Сердце

Сугробы хрустели, хрипели, сминались под шагами, каждый с пядь в глубину; сухие снежинки, только осевшие верхним слоем, снова срывались ветром и смешивались со снегопадом; врезались в лицо, лезли морозом в нос, заставляли жмуриться и прикрываться от ветра ладонью, одетой в едва гревшую перчатку. Размеренно и могущественно поднималась в лесу метель. Утром такого мороза не было, он помнил; утром была ещё зима обыкновенная, со снегом, припорошившим землю, дымом печных труб и негреющим солнцем за окном. Эта зима не восставала против людей, не поднимала вихри, не забивала взор и не выглядывала на него из-за древних стволов блеклыми зловещими глазами. Метель тонко взвыла; вихрь обдал лицо, чуть не снёс шапку; придержал второй рукой, сделал шаг, другой, каждый раз немного утопая в снегу. Ноги деревенели и с трудом выбирались из сугроба, тут же срываясь в следующий. Холод медленно подбирался к коже. Щёки и нос, он знал, были уже давно пылающе-красные — их покалывало тысячей тонких, жалящих игл. Поляна, к которой он направлялся, ждала впереди. Виднелась пятачком вдали. Нужно было дойти. Зачем?.. Запахов не было. Мороз никогда не пах в привычном смысле слова; ледяной воздух, попадая в горло, тяжело падал в лёгкие, но ощущался только онемением в носу и глотке. Такой был запах у мёртвой природы. Он опоясывал голову, студил кровь и ждал, когда сдастся последнее живое. «Ступайте, — послышался ему в вое метели родной тёплый голос, — да без цветов не возвращайтесь». В деревнях колдуны, чтобы не мучиться бесами, то и дело давали им невыполнимые поручения: зачерпнуть море бочкой, пересчитать соломки в стоге сена, нашить рубах из травинок в поле. Старый, старее него, способ избавиться от ненужного — отправить прочь, якобы уверившись, что больше никто другой не сдюжит, по какому-нибудь постороннему делу. Например, отыскать зимой подснежников. Для чего? А какая разница. Всё равно ведь ни слова против не сказал. Деревья сменяли друг друга по сторонам, вырастали прямо перед ним, валились поперёк пути; он ободрал перчатку о сук, перебираясь через омертвевшую, заледенелую сосну, и проехался торчащей из-под корки льда ссохшейся корой по скуле, почти не чувствуя, как покорябало кожу — показалось только, будто тонко прошлись по щеке короткие ногти, следом тут же огладив подушечками грубых и нежных пальцев. Дуновения ветра сменялись то и дело теплыми вздохами — это чужие губы ласкали, проходясь по виску, переносице, кромке рта и линии подбородка. Это воспоминания смягчали собой боль, которую нёс мороз и тихое, отчаянное упорство. Приказ есть приказ. Он поднимает голову, глядит наверх — там небо чёрное, как бездна, а вместо звёзд — медленно падающие снежинки, тонкие, изящные, пронзительно-прекрасные. Они сцеплялись с другими, подтаивали, приближаясь к его лицу, особенно ко рту, из которого вырывался ещё до сих пор теплый пар, и сваливались в полотно сугробов под ногами. Слоями оседали на одежде, так, что смахивать было бесполезно, только руками впустую трясти. Двигаться становилось всё тяжелее. Он подступил к поляне: разошлись в стороны бесконечные деревья, освобождая нетронутое, мертвенно-белое пространство снега. Кругом всё было только чёрное и белое: белое падало с чёрного неба, белое оседало на чёрной земле, чёрные ветви выглядывали из-под своих белых шапок, белые точки сверкали вдали за рядами черноты меж сосен, белые тени призраками метались из стороны в сторону там же, приближаясь и отдаляясь, мешаясь с черным воздухом. Он сощурился, вглядываясь в призрачную пустоту. Первая, вторая, третья… взмылись белые платья, какие носили обычно покойники, самостоятельно лишившие себя жизни. Раздался вдали, перебивая вой пурги, колокольчиковый девичий смех. Его пробила дрожь. Смех тут же расслоился, стал отдавать в голове жутким морозным гулом. Отсмеявшись, голоса затянули, застонали нараспев. А на горе мак… Стоны подхватывали друг друга, растягивая и сминая слова на южным говором — манерой русской речи теплых, солнечных мест. Под горою так! В многоголосье кто-то снова захохотал; смех пробирал его до костей, и он, игнорируя боль немеющей кожи, оторвал взгляд от собиравшегося хоровода. Нельзя на нечисть смотреть. Только раззадорится, власть почует. Смех раздался чуть ли не над самым его ухом. Как медведь, набредший на подставленный ему капкан, он встрепыхнулся — шагнул, переставляя вперёд левую ногу, вытащил из сугроба правую. Рвался вперед грудью, с отчаянием осматривая поляну по низу. Сугробы наросли, стали только выше; под ними прятались норы, пни и непроросшие ещё от холода цветы. Может, вместе с ними лежали и тела тех, кто забредал сюда до него. Уж вы, дев-а-н-ки-и-и, — позвал голос справа, будто в сажени от него. Вы бо-я-яр-ки-и-и, — раздалось слева; голоса перекликались, приближались и отдалялись, будто зовя друг друга. За их гомоном он не чувствовал уже почти холода, не ощущал тяжести, с которой перешагивал сугробы, и вспоминал только, чем накликал на себя эту участь. Хоровод зашелся ещё быстрее. Встанете во ря-я-яд, — тени замелькали совсем уже неразборчиво, заставляли поднять голову и смотреть — лица он видел, будто глядел, не отрываясь, в глаза древней недвижимой смерти. Бей-е-те во ла-а-ад, — и несколько девок захлопали, хохоча, впиваясь в него жадными холодными глазами. Голоса снова стали ближе; он застыл, не в силах сделать больше и шага. Где-нибудь здесь… Должно быть… Не выпустим па-яна-а, — затянулось снова, и он скорее почувствовал, чем увидел, как близко стала к нему одна из теней. Прозрачная её рука поднялась, заправила за ухо прядь свалявшихся, выбившихся из косы волос, и тут же коснулась его груди. В то же мгновение она толкнула его со всей силой, и он, не сопротивляясь, упал коленями на сугроб, почти наполовину уходя под снег. Под сердцем кольнуло: это чужое прикосновение пробралось под кожу, огрело, и тепло разлилось дальше, дошло до живота и шеи, прилило к щекам и непослушным конечностям. Так его касались, бывало, во дворце. Дома. Он помнил — сквозь серую, вьюжную дымку. С караго-о-да! — захохотала девка, вырывая свой крик из нестройного распева, смешавшегося со снова занявшимся воем пурги. «Если пропадете, — раздался в голове знакомый голос, — то и горевать не станут». Это… он… так говорил? Руки зарылись в снег, смели его перед собой, стали прокапываться вглубь; толстые добротные перчатки мешали сгибать пальцы, и он, едва слышно застонав от бессилия, так, что звук этот мгновенно растворился в гомоне девичьих голосов, стянул их с рук. Синюшная кожа вынырнула из чёрной брони и утонула в белом. Он рыл снег, откапывал сугробы спереди и по бокам от себя, не замечая, как метель заметала его дюйм за дюймом, и не чувствуя холода. Ничего больше не чувствовалось. Только то, как тень, вынырнув из хоровода, босыми ногами встала перед ним и склонилась к самому уху: — Пане, пане, мак, поспел? И в груди, на месте сердца, что заходилось истеричным стуком в ушах, у нее вспыхнуло ярким алым. Вспышка ослепила; он, падая в снег совсем, остервенело разрывал пространство руками, и на очередном размахе потемневшие пальцы его нащупали белую, нежную головку. — Пане, пане, — позвала девка снова. Бенкендорф вслепую перехватил тонкий светло-зеленый стебель под цветком, держась за него, как за соломинку, из последних своих сил. — Ну, поспел? И проснулся.