No matter what

Утро началось с таблеток. Анабэль стояла в ванной своей новой комнаты и смотрела на маленькую белую таблетку на ладони. Она казалась безобидной. Почти. Но после вчерашнего визита к Прусту она уже знала — ничего здесь не бывает безобидным. Она положила таблетку на язык, запила водой и замерла, прислушиваясь к себе. Сначала ничего. А потом пришло. Сначала — лёгкая тошнота. Потом — тяжесть в голове, будто кто-то медленно наливал внутрь свинец. Зрение на секунду размылось по краям, а сердце забилось неровно, пропуская удары. Она вцепилась в край раковины, чтобы не упасть. В зеркале её глаза выглядели стеклянными. «Это чтобы ты была послушной», — вспомнила она слова Пруста. Она ненавидела это ощущение. Ненавидела, что тело переставало быть полностью её. Но выбора не было. Когда она вышла в коридор, Рико уже ждал. Он окинул её взглядом и слегка приподнял бровь, заметив бледность. — Выглядишь паршиво. Хорошо. Значит, таблетки работают. Анабэль промолчала. Тренировочный зал «Гнезда» оказался огромным, чёрным и безжалостным. Высокие стены, яркий искусственный свет, который резал глаза, и запах резины, пота и металла. Когда она вошла, все разговоры стихли. Два десятка пар глаз уставились на неё. Некоторые — с любопытством. Большинство — с презрением. — Новенькая, — громко сказал кто-то. — Ворона без перьев. Раздался смех. Короткий, резкий. Рико вышел вперёд и встал рядом с ней, словно демонстрируя добычу. — Это Анабэль. Теперь она часть команды. Пока. Если выживет. Кто-то фыркнул. Девушка с короткими тёмными волосами громко спросила: — Она вообще умеет держать клюшку? Или только трястись? Анабэль сжала челюсти. Она не собиралась отвечать. Но молчание только раззадорило их. Тренировка началась. Сначала — разминка. Потом — базовые упражнения с мячом. Анабэль старалась. Правда старалась. Но тело после таблеток двигалось медленно, вяло, будто через густой сироп. Каждый рывок отдавался болью в раненом плече, а голова кружилась. — Быстрее! — рявкнул один из старших игроков и швырнул в неё мяч с такой силой, что он ударил её в бок. Она не успела увернуться. Боль вспыхнула. Анабэль согнулась, хватая ртом воздух. — Осторожнее, она же хрупкая, — насмешливо протянул другой. — Папочка не научил её держать удар? Смех. Снова смех. Рико не вмешивался. Он стоял в стороне и наблюдал с лёгкой улыбкой, словно смотрел интересный эксперимент. Кевин тоже молчал, но Анабэль заметила, как он несколько раз сжимал ракетку сильнее, чем нужно. Во время отработки передачи один из парней — здоровый, широкоплечий — «случайно» толкнул её плечом так, что она упала на жёсткий пол. Локоть ободрался. Кто-то наступил ей на пальцы, когда она пыталась подняться. — Ой, прости. Не заметил. Они не били её по-настоящему. Пока. Они просто делали так, чтобы каждая секунда на площадке превращалась в унижение. К концу тренировки Анабэль едва держалась на ногах. Пот заливал глаза, смешанный с чем-то солёным — возможно, слезами, которые она не позволяла себе пролить. Таблетка продолжала действовать: мир слегка плыл, а мысли становились тяжёлыми и вязкими. Тетсудзи появился ближе к концу. Он прошёл по краю площадки, постукивая тростью, и все мгновенно подобрались. Он остановился напротив Анабэль. Долго смотрел на её растрёпанный вид, на ссадину на локте, на то, как она пытается ровно дышать. — Плохо, — констатировал он. — Очень плохо. Анабэль молчала. — Если ты будешь продолжать так себя вести, — продолжил Тетсудзи спокойно, но так, чтобы слышали все, — то твоим поведением займётся Мясник. Лично. По залу прошла волна напряжения. Кто-то тихо выругался. Рико усмехнулся шире. Анабэль почувствовала, как внутри всё похолодело. — Я... постараюсь, — выдавила она. — Постарайся лучше, — холодно ответил Тетсудзи. — У тебя нет второго шанса. Он ушёл. А тренировка продолжилась ещё на двадцать мучительных минут. Вечером, когда Анабэль вернулась в комнату, тело ныло так, будто её переехал грузовик. Она едва успела сесть на кровать, как дверь тихо открылась и закрылась. Кевин. Он снова проверил коридор, потом подошёл ближе. В руках у него была бутылка воды и чистая тряпка. — Держи, — тихо сказал он, протягивая воду. — И сядь нормально, я посмотрю локоть. Она не стала спорить. Пока он обрабатывал ссадину, Анабэль тихо спросила, глядя на его руку: — Это настоящая тату? Кевин замер на секунду. На его скуле чётко виднелась римская цифра. — Нет... Мне двенадцать, так что пока нет. Как только мне и Рико исполнится шестнадцать — они станут настоящими. Анабэль моргнула. — Мне тоже двенадцать. Кевин едва заметно улыбнулся — горько, почти неуловимо. — Значит, одногодки. Она кивнула. Потом, собравшись с силами, спросила: — Ты правда хочешь её набить? Я видела вашу игру... Ты точно сдерживаешься. Кевин долго молчал. Закончил с локтем, убрал аптечку и сел на соседнюю кровать, облокотившись локтями на колени. — У меня нет выбора. Это сделают в любом случае... Раньше Рико не был таким. Как только прошлый капитан университетской команды выпустился, назначили нового. В то же время Хозяин объявил Рико будущим капитаном, и нынешний должен его слушать до тех пор, пока мы не покинем Малую лигу. Он помолчал, глядя в пол. — После этого объявления его характер и поведение ещё больше усугубились. И он стал Королём для всех без исключения. Анабэль смотрела на него. В комнате было тихо. Только гул вентиляции где-то в стенах. — Тогда почему ты помогаешь мне? У тебя же будут проблемы если кто-то узнает. —почти шёпотом спросила она. Кевин поднял на неё глаза. В них была усталость, слишком глубокая для двенадцатилетнего мальчика. — Потому что когда-то я тоже думал, что смогу остаться собой. — Он встал. — Не позволяй им сломать тебя в первый же месяц. Это только начало, Анабэль. Он уже подходил к двери, когда она тихо сказала ему в спину: — Спасибо. Кевин не обернулся. Только слегка кивнул и исчез в коридоре так же бесшумно, как появился. Анабэль легла на спину и закрыла глаза. Тело болело. Голова после таблеток всё ещё кружилась. Но внутри, где-то очень глубоко, впервые за последние дни затеплилась крошечная искра. Она была не совсем одна. Ночь в «Гнезде» никогда не была по-настоящему тихой. Анабэль лежала на спине, глядя в потолок. Тело ныло от каждого движения, а в голове всё ещё плыл тяжёлый туман от второй таблетки. Сон не шёл. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывало лицо Натаниэля, пустая комната, холодный взгляд отца или ухмылка Ромеро. Она резко села, прижав ладонь к груди. Сердце билось неровно. Только ближе к утру, за час до будильника, ей удалось провалиться в тяжёлый, беспокойный сон. Он был коротким и не принёс отдыха — только новые обрывки кошмаров. Утро снова началось с таблеток. Анабэль проглотила утреннюю дозу, не глядя на себя в зеркало. Вкус горечи уже стал привычным. К обеду она почувствовала, как тело снова становится чужим: движения замедленные, мысли вязкие, а реакция запаздывает на секунду-две. Вечером её ждала вторая таблетка. День превратился в бесконечный цикл: таблетки — тренировка — таблетки. Питание в «Гнезде» было таким же безжалостным, как всё остальное. На завтрак — пресная овсянка без вкуса, на обед — разваренные овощи и кусок сухого мяса, который трудно было прожевать. Никаких добавок, никакого выбора. «Чтобы не расслаблялись», — бросил кто-то из старших. Анабэль ела механически, только чтобы не упасть на площадке. Новая тренировка стала настоящим адом. На этот раз её поставили против сразу нескольких старших игроков. Они не играли — они ломали. Каждый пас был ударом, каждый блок — толчком. Мир плыл от таблеток, и Анабэль постоянно опаздывала. Она падала снова и снова. Синяки накладывались на старые, боль в плече стала постоянной. — Что, ворона, ножки не держат? — смеялись над ней. К концу занятия она едва стояла. Тетсудзи лишь холодно кивнул, не сказав ни слова. Его молчание было страшнее угроз. Когда тренировка закончилась, Анабэль медленно направилась в раздевалку. Ноги еле слушались. Она хотела просто дойти до своей комнаты, но не успела. В полутёмном коридоре возле душевых её ждали двое — Грэйсон и Зейн. Старшие игроки, высокие, широкоплечие. Они улыбались, но улыбки были неприятными. — Куда спешишь, малышка? — протянул Грэйсон. Анабэль попыталась пройти мимо, но Зейн схватил её за руку и резко втолкнул в душевую. Дверь за ними закрылась. Щелчок прозвучал как приговор. — Ты слишком медленно учишься, — сказал Зейн, толкая её к стене. — Может, нужно объяснить по-другому. Она попыталась вырваться. Несмотря на туман в голове и слабость в мышцах, она всё равно сопротивлялась — ударила локтем, попыталась пнуть. Но движения были слишком медленными, слишком слабыми. Таблетки отнимали даже эту последнюю возможность. Грэйсон схватил её за волосы и ударил лицом о кафельную стену. Боль вспыхнула ярко. Потом посыпались удары — по рёбрам, по животу, по спине. Не до потери сознания, но так, чтобы каждая секунда запомнилась. Она падала, поднималась, снова пыталась отбиться. — Не смейте… — выдохнула она, когда смогла вдохнуть. Они только рассмеялись. — Смотри-ка, ещё и огрызается. Ещё один удар под дых — и она осела на мокрый пол. В ушах звенело. Перед глазами плыли чёрные пятна. — В следующий раз повеселишь нас в постели, — уходя прошептал Грэйсон. Когда они наконец ушли, смеясь и хлопнув дверью, Анабэль ещё долго не могла встать. Она ползла к стене, опираясь на неё, и медленно поднималась. Всё тело горело. Губа была разбита, под глазом уже наливался синяк. Она вернулась в комнату шатаясь, закрыла дверь и сразу прошла в душ. Включила горячую воду — почти кипяток. Стояла под обжигающими струями, дрожа, и оттирала кожу от мерзких прикосновений, которые напомнили о Ромеро, до тех пор, пока она не покраснела. Слёзы смешивались с водой, но она не позволяла себе зарыдать в голос. Только когда кожа начала гореть по-настоящему, она выключила воду и завернулась в полотенце. В зеркале на неё смотрело чужое лицо — разбитое, бледное, с пустыми глазами. Анабэль села на край кровати и закрыла лицо руками. Она не сломалась. Пока не сломалась. Но она понимала: если так будет продолжаться, то скоро у неё просто не останется сил сопротивляться. В комнате было тихо. Только гул вентиляции и её собственное неровное дыхание. Завтра будет новый день. Новые таблетки. И она всё равно собиралась вставать. Конец второй недели в «Гнезде» ощущался не как облегчение, а как новая ступень давления. Анабэль почти не спала последние ночи. Синяки на рёбрах и лице перешли в тёмно-фиолетовые пятна, которые она пыталась скрыть под формой и волосами. Таблетки теперь действовали сильнее — после утренней дозы она едва могла сосредоточиться, а к вечеру ноги становились ватными. Питание оставалось таким же скудным и безвкусным: овсянка, разваренные овощи и серое мясо, которое с трудом проходило через горло. В пятницу утром охранник уже ждал её у двери комнаты. — К доктору Прусту. Сейчас. Анабэль молча пошла за ним. Дорога в клинику казалась длиннее, чем в прошлый раз. За окном машины мелькал серый город, но она почти не видела его — взгляд был пустым, сосредоточенным внутри. Всё тот же белый кабинет. Всё тот же искусственный уют. Доктор Пруст встретил её той же слишком правильной улыбкой. — Анабэль! Проходи, садись. Рад тебя видеть. Она села на знакомый диван, стараясь не морщиться от боли в рёбрах. Пруст сразу заметил синяк под глазом и разбитую губу. Его брови слегка приподнялись, но улыбка не исчезла. — Ого. Тренировки у нас довольно интенсивные, да? — Он сделал пометку в папке. — Расскажи, как прошла эта неделя. Анабэль молчала несколько секунд, глядя на него в упор. — Как обычно, — наконец ответила она. — Тренировки. Таблетки. Стены. Пруст кивнул, словно услышал что-то очень интересное. — А как ты себя чувствуешь? Эмоционально. Есть ли злость? Страх? Желание… сопротивляться? Он произнёс последнее слово особенно мягко, почти ласково. Анабэль почувствовала, как внутри всё сжимается. — Я делаю то, что говорят, — ответила она ровно. — Правда? — Пруст откинулся в кресле. — А мне рассказывали, что ты пытаешься огрызаться. Что сопротивляешься старшим игрокам. Что даже после… небольшой «мотивации» ты всё равно смотришь на них не как на старших товарищей, а как на врагов. Анабэль резко подняла взгляд. Он знал. Конечно, знал. — Это не мотивация, — тихо сказала она. — Это избиение. Пруст вздохнул, будто услышал детскую жалобу. — Анабэль, Анабэль… Ты всё ещё думаешь в старых категориях. Здесь нет «избиения». Есть только воспитание. Ты — новый Ворон. А Вороны должны быть сильными. Послушными. Едиными. Если тебе больно — это значит, что процесс идёт. Он встал, подошёл к шкафу и достал новую упаковку таблеток — больше предыдущей. — Доза будет немного увеличена, 3 таблетки, утром в обед и вечером. Чтобы помочь тебе лучше адаптироваться. Ночные кошмары, вспышки гнева, мысли о побеге… всё это должно уйти. Анабэль смотрела на баночку с отвращением. — Я не хочу. Улыбка Пруста стала чуть холоднее. — К сожалению, твоё «не хочу» здесь никого не интересует. Если ты откажешься принимать препараты добровольно, мы перейдём к инъекциям. А после отчёта Тетсудзи… возможно, к более серьёзным мерам. Моё личное лечение ещё не подводило. При слове «личное» у Анабэль по спине пробежал холодок, её чуйка ещё ни разу не подводила, он такой же как и Ромеро. Она молча взяла таблетку, которую Пруст протянул ей прямо сейчас, и проглотила под его внимательным взглядом. — Отлично, — удовлетворённо кивнул доктор. — Теперь расскажи подробнее. Что ты чувствуешь, когда тебя… поправляют старшие игроки? Есть ли желание отомстить? Или, может, ты уже начинаешь понимать, что это необходимо? Анабэль смотрела на него пустыми глазами. — Я чувствую боль, — ответила она честно. — И усталость. Но я не сломаюсь. Не для вас. Пруст записал что-то в папку. Его улыбка стала шире, почти восторженной. — Прекрасный ответ. Именно такой внутренний стержень мы и будем постепенно… выправлять. Ты очень интересный случай, Анабэль. Дочь своей семьи. Сильная воля. Но даже самые крепкие деревья гнутся под правильным ветром. Сеанс длился ещё двадцать минут. Он задавал вопросы о Натаниэле, о матери, о том, что она чувствует по ночам. Анабэль отвечала односложно, стараясь не дать ему ничего настоящего. В конце Пруст выписал новое расписание и напомнил: — Через две недели жду тебя снова. И очень надеюсь увидеть прогресс. Иначе… разговор будет уже в других условиях. Когда она вышла из кабинета, охранник уже ждал. Дальше только ад.