Надежда умирает последней

      Библиотека Хогвартса пахла так же, как много лет назад. Пылью, старым пергаментом и чем-то сладковатым — может быть, воском от свечей, которые никогда не гасли. Воздух был тяжёлым, тёплым, каким-то сонным — время здесь будто застыло, не желая отпускать ни секунду.       Драко сидел за дальним столом, в секции, куда студентам вход был запрещён. Гермиона — напротив, перелистывая страницы с такой скоростью, что они шуршали, как крылья моли, — пальцы её летали, глаза бегали по строчкам, губы чуть шевелились. Гарри стоял у стеллажа, водя пальцем по корешкам, и выглядел так, будто надеялся, что нужная книга сама упадёт ему в руки.       Поттер выпросил у Макгонагалл доступ в библиотеку Хогвартса. В запретную секцию. Изначально пойти сюда должны были Гарри, Блейз и Драко. Но у Забини приболела дочь и ему пришлось остаться дома и контролировать жену, которая была готова поставить на уши всех целителей в Англии. А Гермиона — она сама настояла. Не попросила, не захлопала ресницами. Просто сказала: "Я иду с вами", — таким тоном, каким отдают приказы на поле боя.       Драко не стал спорить. Во-первых, это было бесполезно. Во-вторых, он сам хотел, чтобы она пошла. Не только потому, что вдвоём с Поттером они не справятся, — а потому, что он уже плохо помнил, каково это: находиться где-то без неё.       "Был со мной. Он был со мной".       Прошло три дня, а он не мог перестать думать об этой её фразе. О том, как она сказала это Поттеру — не попросив разрешения. Просто — правду. И о том, что она отказалась покидать его квартиру, когда Гарри предложил спрятать её "в надёжном месте".       Поттер был недоволен тогда. Чем именно — не ясно, но когда Малфой вернулся в свой кабинет, тот сидел со скорбным выражением лица. Смотрел сквозь него, будто видел что-то, чего не хотел видеть.       Он специально старался на неё не смотреть все эти дни. Просто после того, как она совершенно спокойным тоном поведала своему очкастому другу о том, что в ночь убийства Кормака была с Драко — он не мог на неё смотреть. Как раньше не мог.       Он чувствовал себя должным. Должным признать свои чувства. Перед ней. Перед Поттером. Перед самим собой.       Но он не мог. Это охренеть как сложно, оказывается. Безумно. Даже в мыслях допустить, что Драко Малфой может что-то чувствовать к кому-либо.       Любил ли он когда-нибудь Асторию? Нет. Любил ли он Пенси, когда они встречались на старших курсах? Совершенно точно нет. Нет и нет. И его тоже не любили. Ни Пенси, ни Астория, ни даже Грейнджер. Они просто не могли его любить.       Какое это всё-таки мерзкое слово.       Но сейчас, в библиотеке Хогвартса, ночью, Драко всё же позволил себе поднять на неё взгляд. Увидеть, как она перелистывает страницы, хмурясь. Как закусывает губу — так, что зубы оставляют на коже маленькие белые следы. Как сводит на переносице брови. Как прядка из её причёски выбилась, мешая читать, и падает на лоб, чуть прикрывая глаз. Ему захотелось убрать её. Простым, лёгким движением. Как дома. У него дома. Когда он ещё мог найти в себе силы врать самому себе, что то, что между ними, — просто секс. То, что он чувствует к ней, — просто влечение.       Но он не стал убирать локон.       Вместо этого перевёл взгляд на Поттера. Тот притащил мантию-невидимку, под которой Гермиона и спряталась, шагая по коридорам школы. Когда-то они все вместе ходили по ним ежедневно. Она — рядом со своими верными рыцарями. Драко — с Блейзом или ещё кем-то из Слизеринцев.       Он вспомнил, как впервые посмотрел на Грейнджер не как на зануду-однокурсницу, а как на девушку. На Святочном балу на четвёртом курсе. Он тогда был с Пенси. А она — с чертовым Крамом. В красивом голубом платье. Улыбалась, смеялась и танцевала. Тогда он запретил себе впредь думать о ней в таком ключе. Но, честно говоря, много раз нарушал свой запрет.       Гермиона была красивой, и после того бала это было сложно отрицать. Но он вроде как справлялся. И даже почти не бесился, когда кто-то из знакомых обсуждал её в его присутствии.       Сейчас же у него нет никаких запретов в голове. Ему можно всё. Думать о том, что она красива. О том, что она рядом с ним. О том, что Поттер прожигает дыру в его затылке. Плевать на Поттера. Драко позволял себе думать о ней как угодно и сколько угодно. И даже думать о своих чувствах. Ощущениях. О том, как она на него влияет. Но признать их пока был не готов. — Нашла! — воскликнула Гермиона, вырывая его из потока мыслей.       Девушка перевернула книгу к ним с Гарри, тыкая пальцем в текст — почти полностью выцветший, но всё ещё читаемый, если прищуриться и наклонить голову под нужным углом.

      Ритуал сей совершается в ночь на Литу — когда солнце достигает вершины своего пути, а тени становятся короче младенческой ладони. В тот час, когда год разрывается надвое: свет начинает уступать тьме, а тьма — вдыхать полной грудью.

      Тройная кровь. Кровь трёх, различных по рождению.

      Тот, чья родословная не знала примеси, как вода в горном озере.

      Тот, в чьих жилах течёт наследье двух миров, словно река, принимающая в себя ручей.

      Тот, кто пришёл к магии не по праву крови, а по праву выбора, подобно дереву, посаженному там, где прежде не росло ничего.

      Сначала в чашу вливается чистая кровь — она открывает сосуд, делает его готовым.

      Затем — смешанная. Она связывает чистое и грязное, создаёт мост.

      Последней — грязная. Она запечатывает силу, ибо без неё ритуал не завершится.

      Сам волшебник, творящий ритуал, — чаша. Его тело становится сосудом для принимаемой силы.

      Если порядок нарушен — чаша не принимает дара. Кровь отторгается, а волшебник, дерзнувший на обряд, лишается магии навсегда. Ни одно заклинание не подчинится ему. Ни одна палочка не признает его.

— Тройная кровь, Мерлин, это же очевидно! И как я раньше не додумалась…       Гарри и Драко переглянулись. Они наконец нашли полный текст ритуала, но что с ним делать? — Значит, ему нужны три волшебника, — протянул Поттер. — Чистокровный, полукровка и маглорождённый.       Драко хотел пошутить, что их троица прекрасно подходила под это описание, но не стал. В горле пересохло.       По всему тексту описания ритуала были разбросаны руны. Те самые, которые были на предплечьях убитых девушек. И Драко мог поклясться, что написаны они были кровью — бурыми, подсохшими мазками, въевшимися в пергамент на века. Выглядело всё это жутко. Текст, дальнейшее более подробное описание молебна богу Солнца… Этот ритуал придумал конченый придурок.       Руна Альгиз, которую он набил над сердцем как щит, в этом сумасшедшем ритуале использовалась совсем иначе. Как символ связи с высшими силами. Как мост между богом Солнца, Чашей и Тройной кровью. — Прекрасно. Значит, трансгрессируем на место проведения данного мероприятия и… — Малфой сделал знакомое движение большим пальцем поперёк шеи.       Это всё, о чём он мечтал последние пару месяцев. Убить этого кретина. — У него будут помощники, — Гермиона что-то рассуждала, кусая губу. Мерлин, ну сколько можно издеваться… — Антитрансгрессионный барьер, — пожал плечами Гарри. — Никто не сбежит. — Для его установки нужно большое количество людей. — Гермиона, я глава Аврората. У меня есть люди, чтобы заняться этим.       Девушка закатила глаза. Захлопнула книгу. Внимательно посмотрела то на Поттера, то на Драко. Словно собиралась с мыслями, чтобы что-то сказать, но никак не решалась. Ему отчаянно захотелось её обнять. Сказать, что всё будет в порядке. Что они справятся, помешают Краму, спасут мир от очередного придурка, который захотел силы и власти… А потом что?       Драко снова и снова возвращался к этому вопросу в своей голове. Что будет дальше? С ней? С ним? С ними? Она вернётся к работе в Аврорате. В свою квартиру. Будет жить своей жизнью. Правильной, счастливой и предсказуемой.       А он? Что будет делать он? Когда она покинет его дом. Когда больше не будет нуждаться в его защите. Когда он снова будет просыпаться утром один в своей постели и думать о том, что когда-то рядом была Гермиона Грейнджер.       Почему-то Драко даже в мыслях боялся допустить, что между ними может быть что-то большее. Они разные. Чёрное и белое. Он — трус, она — смелая. Он всю свою жизнь жил так, как ему диктовали другие. Она — так, как считала нужным сама. Какая же ирония судьбы, что это привело их в итоге в одну точку. — Чем больше людей знает об этом, тем больше вероятность, что помощник Крама так же узнает.       Гермиона Грейнджер как всегда говорила умные вещи. Но толку от этих умных вещей, если у них не было другого выхода? Они вчетвером — Драко, Гермиона, Поттер и Блейз — не смогут помешать Краму и его сочувствующим. — Значит, нужно выяснить, кто этот психопат.       И вот всё снова вернулось на круги своя…

***

      Грейнджер не была бы Грейнджер, если бы не стащила из библиотеки книгу о древних аристократических фамилиях Англии. Чтобы узнать, могло ли дерево на найденной запонке быть гербом какой-нибудь семьи. Драко знал все чистокровные семьи и их гербы. И такого отвратительного не было ни у кого. Так что затея эта была глупая, но если ей нравится так развлекаться — пусть развлекается.       Они шли по коридорам вдвоём. Поттер часом ранее отправился домой, пока его бешеная женушка не начала слать Вопилки в Хогвартс. Гермиона не стала надевать мантию-невидимку. Ну кто бы их увидел в такое позднее время? Филч? Его слова легко можно было бы списать на старческий маразм — никто бы не поверил, что убитая Гермиона Грейнджер ходит по школе рука об руку с бывшим Пожирателем смерти. — Здесь так красиво. Но совсем не как в детстве, — прошептала девушка, рассматривая потолки и гобелены. Голос её был тихим, почти благоговейным.       Драко вёл её тайными проходами, где не было портретов. Просто чтобы наблюдать её профиль, а не слышать лишь тихие шаги за спиной.       Они свернули, наткнувшись на узкую винтовую лестницу, ведущую вниз. Слабо освещённый факелом, этот проход выглядел зловеще — каменные ступени уходили куда-то в темноту и казалось, им нет конца. Гермиона остановилась, и Драко чуть не наткнулся на неё. — Куда мы идём? — В подземелья. К кабинету Слизнорта. — Зачем? — она снова нахмурилась, и между бровями залегла та самая морщинка, которую ему хотелось разгладить пальцем.       Мерлин, ну когда-нибудь она перестанет задавать вопросы и будет молча делать то, что говорят. Но не в этой жизни, наверное. — Нам же домой нужно, разве нет? Уже за полночь. В его кабинете есть камин, от которого я знаю пароль.       Откуда он знал пароль, Драко уточнять не стал. Поберег ее нежную душу от шока.       Бывшая гриффиндорка задорно улыбнулась, выдёргивая из его рук мантию. Ему так нравилось, когда её глаза так горели — живым, ярким светом, без тени страха или боли. К сожалению, это бывало редко. Но бывало. Например, когда в очередном фильме начиналась до тошноты милая сцена и на лице Драко было написано всё отвращение, на которое он был способен. Её это почему-то веселило. Или когда Донни принёс по её просьбе толчёный корень лотоса. — Зачем тебе корень лотоса? — Мне незачем. Говорят, он для мужчин полезен, — ответила тогда она и улыбнулась. Как сейчас.       В тот день Малфой был возмущён и даже планировал лечь спать на диване. Никто раньше не жаловался. И это, честно говоря, выбило из колеи.       Девушка накинула мантию Поттера, тут же исчезнув, схватила его за руку и потащила куда-то дальше по узкому коридору. Её пальцы были холодными, но цепкими, и он не сопротивлялся. Потом — по лестнице вверх по спирали на несколько этажей. Драко эту лестницу не помнил. Она была узкой, тёмной, с низкими сводами, и где-то далеко сверху мерцал тусклый свет. Наконец они дошли до самого верха. Гермиона сняла мантию. Её лёгкое платье чуть сбилось на бок, из-за чего разрез на бедре немного съехал назад. Драко не прокомментировал, но заметил. Не мог не заметить. — Знаешь, что это за место? — воодушевлённо спросила она. Карие глаза сверкали в слабом свете Люмоса его палочки, отражаясь от каменных стен маленькими тёплыми искрами. Больше ничего не освещало их, узкую лестницу и дверь за спиной девушки. — Нет. — Это башня влюблённых.       Что, блять? Название придумал какой-то хаффлпаффец? Возможно, даже сама Хельга.       Гермиона толкнула дверь, шагая внутрь. Небольшое круглое помещение, полное пуфиков, ковриков, парящих свечей — они висели в воздухе, мерцая золотистым светом, — и с одним единственным овальным окном, сквозь мутное стекло которого лился лунный свет. Он падал на пол серебристой дорожкой, отражаясь от натёртого камня.       "Что за пиздец", — подумал Драко. — Мерлин, тут всё как раньше! — произнесла Гермиона.       У него иногда складывалось ощущение, что они учились в совершенно разных школах и в совершенно разное время. Потому что он понятия не имел ни о какой башне влюблённых, а она, в свою очередь, — о тайном тоннеле в Запретный лес. Их взгляды на жизнь, характер, знания — они не совпадали ни в чём. Но почему-то жизнь свела их вместе. — Ты правда никогда здесь не был?       Драко покачал головой. Ни в башне, ни влюблённым. Не был. Но всё в жизни когда-то случается. — А тебя Уизли часто сюда водил, судя по всему, — он хмыкнул, осматриваясь вокруг.       Она рассказывала как-то ему о своих прошлых отношениях. Он не спрашивал. Просто они лежали вдвоём, молчали, и Гермиона вдруг рассказала о дне, когда Уизли её бросил. Когда наконец нашёл в себе смелость признаться, что ничего у них не получится. — Рожать пироги, печь детей и прочее, — прокомментировала тогда она. А Драко подумал, что тоже однажды решится и озвучит это самому себе. Что, хоть их пути и встретились, это не навсегда. Глупо было на это надеяться. Но он надеялся. В глубине своей чёрной души. И ненавидел себя за это. — А куда студенты Слизерина водили своих возлюбленных? — В спальню, — честно ответил Драко.       Башня была совсем небольшой. Три-четыре метра в диаметре. Везде, куда ни наступи, — подушки, пледы и мягкие пуфики вперемешку, будто кто-то готовил это место специально для них. Невысоко над головой парили свечи. Он зажёг их взмахом палочки — и помещение наполнилось теплом, золотистые отблески заплясали на стенах. И ему вдруг показалось, что ему снова шестнадцать.       Гермиона за его спиной шуршала подушками, скидывая их в одну кучу. А он стоял, смотрел в окно на луну — большую, круглую, почти ослепительно белую на фоне чёрного неба — и мечтал хоть на день вернуться в то время. Когда отец ещё был дома. Когда мать не была сломлена. Когда был выбор — не принимать Тёмную метку.       Тогда шестнадцатилетний Драко Малфой считал, что выбора у него нет. И ему понадобилось восемь лет, чтобы понять, что выбор есть всегда.       Она подошла тихо. Он услышал только шорох подушек под босыми ногами, а потом — её дыхание у своего плеча. Гермиона молчала, просто стояла рядом и смотрела в то же окно, на ту же луну. Её пальцы нашли его ладонь — не переплели, просто легли сверху, прохладные и лёгкие.       Они простояли так, может быть, минуту, может быть, пять, просто глядя на луну и молча. А потом она высвободила руку и, не говоря ни слова, принялась поправлять съехавшую лямку платья. — Драко, — раздался совсем рядом с его ухом голос девушки.       Девушки, которую в шестнадцать лет он терроризировал и унижал за чистоту крови. На которую иногда смотрел на занятиях, а затем делал вид, что это случайность.       Её дыхание щекотало шею — тёплое, чуть влажное, с мятным привкусом. Тепло от её тела согревало спину, проникало сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя мурашки бежать по коже.       "Не уходи", — подумал он. Только подумал. — С днём рождения.       Он чуть повернул голову, встречая её мягкий взгляд. Тёплый, как кофе по утрам. Манящий. Такой, от которого хотелось провалиться и не выныривать.       Драко совсем потерял счёт времени. Разве сегодня уже пятое июня? — Откуда ты знаешь?       Его это действительно удивило. Сам он, к своему стыду, не помнил дату её рождения. Сентябрь? Конец или начало месяца? Дева или Весы? — Я всё знаю, — прошептала Гермиона уже совсем близко и её губы почти касались его уха.       Он повернулся к ней, всё ещё не решаясь прикоснуться. Просто стоял и смотрел — на родинку над верхней губой, на шрам на виске, который она получила от осколка бутылки, когда пыталась убить Крама. На её глаза — карие, золотистые в свете свечей, живые.       Она смотрела на него так, как не смотрел никто. Как будто он был не бывшим Пожирателем, не неудачником, не тем, кто облажался во всём, за что брался. Как будто он был просто Драко. И этого было достаточно.       Плевать, Дева она или Весы. Плевать, что под ними спит замок — сотни учеников, профессора, Филч с его кошкой. Плевать, что происходит за его стенами.       У него был день рождения. Рядом с ним — Гермиона Грейнджер. Они в башне влюблённых и ни один контуженый тролль не испортит эту ночь.       Летнее платье в клетку — на пол. Чёрная хлопковая рубашка — туда же. Её резинка для волос, его ремень. Её насмешливый взгляд и его гордость. Пусть всё идёт к чертям.       Заниматься сексом на этих чёртовых подушках было неудобно. Эту комнатку точно построили скромники-хаффлпаффцы. Невозможно было подобрать подходящий темп и ритм, коленки то и дело проваливались между подушек, локти соскальзывали. Но даже на это Драко Малфой закрыл глаза. Ловил губами её стоны, целовал ключицы и грудь, проводя по ним кончиком языка, пока она выгибалась навстречу, шепча что-то бессвязное. — Драко… ты… ох!       Он двигался губами вниз — от груди к животу, покрывая кожу лёгкими, почти невесомыми поцелуями. Пальцами то сжимал, то мягко поглаживал её соски, чувствуя, как они твердеют под подушечками пальцев. Когда дошёл до самого интересного места, Гермиона вдруг свела колени, больно сжав его плечи, впиваясь ноготками.       Драко поднял на неё недоумевающий взгляд. Девушка покачала головой. — Мне никогда не… — Доверься мне, — прошептал он, разводя её ноги снова. Покрывая поцелуями внутреннюю часть бедра девушки. Медленно вниз. Оставляя влажную дорожку от поцелуев.       Уизли точно полный кретин.       Он почти дошёл до её половых губ, но переключился на второе бедро. Гермиона замерла и почти не дышала — её грудь едва вздымалась, а пальцы замерли на его плечах, будто она боялась пошевелиться. Её тонкие пальчики рисовали какие-то узоры на его коже — круги, линии, дрожащие, неуверенные. Мышцы живота были напряжены до предела.       Драко коснулся её языком, пробуя на вкус — солоноватый, терпкий, живой. Осторожно провёл им снизу вверх, ощущая, как её бёдра сжимаются, как напрягаются мышцы. Он двигался то неспеша, вылизывая каждую складочку, то быстро, то снова замедляясь, не давая ей привыкнуть. Кончиком языка ласкал её клитор, пальцами сжимал бёдра — крепко, но не больно. Всасывал, целовал, проникал языком внутрь и наслаждался её реакцией.       Стоны стали громче, девушка двигалась ему навстречу и запустила пальцы в его волосы, заставляя быть ещё ближе. Смазка, слюна и дикое желание довести её до оргазма языком — всё смешалось в один тягучий, жаркий, бесконечный момент.       Она застонала так громко, что если бы не брошенное им Силенцио, половина замка услышала бы, как Гермиона Грейнджер кончает от языка Драко Малфоя в ней.       Он мог бы дать ей время прийти в себя, но мысль о том, чтобы довести её до оргазма второй раз подряд, была сильнее.       Драко резко вошёл в неё — влажно, горячо, до основания — чувствуя, как она всё ещё пульсирует и сжимается вокруг него. Как смотрит на него тем самым взглядом — из-под полуопущенных век, с прикушенной губой, с чем-то таким, за что он готов умереть.       Им обоим хватило пары минут. Он накрыл её рот поцелуем — жадным, сбивчивым, почти болезненным — кончая в неё. Она стонала ему в губы и царапала спину, оставляя на коже горячие следы.       Гермиона Грейнджер. Драко Малфой. Башня влюблённых.       Самый лучший день рождения в его жалкой жизни.