медленно, неохотно подниматься, и почти сразу замирает, уставившись перед собой.

Полыхают усталые рощи

Цветки медленно, вальяжно сворачиваются, лезут куда-то вперёд, опадают — на их месте в мгновение зреют зеленые, стремительно наливающиеся алым красным, бусины ягод. Накреняют стебель — будто кивают. — Я псих, — шепчет Серёга себе под нос.

Догорают до самого пепла

Ягоды стремительно темнеют. Начинает созревать соседний стебель. Чудо.

Ради глупых людей

Обыкновенная вегетация, помноженная облучателями и разогнанная стараниями Мити.

Человеку, лишенному дара любви,

Биология — царица наук.

Жизнь прожить будет проще

Серёга склоняется на ягодами и осторожно очерчивает их пальцами — кажется, вот-вот сорвёт, чтобы съесть. Митя терпеливо напоминает себе, что он не идиот.

Только жизнь без любви —

— Это ты, — говорит Серёга твёрдо, и у Мити что-то ёкает там, где могло ощущаться бы сердце, — я, блядь, уверен.

Словно дерево без корней

Он уходит, «Вожака» так и не заметив. Утром бригада собирается и едет дальше, глубже — Маринка отследила, наконец, маршрут Алёны. Серёга сказал, что пока они к ней не полезут. Согласились с ним неохотно. Митя запоминает дерево и передает по грибнице сигналы ближайшим Лешакам. Их притянет к месту в течение пары суток; ни один чужой Бродяга не рискнет совать сюда свой нос. Роща «Вожаков» подождёт возвращения бригады. А последующую вырубку Митя перетерпит. От Серёги — всегда пожалуйста.

Я прорасту