Сырое

      Со стороны Ард-Гален леса Дортониона выгорели почти полностью. Теперь они упираются в низкое небо почерневшими, обглоданными стволами, зияют проплешинами там, где пламя Глаурунга бесновалось особенно яростно. Но ближе к южному склону нагорья уцелели густые хвойные чащи, ставшие последним убежищем для выживших в недавней бойне людей. И на самом деле люди эти мало беспокоят Мелькора. Что ему люди? Сами вымрут от голода, холода и болезней. Но Майрон считает иначе. Майрон любит порядок. Он хочет, чтобы Дортонион принадлежал Тьме полностью, а значит его надо вычистить, выскоблить до блеска. До густого, глянцевитого блеска человеческой крови, разлитой по щербленым камням.       Сладко-горький запах отсыревшей гари забивается в подрагивающие звериные ноздри, путает, обманывает, скрывает запах людей. Небольшой, поджарый волколак встряхивает головой, брызгая водой с рыжевато-коричневой шерсти, пригибает шею ближе к земле. Его не обмануть так просто. Он может потерять запах человеческого тела, но запах страха — никогда. Он идет по следу людей, и он не один. Сегодня он ведёт свою стаю. Преданную ему, верную до смерти, когда он в облике квендэ, принимающую его как вожака, когда он в облике волколака. Сегодня Майрон — животное. Умное, злое, голодное. Он переступает с лапы на лапу, прислушивается чутко. Золотые глаза всматриваются в черные провалы едва различимой в наступающих сумерках чащи. Стая за его спиной нетерпеливо взрыкивает, ждет сигнала.       Майрон трогается с места. Он мягко ступает неширокими лапами по раскисшей от долгих дождей земле, уводя своих волколаков всё глубже в живой, затаившийся лес. Шорох, хруст. Мышь проскакивает между вздыбившихся на каменистой почве корней. Отстукивает ровный ритм дождевая капель. Майрон вскидывает голову — хлопая темно-серыми, большими крыльями, тяжело снимается с ветки сова.       Шаг Майрона сменяется трусцой, стая его растягивается в извилистую линию, отсекающую возможность сбежать. Люди впереди. Исходят потом, страхом… кровью. Один из них ранен — Майрон ловит тонкую ноту сладкого, живого железа. Волколаки пересекают неглубокий овраг, сокращают расстояние между собой и добычей. Всё ближе и ближе. Стая переходит на рысь, заходит с флангов. Волколаки Майрона не просто разумны, но и владеют языком. Но нет нужды переговариваться с ними. Чем ближе они к человеческой плоти, тем острее и чище в них инстинкт охотников, который складывает напряжённые, взвинченные тела в идеальную схему убийства.       Впереди раздается треск валежника, оседающий глухим эхом в почти непроходимой чаще. И впору бы прижаться к земле, крадучись пройти оставшиеся метры, но волколаки не волки, а людям некуда больше бежать. Майрон выбирает свою жертву первым, неторопливо теснит к непролазным зарослям молодого, обозленного и всё же испуганного воина. Он очень хотел отстоять свою землю у Тьмы, когда принимал решение не покидать Дортонион после разгрома. Он хочет остаться на родной земле, и майа позволит ему это. Пусть останется то, что от него останется. Майрон спускает с цепи тупой, животный голод. Из подреберья, из мутной, красной глубины он рвется вверх, наполняет густой слюной клыкастый рот.       Воин обнажает меч, готовясь дорого продать свою жизнь. Но Майрон ничего не покупает и не торгуется, он пришел за своим куском мяса, и он хочет его свежим и прямо сейчас. В три мощных прыжка он оказывается перед добычей, подаётся назад, уворачиваясь от лезвия, размашисто и отчаянно рассекающего воздух. После припадает к земле и бросается на воина. Челюсти смыкаются на правом плече, меч падает на землю. Майрон вгрызается в плоть, рвет мышцы и связки. В чуткое звериное ухо врывается надрывный человеческий вопль. Шерсть на загривке встает дыбом, спина Майрона пошла бы сладкими мурашками, если бы он был сейчас в ином облике. Он приотпускает жертву, даёт ей осесть на землю, после с коротким рыком снова вцепляется. Сжав челюсти намертво и мотая головой, Майрон вырывает кусок плоти вместе с лоскутами одежды. Человеческая рука бессмысленно и хаотично бьет по окровавленной морде, крики сменяются хриплым воем. Майрон позволяет человеку завалиться на спину, нависает над ним. Юное лицо залито слезами, холодное золото звериных глаз задерживается на секунду на светлых дорожках, исчертивших грязные скулы и щеки. Секунда заканчивается. Майрон утыкается мордой в дрожащую под ним грудь, срывает мясо с ещё вздымающихся в последних вдохах ребер. На мокрую, густую шерсть звериного загривка почти нежно ложится ослабевшая рука. Волколак уже не чувствует этого, раздирая беззащитную брюшину, он торопливо выжирает синевато-алую мягкость раскрывшихся внутренностей.       Битва давно закончилась, и в наступившей тишине лишь изредка раздается то хруст разгрызаемой кости, то недовольное, угрожающее урчание, когда кто-то из волколаков суется к чужой добыче. Майрон поднимает голову, облизывает морду, покрытую почти до самых глаз кровью. Один из волколаков отходит чуть в сторону, укладывается под деревом. Глаза его моргают медленно, сыто, сонно. Может, и правда, поспать немного? — лениво шевелится в голове у Майрона. Он думает какое-то время, потом встряхивается: Нет, к Мелькору хочется больше, чем спать. Собрав свою стаю, он ведет её обратно в Ангбанд.       

***

      Когда Мелькор входит в небольшой зал, который соединяет собой его собственные покои и покои майа, он сразу понимает, что тот уже вернулся — в нос бьет резкий запах зверя и крови. Темный вала подходит к приоткрытой двери в спальню Майрона, мягко толкает створку. Теплый свет из зала ложится на обнаженную, белую спину сидящего на низкой оттоманке майа. Волосы его собраны в растрепанный узел, голова слегка запрокинута. Мелькор подходит ближе, майа не оборачивается. Мелькор встает прямо перед ним. Лицо Майрона измазано высохшей уже кровью. Неровная граница багрянца лежит под глазами, проходит через переносицу, рисуя плотную маску на нижней части лица. Майрон вперивает в Мелькора тяжелый, звериный взгляд. Рука вала ложится на шею, ловит мерные, глубокие удары сердца. После поднимается к подбородку, оставляя ногтем белую полосу на красном, перемещается на губы. Майрон приоткрывает рот, прикусывает кончики пальцев.       — Надеюсь, руку мне не откусишь? — звучит насмешливо, но есть в этой насмешливости лёгкая фальшь.       — Тебе — нет.       Мелькор гладит майа по слипшимся, спутанным волосам:       — Велю подавать на стол… Я ждал тебя.       — Зачем? — золотые глаза смотрят всё так же тяжело и прямо. — Я сыт.       Рука в волосах замирает. Мелькор облизывает губы, кончик языка задерживается в уголке рта. Взгляд Майрона на миг оживает, но он всё ещё далек от того, каким бывает обычно:       — Но я с радостью выпью с тобой. Только сначала отмоюсь.       Темный вала согласно кивает, хочет уйти, но никак не может выбраться из золотых льдов майроновых глаз. Майа сам слегка толкает его к выходу и сверлит взглядом спину, пока Мелькор не исчезает за дверью.       Они встречаются у стола. Отодвигают одновременно стулья, садятся друг напротив друга. У Мелькора спина прямая, запястья касаются края столешницы, Майрон едва ли не наполовину сползает под стол, вытягивает одну ногу вперед, лодыжкой второй цепляется за ножку стула. Слуга разливает вино, майа бросает короткое:       — Лей.       Вино поднимается до краев, переливается, растекается темным пятном по светлой поверхности. Слуга бросает встревоженные взгляды на хозяев, но без приказа не смеет остановиться. Наконец звучит майроново:       — Хватит. Иди.       Из поднятого бокала плещет красным, пачкает пальцы, рубашку на груди. Майа делает большой, жадный глоток. Мелькор сдвигает ближе к себе широкое, серебряное блюдо, примеряется с ножом к куску запеченного мяса. Майрон прикрывает глаза, втягивает носом воздух, слегка улыбаясь тянет:       — Сырое…       Вала сглатывает, обводит Майрона долгим, густым взглядом, надрезает мясо на блюде. Срез течет кровавым соком. Лезвие всё глубже погружается в мертвую, съедобную плоть, отсекает кусок полностью, скребет по чеканному серебру. В паху тянет приятно и жарко, член привстает.       Неторопливо расправляясь с мясом в тарелке, темный вала не произносит ни единого слова. Майрон ополовинивает кувшин вина, окончательно растекается на своём стуле. Он откидывается затылком на спинку, следит за Мелькором из-под полуопущенных ресниц, одну ногу закидывает на угол стола:       — Ты долго ещё? Я хочу трахаться.       Лицо Мелькора невозмутимо, член встаёт окончательно:       — Ведёшь себя как животное.       Майа скалится слегка, скидывает ногу на пол, тягуче поднимается со стула. Он подходит к Мелькору, забирает из его рук приборы, бросает на стол. Его пальцы обхватывают запястье, дёргают руку вверх, заставляя подняться.       — Идём.       

***

      Мелькор отползает к изголовью, облокачивается на подушки, не переставая следить за Майроном, который второй раз уже обходит кровать полукругом. Цепкий взгляд майа пробегает по телу вала от плеч до лодыжек и возвращается обратно, потом бросается резко к лицу. Мелькор приподнимает подбородок, приоткрывает рот. Рука его, будто случайно лёгшая на живот, прижимается ладонью сильнее. Она сдвигается к лобку, проскальзывает под стоящий член, добираясь кончиками пальцев до его основания. Взгляд Майрона не отрывается от лица напротив, наполовину прячется за ресницами. Мелькор сгибает одну ногу, отводит колено в сторону. Его рука опускается к мошонке, сжимает, тянет слегка вверх. Рот открывается шире, член подрагивает над животом. Майрон перестает кружить у постели. Наклоняется, опирается на руки. Плечи и лопатки у него двигаются совсем по-звериному, когда он перемещается ближе к Мелькору. Припав грудью к постели, поджав под себя локти, Майрон тянется к согнутой ноге вала, проводит языком от щиколотки до середины икры. Он хочет подобраться ещё ближе, но Мелькор вдруг ставит ногу на стопу, упирается коленом Майрону в грудь. Взгляд майа спокоен, бесстрастен даже. Он выпрямляется, прижимается к выставленному колену пахом. Его бедра подаются вперед и вверх, член трется о ногу Мелькора. Тот ерзает, съезжает по подушкам ниже, подначивает:       — Хороший мальчик.       Майрон никогда не был «хорошим», ни одного мига своего существования, самое большее — неопределившимся. Он толкает согнутую ногу Мелькора в сторону, прижимает внешней стороной бедра к кровати. Бедро тянет — Мелькор морщится. Майа налегает сильнее. Вала убирает руку от собственного члена, потому что почти непреодолимо хочется выдрочить из себя всё досуха, до последней капли, но торопиться — значит убить этот неволшебный, дикий вечер.       Майрон наклоняется к сгибу колена, набирает полный рот слюны, выпускает её пенистой струйкой. Проталкивает два пальца в сгиб, размазывая слюну и примеряясь. Слишком тесно. Он дергает вала за щиколотку, давая себе больше места. Крепко держа член у основания, просовывает головку между бедром и икрой Мелькора, толкается глубже. Вала втягивает воздух через стиснутые зубы, выдыхает с задержкой. Бедро ноет, член распирает кровью. Короткими, жесткими толчками Майрон трахает его ногу так, что начинает поскрипывать кровать. В жизни она не скрипела! Мелькор не может оторвать глаз от лица майа, от вены, вздувшейся на лбу, от плотно сжатых губ. Майрон прижимается теснее, дышит носом шумно и часто. Он размыкает губы и, выпуская звук злой и сиплый, дергает бедрами последние несколько раз. Мелькор чувствует как тёплая сперма, заливает ногу, сочится из сгиба на постель.       Вынув член, Майрон нависает над Мелькором, пытается отдышаться. Наконец опускается сверху, укладываясь головой на грудь. Кажется, что притих, натрахавшись. Мелькору кончить хочется до звезд перед глазами.       — И? — вала толкает Майрона в бок. Тот взрыкивает, лежит ещё несколько секунд. После приподнимается, касается языком ключицы. Входя во вкус, вылизывает шею. Мелькор плывёт, течёт, но выдавливает из себя едкое:       — Фу!       Майа замирает. У Мелькора поджимается мошонка, туго закручивается внутри предвкушение оргазма и очередной майроновой выходки. Наклоняясь к самому уху, майа шепчет обманчиво нежно:       — Я не собака.       Он впивается зубами в мочку, всей ладонью обхватывает член вала, дрочит быстро, не давая продыху. Мелькор выгибается, упираясь затылком в подушки, лопатки отрываются от простыни. Он кончает майа в руку, сдаваясь громким, позорным, честным:       — Майрон!       

***

      Всю ночь майа спит как убитый, утром просыпается первым. Сквозь сон Мелькор смутно чувствует короткий поцелуй на бедре, теплую тяжесть наброшенного следом одеяла. Тихо закрывается дверь — майа уходит одеваться. Уснуть больше не получается, и скоро темный вала тоже выползает из постели. Бросает взгляд на простыню, заляпанную белесыми пятнами, усмехается. Мелькор натягивает на себя первое, что выуживает из вороха одежды у кресла, зевая бредет к Майрону в комнаты. Тот, уже одетый, возится с волосами.       Мелькор устраивается на кровати, на которой Майрон давно уже не спит, всматривается в своего майа, пытаясь увидеть в нём то, вчерашнее — голодное, дикое, злое. Может, в наклоне головы, или в уголках губ, или в глазах… Ничего нет, как не было. Золото глаз оттаяло, и в лице сосредоточенное спокойствие.       Руки Майрона мелькают у его головы, плетут аккуратные косы. Он поглядывает периодически в зеркало, чтобы снова и снова убеждаться в идеальности своей работы. Мелькор заговаривает о людях, всё ещё оставшихся в Дортонионе. Майа подкалывает законченное плетение, пожимает плечами:       — По моим подсчётам их остался десяток, может, полтора. — Он бросает взгляд на Мелькора через отражение, глаза его на миг тускнеют, подёргиваются вчерашним льдом. — Я разберусь.       Завтрак проходит в молчаливой безмятежности. Мелькор вяло ковыряется в тарелке, Майрон, подперев подбородок рукой, с едва уловимой улыбкой наблюдает за его ковыряниями. Наконец темный вала готов взяться за дела. Он обещал майа, что спустится сегодня с ним в темницы. После прорыва осады пленников в Ангбанде стало так много, что даже его, казалось бы бездонное тюремное чрево забилось под завязку. Майа перевел часть пленников, которые могут быть полезны, в отдельное крыло. Остальных — на убой и на корм мелькоровым драконам. Но есть среди пленных эльфов те, которые, как кажется майа, будут интересны Мелькору лично. Их он и хочет теперь показать.       Гулкие коридоры и парадные залы сменяются темными извивами тюремных переходов. Майрон шагает рядом с Мелькором, рассуждает о вариантах развития общей стратегии в идущей войне. Из-за угла конвойные выводят дюжину пленных, скованных одной цепью. Похоже на бусы, — невпопад думает Мелькор и собирается уже идти дальше, как Майрон рядом с ним замолкает на полуслове, напружинивается весь, застывает на месте. Мелькор удивленно смотрит на своего майа. Тот лучится каким-то кокетливым самодовольством, искрит задорным взглядом. Пленники все до единого вжимают головы в плечи, опускают глаза в пол. Вереница грязных, измученных людей и эльфов ровняется с Мелькором и Майроном, уже почти проходит мимо, как вдруг майа вскидывает лицо к потолку и издаёт чистый, протяжный, звериный вой. Он прокатывается по коридору, оглушая пленных не громкостью, но внезапностью и жуткой, извращенной нелепостью. Конвой замирает на секунду в ступоре, тормозит движение, перепуганные пленные натыкаются друг на друга. Майрон цепляется взглядом за взгляд одного из людей, держит его словно за короткий поводок, а потом одним резким движением бросается вперед, скаля зубы. Пленник вскрикивает, отшатывается к стене, тянет за собой всю вереницу. Прикованный к нему эльф падает на одно колено рядом. Напуганный Майроном человек пытается отползти дальше, но цепь не дает. Он истерично дергает за неё снова и снова. Что-то в нём ломается, крошится в пыль. Несколько раз хватая ртом воздух, он срывается в громкие, надрывные рыдания.       Майрон теряет интерес к происходящему, оборачивается к Мелькору. Всю эту безобразную сцену тот смотрел только на майа, он и сейчас внимательно смотрит только на него. На зверя, бога, людоеда, любовника. На единственного, кто может заставить его рваться между блаженной улыбкой и брезгливой гримасой. На Единственного.