Надежда умирает последней

      Они лежали на кровати. В окне догорал закат — последние лучи солнца втягивались в горизонт, окрашивая комнату в багрово-оранжевые тона. Очередной день заканчивался, и чувство тревоги нарастало. Гермиона изо дня в день ходила и твердила ему о том, чтобы рассказать всё Поттеру. Драко был против.       Она только перестала плакать по ночам из-за кошмаров. Руки дрожали всё меньше, и смеяться она стала чаще. Это так грело его чёртову душу. Моменты, когда он нёс полную чушь, чтобы рассмешить, и она улыбалась. Когда они смотрели очередной идиотский фильм вместе на диване. Когда она пыталась научить его йоге. Какой кретин придумал йогу? Неважно. Ей нравилось, и это главное.       Драко провёл пальцами по её спине, случайно задев шрам на пояснице. Его рука дёрнулась. Они стали гораздо менее заметными, чем были. Не такие красные и воспалённые — хвала Донни и мази, которую он принёс. Но всё же эти выжженные руны были совершенно ужасными. В его груди закипала ярость, когда он видел их. Когда думал о том, откуда они взялись. О том, кто причинил ей боль. — Мне не больно. Можешь прикасаться, — прошептала она, проводя пальчиком по венкам на его руке.       Они лежали абсолютно голые и умиротворённые. Поттер всё ещё бросал на него странные взгляды, Майкл ходил чернее тучи, а Блейз... бесил. Вчера он увидел на его шее след от засоса. Гадкая улыбочка не сходила с его лица целый день. Он больше не спрашивал: "А что у вас с Грейнджер?" Он просто ходил и раздражал тем, что и без слов всё понимает. — Не хочу. — Не хочешь ко мне прикасаться? — её палец остановился на развилке одной из вен. Гермиона подняла на него взгляд, но он не посмотрел в ответ. — К шрамам — нет.       Девушка села, снова прикрывая грудь рукой. Как и всегда. Интересно, с Уизли она тоже себя так вела? Блять, теперь ещё и о Уизли думает. Ты безнадёжен, Драко Малфой. — Их двенадцать, — тихо проговорила она, и Драко всё-таки посмотрел на неё. Гермиона впервые сама заговорила о том, что произошло с ней. Это что-то да значило. — Каждый за попытку сбежать или ослушаться.       Он шумно выдохнул через нос. Сжал кулаки. Пусть она прекратит, пожалуйста. — На лице — осколки бутылки, которой я попыталась его убить. У него теперь тоже есть шрам.       Она рассказывала об этом так, будто это была милая история из детства, а не ад, в котором она жила несколько месяцев. — На руках это не он. Я хотела это закончить, — она протянула к нему запястье с ужасными шрамами, страшнее тех, что были на спине. Страшнее, потому что они должны были принести ей не боль, а долгожданное освобождение.       Как же он ненавидел этого ублюдка. — Напомни, почему мы не можем расчленить его и сжечь прямо сейчас?       Она покачала головой. — Можем. Но он не один. Нам нужно узнать, кто ему помогает. — Будем пытать его Круциатусом. Или выжигать руны, пока не скажет имя.       Он не шутил, но она улыбнулась. — Их много. Имён. Поймать его и всех его сообщников во время ритуала — самый правильный выход. И нам нужно рассказать всё Гарри.       У неё было столько грусти в глазах. Не страха, как в первое время. Не ужаса. Не воспоминаний. Просто грусть.       Да, им нужно рассказать всё Гарри. Но как? Тащить её в Министерство было бы безумием. Иванка ясно дала понять, что убийца — кто-то с "работ". Блять, да это вполне мог бы быть Поттер, хоть Гермиона и свято верила в то, что у очкастого нимб над головой. Вести Поттера сюда тоже не хотелось. По той же причине. — Я подумаю над твоим предложением, — ответил он, перебирая её длинные волосы. Это успокаивало. — Драко? — М-м? — промычал Драко, забираясь бледными пальцами в копну её кудряшек. Ей это нравилось, он видел. — Я хочу... рассказать тебе. Маггловские психологи говорят, от этого становится легче. Когда делишься с кем-то. М... можно? Я просто... — она всхлипнула. Слёзы, блядские слёзы.       Он притянул её к себе, прижимая к груди. Чувствовал, как её горячие слёзы обжигают кожу. Как она с силой сжимает ладони в кулаки. Как снова пытается подтянуть колени к подбородку. — Ты можешь рассказать мне что угодно, — прошептал он, поглаживая девушку по голове. А сердце в этот момент сжималось от жалости к ней и ненависти к этому ублюдку. — Я буду рядом.

***

      Виктор Крам был не самым умным волшебником, но сложить дважды два и связать внезапный визит давней знакомой и её работу в Аврорате было ему под силу. Гермиона не успела даже отправить Патронус Гарри, когда мужчина оглушил её. Всё произошло неожиданно для неё: посреди их милой дружеской беседы. Они пили чай и вспоминали прошлое. А через мгновение — темнота и сковывающий по рукам и ногам ужас.       Очнулась уже в подвале. Тёмная комната с каменными стенами и полом — холодными, влажными, твёрдыми. Воздух был спёртым, пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — кислым, тошнотворным. Где-то в коридоре за решёткой на металлической двери горел одинокий факел, едва освещая камеру Гермионы. Свет был тусклым, жёлтым, дрожащим — он выхватывал из темноты только её собственные руки, грязные, дрожащие.       Несколько дней он не приходил. Два раза в день появлялся домовик, принося еду и воду. Гермиона не ела. Домовик качал головой и уходил, укоризненно глядя на "подругу хозяина". Да уж, друг, ничего не скажешь.       Виктор пришёл на четвёртый день. Злой, в наполовину расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. У него не было с собой палочки. Никогда, когда приходил к ней, мужчина не брал её с собой. Не потому что боялся, что Гермиона сможет его обезоружить. Нет. Он мог творить заклинания без неё.       Девушка слышала о том, что некоторые маги практикуют беспалочковую магию. Но она была не настолько сильной и эффективной: хаотичной, непредсказуемой, иногда неконтролируемой. И почти всегда в результате приводила к гораздо более сильному магическому истощению. Но Крам использовал магию совершенно спокойно.       Виктор присел перед ней на корточки, предварительно обездвижив. Долго говорил что-то на болгарском — гортанные, резкие звуки отражались от каменных стен, возвращаясь к ней многоголосым эхом. Касался её лица и спутанных волос. И выражение его лица было трудно прочитать, но девушке показалось, что он был... расстроен? — Ты должна есть, Миона. Я приду утром, — сказал он наконец на английском.       Гермиона отметила про себя, что сейчас был вечер. Когда он ушёл и заклинание спало, в подвале снова появился домовик. Оставил тарелку с едой и стакан воды. Просяще взглянул на девушку и исчез с громким хлопком.       Она снова не притронулась. Есть что-то в доме человека, который был убийцей и удерживал её здесь силой? Нет уж.

***

      Крам вернулся, как и обещал, через несколько часов. На этот раз он не разговаривал и не накладывал на неё заклинаний. Запечатал дверь, поднимая её с пола за волосы. Было больно — кожа на голове горела, слёзы наворачивались на глаза, — но Гермиона очень постаралась не подать вида. — Почему ты не ела? Я говорил: ты должна. Должна! — мужчина сделал ударение на последнем слове, ещё сильнее сжимая волосы и прижимая её к камню. Ледяной камень обжёг спину через тонкую кофточку. Из глаз брызнули слёзы от боли.       Виктор не обратил на это абсолютно никакого внимания. Продолжил говорить и злился от того, что она не отвечает. А Гермиона в это время судорожно соображала, как она может отсюда выбраться? Палочки у неё не было. Творить магию без неё она не умела. Браслет Аврората остался в Англии. Она никому не сказала, куда едет и для чего. Тупая идиотка.       Видимо, она отвлеклась на размышления и пропустила какой-то вопрос, потому что Виктор вдруг ударил кулаком в стену возле её головы — гулкий, глухой звук, от которого у неё заложило уши: — Отвечай!       Мерлин, что он спросил? От голода и страха голова совсем не работала. Мысли путались, а перед глазами плыло. Вот же дура, почему ты не сказала хотя бы Гарри...       Он ударил её по щеке. Сильно. Голова мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови. Гематома обязательно останется. Слёзы потекли сильнее, ноги подкосились. Мужчина удержал её на месте за волосы. — Если ты не будешь есть, я буду делать тебе больно. Я не хочу делать тебе больно.       Он отпустил её, позволив упасть на ледяной камень. Девушка больно ударилась коленями — острая, режущая боль пронзила ноги. Вслед за закрывшейся за ним дверью появился домовик. Всё тот же, одетый в завязанное на груди кухонное полотенце. Кажется, этот эльф был женского пола... Длинные ресницы обрамляли голубые глаза, тонкие пальчики на ручках дрожали, когда эльфийка двигала тарелку к Гермионе. — Ешь, — впервые заговорил с ней домовик. Голос был тонким, дрожащим, как у напуганного ребёнка. — Еда не травить. Ешь. Еда не отравлена? О, спасибо большое. Это так благородно.

***

      Следующие несколько дней она ела пищу, принесённую домовиком, пила воду и пыталась найти выход. Дверь была закрыта заклинаниями: никаких замочных скважин, в которую можно было бы просунуть шпильку, в ней не было. Да и шпильки у Гермионы не было.        Она исследовала каждый камешек, до которого могла дотянуться. Вдруг один из них был скрытым рычагом для открытия двери? Нет, не был. Пальцы стирались в кровь о шершавый камень.       Домовик больше с ней не разговаривал. Гермиона пыталась завести разговор, но уши эльфийки вздрагивали, и она тут же исчезала. Сколько прошло дней? Неделя? Или больше? Неужели совсем никто её не искал?       Конечно, искали, тупица. Но найти человека, который с помощью собственноручно созданного портключа отправился в другую страну и никому об этом не сказал, было почти невозможно.       Виктор вернулся вечером на седьмой день её пребывания здесь, если она не сбилась в своих расчётах времени. Он был спокоен и расслаблен. Снова её обездвижил. Он застал её за рассматриванием очередного камня — влажного, холодного, ничем не примечательного. — Ты глупая, Гермиона.       "Спасибо, я в курсе". — Гарри ищет, но не найдёт. Поверь.       Он остановился за её спиной, проводя пальцем вдоль позвоночника. На ней была лишь тонкая кофточка и джинсы. За окном стоял тёплый сентябрь. Наверное, число семнадцатое. Скоро у неё должен был быть день рождения. Его палец остановился у края джинсов. Она кожей чувствовала тепло, исходящее от него. Запах алкоголя и табака. — Ты красивая, Миона, — прошептал он ей на ухо, прижимаясь всем телом к ней. Она чувствовала его возбуждение, как мышцы на его груди перекатываются, а рука на спине опускается ниже.       Паника накрыла её с головой. Она не могла пошевелиться, не могла смахнуть слёзы. Только стоять и чувствовать, как его ладонь оглаживает бедро. Как скользит вперёд, забираясь под кофточку. По голой коже живота.       Это было отвратительно. Мерзко. Страшно. Мужчина ласкал её тело руками, шепча что-то на незнакомом языке, а она стояла и не могла сделать ничего.       Крам отстранился, снимая с неё заклинание. Гермиона, не раздумывая, наступила ботинком ему на ногу, ударяя локтем куда-то в грудь. Он даже если и не ожидал, то был готов. По правде говоря, это было очень глупо с её стороны. Ужасно глупо. Как и то, что она вообще появилась в его доме. — Не надо меня злить, — прорычал он, впечатывая её в стену. Камень впился в спину, дыхание перехватило. — Я не хочу делать тебе больно, Миона. Но ты меня вынуждаешь.       Его рука сжалась на её шее. Крепко, но недостаточно — чтобы она могла дышать.       Он снова развернул её спиной к себе, грубо расстёгивая джинсы. Отвратительно, больно и унизительно.       Крам говорил ей что-то про Турнир, про чувства, которые она отвергла, и про нежелание сделать больно. Он постоянно говорил, что не хочет причинить ей боли. И причинял.       В тот день на её спине появилась первая руна. Как будто того, что было перед этим, было мало. Он выжигал её с помощью магии собственными руками — просто проводя пальцем по коже. Гермиона кричала: от боли, от страха и от собственной беспомощности.

***

      Ещё через неделю он позволил эльфам принести ей в камеру матрас. От долгого нахождения на ледяном каменном полу её мучил кашель — сухой, надрывный, от которого болело в груди. Била лихорадка, и болело всё тело. Крам приходил каждый день. Иногда просто разговаривал, заставляя её отвечать. Если не отвечала — бил. А иногда... она старалась не вспоминать, что бывало порой, когда он слишком много выпивал.       Эльф Иванка, как назвал её однажды Виктор, приносила теперь вместе с едой и водой два зелья: общеукрепляющее и Сон без сновидений. Потому что он узнал, что она плохо спит. И назвал это заботой. Больной ублюдок.       Через три недели девушка была больше похожа на тень, чем на живого человека. Порванная одежда, грязные спутанные волосы. Лицо в ссадинах и синяках — синих, жёлтых, зелёных, одни наслаивались на другие. Сбитые костяшки и поломанные ногти.       Иванка появилась вновь, принеся помимо подноса с едой стопку одежды. Хлопковые брюки и рубашка. — Хозяин сказать — надо одеть, — дрожащим голосом пробормотала эльфийка. — Хозяин будет ругать. — Пошёл твой хозяин к черту.       Голос Гермионы охрип и звучал глухо. Горло всё ещё болело, а лёгкие горели от кашля. Жар не спадал. Она сжалась в комочек на матрасе, подтянув колени к подбородку — в позу, которая стала её единственным убежищем. Слёз не было, сил не было, желания что-либо делать — тоже. Сейчас было утро. Вечером он придёт снова. Будет рассказывать про магию, к которой пришёл. Про богов, которые его ведут по верному пути. Про то, что она, Гермиона, скоро поймёт его и присоединится.       Крам был похож на фанатика. Жестокого, поехавшего идиота. На её спине было уже три руны. Каждая ужасно болела и напоминала о себе при движении. Когда он снова приходил. Когда требовал ответов, ударяя по щеке или дёргая за волосы. Когда снова был пьян и распускал руки. — Миона не должна ругаться. Хозяин будет злиться.       Иванка задрожала, прижав к голове большие уши. — Он и так злится. — Иванка сказать хозяину, что Миона болеть. Миона должна быть доброй, и хозяин даст комнату.       Гермиона плохо соображала, что там лепечет домовик. Она вся горела — не только руны на спине. Тело била крупная дрожь. Высокая температура не спадала уже почти неделю. Однажды она даже потеряла сознание. Очнулась на матрасе, а Крам сидел рядом. В тот день он ничего от неё не требовал. Это было очень благосклонно с его стороны. — Мне ничего от него не нужно.       Домовик снова покачала головой, щёлкнула пальцами и трансгрессировала. Гермиона осталась одна. Совсем одна.       Наверное, она снова потеряла сознание.       Когда она открыла глаза, то была уже не в подземелье. Комната — совсем небольшая, но тёплая и сухая. Это радовало. Окон не было. Вообще ничего, кроме кровати и двери. Воздух здесь пах иначе — деревом, сушёными травами, чем-то знакомым, почти домашним. Но это не успокаивало.       Попыталась встать, но не получилось. Голова кружилась. Тело не слушалось. Виктор пришёл позднее. Не разговаривал, не трогал её и даже выглядел искренне обеспокоенным.       Это продолжалось почти месяц, пока она окончательно не выздоровела. Не набралась сил достаточно, чтобы осмотреть теперь каждый дюйм комнатки. Стены, дверь, доски на полу и кровать. Отметила про себя, что и эта дверь была без замочной скважины. Что кровать была деревянной, а матрас очень жёстким. Что пол у двери был покрыт чем-то бордовым и липким. Думать о том, что это, она себе запретила. А ещё под кроватью обнаружился ночной горшок.       Спустя эти четыре недели, а может, чуть больше — ведь она сбилась со счёта, пока болела, — он снова пришёл к ней нетрезвым. С бутылкой чего-то крепкого, пахнущего травами и спиртом. — Миона. Ты чувствуешь себя хорошо?       "О, просто прекрасно. Спасибо, что спросил".       Девушка не ответила. Забилась в угол кровати и молила всех богов, о которых он ей твердил, чтобы он ушёл. Или чтобы убил. Любой вариант её бы устроил.       Но он не ушёл и не убил. Поставил бутылку на пол, расстёгивая брюки. Она уже знала, что сейчас будет больно.       В её жизни было не так много любовников. И ни один из них не был чертовым извращенцем. Но Крам был. Ему нравилось сжимать её горло так сильно, что лопались капилляры в глазах — потом она видела в тусклом отражении стакана воды красные точки на белках. Кусать плечи и шею до кровоподтёков, до гематом. Когда она кричала — он не злился. Наоборот, просил быть громче.       И в этот раз тоже. Он уложил её животом на твёрдый матрас, вдавливая голову в подушку — так, что она почти не могла дышать. Ночная рубашка была сорвана и отброшена на пол. Туда, где было бурое пятно возле двери — пятно, которого она боялась даже касаться взглядом. Левой рукой он держал её голову, а правой выжигал очередную руну на спине, не прекращая двигаться в ней.       Гермиона кричала. Кричала и кричала. Не потому что он просил — потому что хотелось заглушить этим криком боль и отчаяние. Но не получалось.       Ей повезло, что он остановился и потянулся за её одеждой. Повезло, что он на мгновение отвернулся. Она разбила его чёртову бутылку об изголовье кровати. Осколки порезали лицо, но ей было плевать.       Гермиона порезала ему грудь и руку, которой он успел прикрыться. Несколько глубоких ран появились на его теле. Девушка замахнулась снова, целясь в горло. Но он был сильнее.       Эту ночь она до конца своей жизни будет считать адом. Четыре новых руны. Каждая была выжжена им с особенной злостью. Он пробыл у неё всю ночь. Бил, пытал Круциатусом, насиловал и снова бил. Несколько часов по кругу. Гермиона молила о смерти и отчаянно её желала.

***

      Иванка следующие десять дней лечила её раны. На лице, руках и груди. К спине хозяин запретил ей прикасаться. Иванка слушалась. — Хозяин не любить, когда не слушают. Хозяин ругать. — Какой сегодня день? — прохрипела Гермиона. — Ноември, — тихо ответила Иванка, — средата.       Болгарский язык был совершенно не знаком ей. Он был грубым, злым и резким. Но ей подумалось, что "ноември" — это что-то похожее на ноябрь. Значит, она была здесь около двух месяцев. — Миона надо спать. Хозяин не дома. Хозяин играть, — эльфийка гладила её по голове. Совсем как мама в детстве, когда Гермионе снились кошмары и она плакала ночью. Только сейчас мамы у неё не было — вернуть родителям память после войны так и не удалось.       Играть. Матчи по квиддичу. Ловец сборной Болгарии и кумир тысяч волшебников. Поехавший фанатик и извращенец. Убийца. Человек, которого она считала когда-то другом.       Виктора и правда не было дома несколько дней. Иванка, как оказалось, была разговорчивым эльфом. Она плохо знала английский, но всё равно разговаривала с Гермионой. Не давала той окончательно замкнуться в себе. В один день, перед тем как хозяин вернулся, даже принесла ей колдографию: маленькая Иванка на коленях у старого, седого и морщинистого эльфа. — Иванка и дядо. Борис. Иванка любить дядо.       Гермиона тоже любила своего дедушку. И бабушку. И родителей. И друзей. И Виктора когда-то. В пятнадцать лет. По-детски наивно и глупо.

***

      Он зашёл в спальню, как всегда, неожиданно. Закрыл заклинанием дверь и бросил на её кровать мантию. Тёплую. Бордовую. С меховым воротом. — Надень.       Гермиона не спорила. Не было ни сил, ни желания. Накинула мантию и надела свои ботинки, заботливо поставленные Иванкой у кровати. Мех щекотал шею, пахло чем-то старым, чужим.       Он связал ей руки Инкарцеро, лишил зрения Цекусом и повёл за собой. По коридорам, лестницам и комнатам. Она чувствовала запах свечей, пыли и трав. Слышала чьи-то голоса вдалеке — мужские. Много.       Виктор вдруг резко остановился. Они были на улице: Гермиона почувствовала холод и ветер. Зрение вернулось. На ветке большого старого дуба было подвешено тело. Девушка, молодая, красивая. В такой же бордовой мантии, как у Гермионы.       Её охватил ужас. Страх. Паника. Она мечтала умереть, но очень этого боялась. — Вот что бывает с теми, кто меня злит. Я терпеливый. Очень. Но всему есть предел.       Рядом кто-то хмыкнул. Мужчина. Гермиона впервые его видела: рыжие волосы, густая борода и шрам через всё лицо слева направо.       Он что-то спросил у Виктора и Крам ответил, засмеявшись. Толкнул её к мужчине. Тот полез с поцелуями, забираясь руками под мантию и ночную сорочку. За что получил коленом в пах.       Эту ночь Гермиона плохо помнила. Две новых руны и разбитая губа. Синяки на бёдрах и тремор в руках, который не прошёл даже спустя неделю.       Это продолжалось ещё полтора месяца. Крам приходил. Тот мужчина приходил. Разговоры о богах, ритуалах и рунах. Избиения и изнасилования. Две новых руны на спине. Всего их было уже двенадцать. И визиты Иванки — как глоток чистого воздуха. — Как он использует магию без палочки? — спросила она скорее у самой себя, а не у домовика. Просто рассуждала вслух. Такая магия требовала огромной концентрации, но Виктору это получалось так легко и непринуждённо. Как Люмос. — Кольцо. Злое кольцо.       Гермиона встрепенулась. Она замечала на его указательном пальце кольцо с рубином, но никогда не связывала его с магией. Просто родовое украшение. Многие чистокровные волшебники носили что-то подобное. Малфои, Забини. Даже у мистера Уизли был перстень, который тот надевал по особым случаям. — Оно... делает его магию сильнее?       Иванка кивнула. — Злое кольцо. Хозяин убить дядо. И много... иных. Думающих. Одиннадцать думающих.       При упоминании дедушки Иванка зашмыгала носом. Потёрла маленькими кулачками глаза. — Думающие? Что это значит?       Ответить эльфийка не успела — Крам, видимо, вызвал её, потому что она испарилась, ойкнув.       Гермиона думала. Долго думала. Он всегда приходил без палочки, потому что палочку можно выхватить. Снять кольцо и лишить его магии гораздо сложнее. И даже без магии он был силён — физически. Но слова Иванки дали Гермионе такую надежду.       План она обдумывала две недели. Рождество, сочельник, гости в поместье Крама и вся эта суета были как нельзя кстати. Уговорить Иванку на участие в её плане было сложнее всего. При любом упоминании в разговоре о побеге эльфийка начинала биться головой о стену и ругать себя. — Глупая Иванка. Хозяин наказать Иванку. — Послушай, Иванка, пожалуйста. Послушай!       Эльфийка слушала, всхлипывала, бросалась к стене, но Гермиона её останавливала. — Ты же хочешь мне помочь? Я же вижу, что хочешь, — поглаживая по голове домовика, говорила девушка. — Помоги мне.

***

      Крам снова пришёл не один. С тем рыжим мужчиной. Гермиона пропустила мимо ушей весь бред, что нёс Виктор снова про ритуалы. Про богов, которым молился и они слышали его молитвы. Сама она молилась Мерлину и Годрику Гриффиндору, чтобы её план сработал. Хотя всё уже шло наперекосяк. — Миона, ты сегодня красивее обычного, — проговорил Виктор. — Иванка постаралась.       И правда постаралась. Шёлковый халат. Красиво собранные волосы. Румянец на щеках. В поместье Крама сегодня собрались все поехавшие фанатики, верящие в богов, дарующих силу. День Велесова сына. Время обрядов на силу.       Рыжеволосый что-то ответил. Виктор сделал приглашающий жест, улыбнувшись. Какой он хороший друг. Не жадный.       Мужчина, которого звали Влад, приник к ней с поцелуем — мерзким, мокрым и холодным. Он любил это делать, в отличие от Виктора. Лапать её, целовать. И требовал того же в ответ. Уродец. Ей пришлось не спорить с ним сегодня. Иначе всё снова закончилось бы тем, что её обездвижили. А у неё был план.       Девушка провела рукой по его бедру. Открыла рот, с отвращением подумав, что его язык был горячим. Отвратительно. Она отвечала, чувствуя, как Крам подошёл со спины. Как снял пиджак, бросая его на пол — как обычно, у двери. Как провёл, едва касаясь, рукой по выжженным им шрамам.       Она вздрогнула. Не от прикосновения. От того, что нащупала в кармане рыжего. Палочка. Волшебная палочка.       Удача была на её стороне. Мерлин и Годрик были на её стороне.       Гермиона надеялась, что Крам будет один. И даже успела испугаться, что Влад тоже здесь. Но то, что этот дебил взял с собой палочку... везение. Ей просто ужасно повезло.       Всё произошло мгновенно. Ей сыграло на руку так же то, что они были пьяны. Оба. Вытащила палочку. Кретин даже не почувствовал. Петрификус — тот даже не успел выдохнуть.       Крам сориентировался быстро. Было сложнее контролировать его заклинания, ведь они были невидимы. Но это уже было неважно. Протего. Алохомора. Прохлада тёмного коридора. Иванка, вставшая между Крамом и Гермионой. Маленькая, но смелая. — Перенеси эту суку в подвал! — закричал Виктор.       Щит Гермионы задрожал. Круциатус — она едва увернулась. — Иванка не будет, — покачала головой эльфийка. — Что значит "не будет"?!       Глаза мужчины налились кровью. Он швырнул в Гермиону ещё каким-то проклятием. Палочка Влада плохо слушалась. Протего получалось неидеальным. Но ей было нужно выиграть ещё немного времени. Совсем чуть-чуть. — Виктор больше не хозяин, — гордо вздёрнув подбородок, ответил домовик. — Виктор дал Иванке одежду. Иванка — свободный эльф.       Пиджак, небрежно брошенный к двери. Пойманный эльфийкой, которую пришлось уговаривать на это несколько дней.       Крам закричал. Иванка одним ловким движением сняла кольцо с пальца бывшего хозяина. А потом — хлопок, темнота и холод.