Сердце

В поле раздался громкий выстрел. Бинх опустил руку и сощурился. Попал. Из набитого соломой пуза на пару мгновений задымилось место, в которое врезалась пуля. Чучело притащили сюда вдвоём ещё вчера — Бинх решил, что стрельбище временно надо переставить на свежий воздух, чтобы тренировкой попадать и в естественные условия. В молодости он настрелялся в казармах, в ссылке — в хлеву, который приспособил себе под это ещё в первый год заточения; стрельбы под открытым небом, без заборчиков и мешающих перекладин, ему не хватало. То есть, как. Была уже одна такая стрельба — из-за неё тут и оказался. Её-то хватило. Поле в этом году ничем сьедобным не засеяли, оставили паром, а потому людей тут особенно не водилось. Даже скот Никола, пастух, недавно перегнал через речку. С ним вместе был только Тесак, для чего-то решивший притащиться сюда за начальством, хотя стрелять не умел и не любил — боязно было и неприятно от оружия в руках. А всё равно, вон, бродил кругом, стараясь только к линии выстрела не приближаться. Работы у него, что ли, не было? — М-метко, — похвалил Тесак. Бинх попал перед этим по чучелу трижды, ни разу не промахнувшись — но Тесак всё равно отмечал каждый выстрел, хотя видно было, как он невольно вздрагивал от громких хлопков. — Ты чего там делаешь? — спросил вместо благодарности Бинх. Тесак в последние пару минут прекратил шататься вокруг него бесцельно; начал то и дело останавливаться, присматриваться к земле под ногами, склоняться и срывать в охапку одуванчики. Букетик крупных, ярких жёлтых головок на длинных стеблях он отложил в кучку, которую время от времени пополнял новыми цветками. — Од-дуванчики собираю, — пожал он плечами. Сорвал ещё цветок — плоский, светлее предыдущих, но тоже красивый. — Это я вижу, — проворчал Бинх. — Я спрашиваю, зачем. Тесак застопорился, теряясь, и поглядел на него со смущением. — Д-да так. Он продолжил бродить, разглядывая цветки, срывая и то и дело стряхивая — в некоторых, крупных, насыщенно-жёлтого цвета, водилось чересчур много жучков. Один неспешный выстрел спустя — попал чуть ниже переносицы; голова у чучела тоже была набитая, чтобы не рисковать стрелять по ведру, — подошёл к собранной кучке и плюхнулся рядом с ней на траву. У Бинха язык зачесался спросить, что всё-таки происходит, но он смолчал, чтобы писаря не смущать, и сменил положение относительно чучела, чтобы стояло подальше, усложняя задачу — и чтобы за Тесаком было удобнее приглядывать краем глаза. Тесак склонился над цветами, его не замечая, и старательно завозился там у себя длиннопалыми руками, набирая цветов и будто обматывая их один вокруг другого. Бинх прицелился, отвлекаясь, в пах — низ мешка, заканчивающийся крепким узлом, обзавелся почерневшей по краям дырой. Тесак вздрогнул резче прежнего, выронил рукоделие, и Бинх, не удержавшись, разглядел там зачин для цветочного венка. Вид толстого сплетения стеблей, по одной стороне украшенного яркими одуванчиковыми кружками, Бинха умилил до невозможности. Собственное удивление он скрыл, возвращаясь к своему занятию. Тесак подобрал зачин, заработал руками проворнее — работа пошла. Стрельба Бинха удовлетворила; несчастное чучело, истерзанное выстрелами, решили оставить пока в поле, до завтра. Бинх, пряча немногочисленный свой арсенал, неспешно приблизился к Тесаку. Терпение, с которым он благородно смолчал прежде, понемногу заканчивалось — начав плетение, Тесак не проронил ни слова, до того, вишь сосредоточился. — Ну-ка, показывай, — позвал он. Тесак подзастыл, поднял взгляд — редкий случай, когда он бывал ниже Бинха, — и вдруг с чего-то покраснел. — В-вот, — он двумя руками осторожно поднял с земли крупный, аккуратный венок. Жёлтые одуванчики перемежались кое-где ромашками и сиреневой кашкой, всунутой в венок уже под конец. — Ладная работа, — одобрил Бинх. Уголок губ у Тесака дёрнулся. — Не знал, что ты и это умеешь. Бинх руку на отсечение был готов положить, что для Диканьковских мужиков венки — дело бабье, и обходили они его за версту. Тесак, и прежде не замеченный на местной слепой мужицкой грубости, в своём умении не удивлял, но всё равно ведь было интересно. — Б-бабка н-научила, — пробормотал он, сдуваясь ещё сильнее. Бинх засмеялся. — Да не ругаю же я тебя, ну. Но дело, кажется, было не в этом; Тесак помотал головой. — Я ещё… сд-делал, — и он обернулся назад, доставая из-за спины второй венок. — Этот, ну, в-вам. Брови у Бинха поднялись сами собой. Второго он и не заметил — когда же успел-то? Он взял венок из чужих рук почти трепетно, внимательно рассматривая. Работа была так же хороша, как и первая; может, даже лучше. Меж тех же цветов выглядывали тут и там редкие, яркие васильки. Одна ромашка была чуть ощипана — словно кто-то осторожно сорвал друг за другом четыре лепестка. Тесак глядел на него, задрав голову, преданно ожидая ответа. Бинх почувствовал, как волна затопившей его нежности смешалась вдруг со смущением, и, не придумав, что дельного сказать, молча надел венок поверх треуголки. Взгляд у Тесака в одно мгновение сменился на благоговейный. Он опустил голову, снова подобрал первый свой венок и надел тоже — на нём головного убора не было, и цветы очаровательно украсили каштановую макушку. — Да ты прямо как дивчина на выданье, — хмыкнул Бинх. Тесак покраснел пуще прежнего — кровь прилила к щекам и к шее, и он увидел, что пальцы у того дрожали. От ветра, что ли. — Ладно, покончили здесь. Тебе больше ничего не надо? Он покачал головой и, кажется, как-то даже сник. Отправились по домам. Закат встретили за делами; новой работы не прибавлялось, но и старая не отпускала, и за письменным столом Тесак горбился, заканчивая со стопкой бумаг под надзором Бинха, последний час. За недостатком солнечного света поставили свечу; она почти уже догорела, когда бумаги отодвинулись, наконец, в сторону и скрылись шитой папкой. На папках настаивал привыкший к порядку Бинх. Тесак, первое время не понимавший, зачем им лишняя морока, если достаточно на первом листе обозначить, куда относится последующая за ним стопка, позже сам удивился красоте отсортированной по ящикам и полкам документации. Венок он так и не снял; проработал с ним до конца, не обращая внимания на то, что одуванчики успели уже почти полностью закрыться, а а стебли потемнели и стали вялыми. Смотрелось, впрочем, всё равно чудно. Свой венок Бинх так и оставил на треуголке, брошенной у входа. Тесак поглядывал на неё то и дело с каким-то непонятным, тоскливым чувством, и последний свой в ту сторону взгляд перед выходом домой бросил особенно болезненный. Вернулся ни с чего через час; Бинх, решивший засидеться, поднял на него удивленный взгляд. — Случилось чего? — вставая из-за стола, спросил он у Тесака, неловко мнущегося в проходе. — Заходи. — Мне н-надо вам ск-казать, — решительно выпалил Тесак, послушно заходя в комнатушку. Стоя в полный рост, он обычно почти упирался головой в потолок; сейчас приходилось к общей его сутулости немного горбиться, чтобы не примять совсем уже начавший хиреть венок, отчего и так неловкая поза выглядела у него совсем уж жалобно. Бинх стоял перед ним в настороженном ожидании. Тесак набрал воздуха в грудь и покачнулся — успел, кажется, немного тяпнуть. — Я ещё в поле х-хотел, — пробормотал он, — но поб-боялся, что вы не то подумаете. Хотя тут в-всё н-не то, — запнулся, тушуясь; заикание у него от видимого волнения то разгонялось, то почти исчезало, — но ск-казать надо. Меня бабка п-плести научила, я говорил. М-марья. К-когда я чуть старше подлётка был. Я с-сам попросил, больше н-не у кого было, а х-хотелось. Я не для себя… я т-тогда это, в… влюбился, — Тесак пробормотал это слово тише, но Бинх услышал. Он не двигался, внимательно смотрел на краснеющее лицо и о чём-то понемногу догадывался. Ф-фросей её звали. Я д-для неё венок сделал, п-подумал, что красиво, и дивчинам нравилось же, они в-всегда их плели т-там у себя. Сделал и подарил, а потом сразу, ч-чтобы правильно было, п-поцеловал. Ей… н-не понравилось. Бинх нахмурился, но перебивать не стал. Тесак расклеился совсем. Не т-только поцелуй. Венок… тоже. Нельзя такое, понимаете? Она и разозлилась т-так сразу, закричала, ч-чуть к Л-лешему не послала, хотя я же просто… так… хотел. Не т-только поцелуй. Венок… тоже. Нельзя такое, з-знаете? Она и разозлилась т-так сразу, закричала, ч-чуть к Л-лешему не послала, хотя я же просто… так… хотел. Он затих, не глядя в сторону Бинха, ничего больше не говоря — ни что было дальше, ни к чему он этот рассказ вообще завёл, — давая ему время решить. Решать тут, в общем-то, было нечего. Картинка достроилась сама собой: самодельный убор, который Тесак когда-то, ещё подростком, подарил объекту собственной симпатии, неуклюжий первый поцелуй, непрошенный и нежеланный, и забитая опаска, с которой он протягивал сегодня Бинху венок — красивый, аккуратный, получше многих, какие плетут, играясь, здешние девки. Все эти нервные взгляды вели к одному простому пониманию — Тесак мялся, будто всё ещё юнец, боялся, что Бинх сейчас на него разорётся и прогонит, а всё равно венок подарил. Не был он тем, кто любил на те же грабли наступать. Значит, серьёзное было дело. Требовалось прямо сейчас взять себя в руки. Бинху стало стыдно, что он венок снял и так оставил лежать на треуголке — со стороны нехорошо получилось. — Ладно, знаешь, — сказал, наконец, Бинх. Тесак замер, даже покачиваться перестал, весь обратился вслух, но взгляда не поднял. — Я сейчас одно важное дело сделаю, ты не пугайся… а утром, как проспишься, вернёшься ко мне — и поговорим. Хочу, чтоб ты проспался и ещё подумал. Он сократил расстояние между ними, приблизившись к Тесаку вплотную, подождал, когда его заметят — Тесак вздрогнул и глянул на него из-под своих патл боязливо. Глаза его распахнулись шире, стоило Бинху положить руки ему на плечи, несильно сжать и потянуть на себя вниз. Он выждал несколько мгновений, давая ему сообразить, что происходит. — Вместо этой твоей Фроси, — и медленно, осторожно поцеловал, как давно уже хотел. Тесак всё-таки снова покачнулся, чуть было не отпрянул — губами проехался по его, ойкнул совсем неуклюже и часто-часто заморгал, смотря на него теперь уже обескуражено. — Вы… взап-правду? Бинх только ухмыльнулся. — Вот утром и проверишь. И поцеловал ещё.