Тёмное течение

Глава 56 Техника у тебя неплохая. Ты мне льстишь. Чу Хуайнань провёл два послеобеденных совещания, а затем принял Цяо Иланя, партнёра с безупречной репутацией, который приехал издалека. После того как они обсудили условия сотрудничества, разговор сам собой перекинулся на Art Basel: в этом году ярмарка впервые проходила в онлайн-формате. В последнее время мир накрыла вспышка вирусного гриппа. Чтобы сдержать распространение инфекции, многие выставки и мероприятия отменили или перенесли по решению властей. И этот необычный онлайн-формат вызвал бурные обсуждения в среде любителей искусства. Три года назад Чу Хуайнань приобрёл на аукционе «Сотбис» картину Густава Климта «Цветущий сад» за сумму более четырёхсот миллионов. Неудивительно, что в Цяо Илане, который тоже был без ума от символизма, он нашёл родственную душу. Когда человек полностью сосредоточен, время летит быстро. Чу Хуайнань попрощался с Цяо Иланем, когда стрелки часов уже перевалили за одиннадцать. Дочь его водителя, дяди Чжана, недавно попала в больницу с высокой температурой, и Чу Хуайнань отпустил его домой. А любимый серый Бентли всё ещё стоял в ремонте после чьего-то варварского обращения, так что пока он ездил на белом Рейндж Ровере. В телефоне нашёлся пропущенный вызов, ему звонили больше часа назад. Чу Хуайнань перезвонил, как только сел в машину. Он хотел прояснить несколько важных моментов и уже всё продумал. Люди, которые на него работали, всегда действовали чётко. Услышав в трубке: «образец волос Сун Ши взят», Чу Хуайнань довольно хмыкнул: — Ага. Всё шло как по маслу. Оставалась самая малость. Тем временем гость, который останавливался в его апартаментах Танчэн Биньцзян, всё ещё лежал в больнице Хэцы под наблюдением и ничего не подозревал. Чу Хуайнаню оставалось лишь тщательно обыскать комнату, где тот жил, чтобы найти второй образец волос для анализа. Тот молодой человек, что всегда так вызывающе щурился... Неужели он и правда родной брат Сун Ши, Сун Цы? С первыми лучами солнца всё должно было проясниться. Чу Хуайнань облизнул губы. Он ждал ответа с нетерпением, но выдержки ему было не занимать; он умел ждать столько, сколько нужно, пока загадка наконец не раскроется. Закончив разговор, он снова взглянул на время. Он знал, что тот, о ком он думал и кому так нужен был отдых, в этот час наверняка уже спит. Но даже такой сдержанный человек, как он, не удержался от желания увидеться. Он крутанул руль, развернулся и поехал не домой, а в противоположную сторону, к больнице Хэцы. В коридоре отделения горел только ночник. Свет был тусклым, и от этого ночь казалась ещё тише. Чу Хуайнань жестом попросил дежурных врачей и медсестёр не шуметь и, стараясь ступать бесшумно, открыл дверь палаты. Он шёл почти беззвучно, но всё равно потревожил того, кто лежал внутри. Не успел он подойти к кровати, как юноша, ещё мгновение назад лежавший с закрытыми глазами и ровным дыханием, резко сел и настороженно уставился на него. Во взгляде не было ни тени сонливости. Этот бдительный взгляд заставил сердце Чу Хуайнаня на мгновение бешено забиться. Гордый оленёнок*1, что таился у него в груди и лишь однажды за всю жизнь решился биться без оглядки, наконец пустился вскачь. Он вспомнил фразу, прочитанную когда-то в юности: «Глаза — ростки чувства, сердце — зерно желания». Тогда он не понимал её смысла. Теперь он знал: одного взгляда достаточно, чтобы тело опередило разум. Поддавшись порыву, Чу Хуайнань прижал ладонь к затылку юноши. Когда их губы встретились, в глазах обоих мелькнуло удивление. Это был удивительно спокойный и в то же время неотразимый поцелуй. Такой внезапный и глубокий, что только что проснувшийся Шэнь Тин застыл. Он хотел отстраниться, но его сверхчеловеческое самообладание требовало играть роль до конца. Перед лицом поцелуя Чу Хуайнаня он не мог отступать, напротив, должен был показывать, что ему это приятно. Его замешательство позволило Чу Хуайнаню пойти дальше. Этот жадный капиталист привык брать своё сполна, и одного поцелуя ему было мало. Влажный тёплый язык скользнул по губам Шэнь Тина. Тот задыхался, мысли путались, и как он ни пытался взять себя в руки, ничего не помогало. В этой близкой схватке мягкие, но настойчивые губы противника обрушились на него вместе с горячим дыханием, и он почувствовал себя совершенно беспомощным. Привыкший к холодной стали и свистящим пулям, он впервые не знал, что делать. Это была та самая «ловушка в сладкой обёртке», опаснее любого оружия, с которым он сталкивался раньше. Он был похож на генерала, которого схватили за горло и скрутили по рукам и ногам. При всём своём таланте он вынужден был отступать под натиском врага, который штурмовал и захватывал одну позицию за другой, потому что боялся повредить то, что было ему дорого, и почти бежал с поля боя. Шэнь Тин никогда раньше так остро не чувствовал, что значит быть между молотом и наковальней. На собственной шкуре он ощутил эти прекрасные, но непреодолимые трудности, которые капиталист создал для него лично. Губы онемели, глаза покраснели от нехватки воздуха, а только что проснувшийся разум превратился в кашу. Эта безудержная атака вызвала у него покалывание, которое пробежало вдоль позвоночника до самой головы. Это было жестоким испытанием для его самообладания. Он сжал кулаки и из последних сил подавил желание выхватить пистолет и разнести этому человеку голову. Шэнь Тин всё отчётливее понимал, что с Чу Хуайнанем сегодня определённо творится что-то неладное. Он не только странно вёл себя с утра, но и теперь напрочь забыл о своём правиле «чувства хороши, но в рамках приличий». — Подожди! — запыхавшийся юноша изо всех сил сжал руку, которая продолжала своё беззаконие. — Не могу. В полумраке его глаза сверкнули хищным, жгучим взглядом, поймавшим добычу, и Шэнь Тин, похолодев от ужаса, выдавил с сухой укоризной: — Эй, я вообще-то больной! Разве так обращаются с больными? Он изо всех сил прижимал его руку и старался как можно естественнее отодвинуться, чтобы увеличить расстояние и снизить риск «случайного воспламенения». Но Чу Хуайнань с упрямой настойчивостью придвинулся ещё ближе, и его красивые губы, коснувшись края уха, почти по слову выдохнули в чувствительное ушко: — Я не обижаю больных. Но его руки делали всё, что угодно, только не это. Он понизил голос и с хитринкой добавил: — Поэтому давай не будем доводить до конца, хорошо? — ... Шэнь Тин не успел опомниться, как инициатива снова ускользнула от него. Он понятия не имел, как давно тот вынашивал это желание. От нового долгого поцелуя ему не хватало воздуха, мысли в затуманенной голове метались, но он так и не мог понять, что именно привело к этой взрывоопасной ситуации и почему внезапно рухнуло то равновесие, которое они оба так старательно поддерживали. Он не делал ничего, что могло бы послужить спусковым крючком. Но почему же тот вдруг решил переключиться на такое откровенное заигрывание? Внезапная перемена в поведении Чу Хуайнаня озадачила Шэнь Тина, у которого в таких вопросах опыта было кот наплакал, и он тем более не знал, как отразить этот натиск. Он попытался придумать несколько разумных объяснений, чтобы остановить то, что уже грозило перерасти во что-то серьёзное. Но любое его праведное и серьёзное сопротивление в сочетании с обычной для Сун Цы разгульной и легкомысленной манерой выглядело бы скорее как «хочу, не хочу», «сопротивляюсь, но не всерьёз». И оправдаться у него не было ни малейшего шанса. Это была охота, а он добыча, которая из-за своих ограничений была обречена на поражение. Чужие прикосновения были не пробой, а уверенностью. Странный, незнакомый жар поднимался откуда-то из глубины всё выше. Шэнь Тин резко вздрогнул. Вынужденно полулёжа в объятиях Чу Хуайнаня, он застыл, как рыба, выброшенная на берег и высушенная солнцем. А Чу Хуайнань охотно становился той самой водой, чтобы осуществить эту радость рыбы и воды*2. Чу Хуайнань, который во всём превосходил других, в этом деле тоже обладал мастерством выше среднего. Но, к несчастью, Шэнь Тин, безнадёжно туповатый и непроницаемый в эмоциональных вопросах, к тому же не имеющий ни малейшего желания сравнивать, просто не мог этого оценить. Ловкие пальцы заставили его содрогнуться так сильно, будто дрожь исходила из самой души. И он, окончательно потерявший опору, ощутил, словно его ограбили до последней копейки. Не в силах это вынести, юноша лишь отвернулся, плотно сжав губы. Но Чу Хуайнань и не думал останавливаться. Он даже самодовольно показал ему ладонь, как чашу, в которой лежала его добыча. — Было приятно? — спросил он, заведомо зная ответ. Шэнь Тин зарделся до кончиков ушей и просто не знал, куда деться. Этот человек с обольстительными глазами, сияющими весенней страстью, и с нарочито протяжной интонацией заставил его, вынужденно терпевшего эту ласку, почти задохнуться от стыда. Всё происходящее казалось невероятным, как дурной сон. Шэнь Тин, с его феноменальной способностью адаптироваться, пришёл в себя через десять секунд, оправившись от острого ощущения чужого прикосновения. Он вывернулся из объятий, быстро поправил одежду, вытянул руку и резко нажал на выключатель. В одно мгновение палата наполнилась ярким белым светом. Развеять ночь и её искушения порой может лишь один щелчок выключателя. Но его движение, направленное лишь на то, чтобы включить свет, в глазах Чу Хуайнаня выглядело как бегство. Шэнь Тин изо всех сил пытался сохранить внешнее спокойствие, делая вид, что ничего не случилось, будто всё произошедшее было лишь ночным наваждением. Чу Хуайнань медленно, обстоятельно привёл себя в порядок, вытирая следы салфеткой. Его невозмутимость, его вид «как ни в чём не бывало» заставили Шэнь Тина невольно заподозрить, что тот, кто только что под покровом ночи творил беззаконие и тайно наслаждался любовным приключением, был всего лишь иллюзией, плодом его воображения. Шэнь Тин онемел от чрезмерной невозмутимости Чу Хуайнаня, не понимая, что можно сказать в такой ситуации. Переглядываясь с ним почти полминуты, он наконец вспомнил, что должен играть роль Сун Цы. Скрепя сердце, он выдавил сухую похвалу: — Техника у тебя... неплохая. Чу Хуайнань терпеть не мог пустых комплиментов, но сейчас только рассмеялся от этой насквозь фальшивой похвалы. Наклонился и заключил в объятия этого «Сун Цы», у которого покраснели даже уши. К его удивлению, тот не сопротивлялся, позволил грубо схватить себя за запястья и прижать руки к изголовью кровати, полностью обездвижив. Чу Хуайнань сверху смотрел на него, скользя горячим, неумолимым взглядом властного хозяина, как император, обозревающий свою землю. И этот император вовсе не собирался останавливаться на том, что лишь чуть попробовал. Однако урожай ещё не созрел. Он облизал губы и мысленно пообещал себе: Подожди. Совсем чуть-чуть. Всё, каждая часть, каждый сантиметр рано или поздно станет только моим. Чем дольше ждёшь, тем слаще вкус обладания. Ничего не подозревающий о столь мрачных подсчётах юноша уже восстановил внешнее спокойствие. Он поднял голову и открыто, без тени смущения, взглянул прямо в глаза противнику, который, казалось, взял верх, и на его губах заиграла идеально сыгранная, наглая хулиганская усмешка. Чу Хуайнань долго смотрел на этого непроницаемого «Сун Цы». Теперь, при свете, всё было ясно, но понять истинные эмоции, скрытые в этих глазах, стало куда труднее. Какой же это коварный, не отпускающий сон, — подумал он. Письмо, которое он когда-то в юности написал своей будущей половинке, будто предназначалось именно этому яркому, непостижимому юноше. Быть всеобщим любимцем, купаться во внимании выглядит впечатляюще, но на самом деле это очень легко. Я презираю простые задачи. Мне нужно то, что по-настоящему испытывает меня. Например, любить тебя. И больше никого. Поддавшись этому простому, прямому желанию, он наклонился и легко поцеловал Шэнь Тина в покрасневшую щёку: — Ты мне льстишь. Сделав столь безумную вещь с видом полного спокойствия, Чу Хуайнань не задержался в палате надолго. Он тщательно убрал все улики, даже бумажные салфетки сложил и забрал с собой. Уходя, он ещё раз напомнил больному хорошо отдыхать. А Шэнь Тин, увидев скрытую в его улыбке двусмысленность, окончательно лишился сна. Шэнь Тин, которому посчастливилось получить столь деликатное обслуживание от капиталиста, был полон тревожных мыслей, но сам Чу Хуайнань, проделавший эту работу, был необычайно доволен. Хотя всё произошло под влиянием момента, он получил гораздо больше, чем ожидал. В его кармане сейчас лежал образец, куда надёжнее всех волос, оставшихся в гостевой спальне. И что уж говорить, добывать его было куда интереснее, чем собирать волоски по комнате. Сноски: *1. В китайском языке существует устойчивое выражение «小鹿乱撞» (сяолу луань чжуан) — «оленёнок бешено колотится», которое является аналогом русского «бабочки в животе» или «сердце выпрыгивает из груди». Автор обыгрывает эту идиому: в груди у героя «живёт» гордый оленёнок, который лишь раз в жизни позволяет себе биться бездумно. В данном переводе сохранён этот образ, чтобы передать трепетное и неожиданное для самого героя чувство. *2. «鱼水之欢» («радость рыбы и воды») — классический китайский эвфемизм, обозначающий супружескую близость, секс. *** Перевод Slave_of_Desire редакция команды Golden Chrysanthemum