Безупречный вариант

Кабинет Кейтлин Кираманн в здании Совета был образцом порядка, который граничил с одержимостью. Папки стояли строго вертикально, ручки в стакане — остриями вниз, даже книги в старом книжном шкафу стояли ровно по линейке и возрастанию года издания. Здесь пахло дорогим воском для полировки мебели и свежеобжаренным кофе, который остыл три часа назад, так и не допитый. Кейтлин сидела за столом, склонившись над документами, и её перо скользило по бумаге с той неестественной плавностью, словно она наносит мелкие ювелирные штрихи на картину. Снаружи, за высокими окнами, Пилтовер старался жить своей обычной жизнью — дирижабли плыли по золотистому небу, внизу сновали экипажи, где-то вдалеке слышалась музыка. Но здесь, в кабинете, время застыло. Она снова перечитала параграф о распределении медицинских ресурсов для Зауна. Семнадцатый раз за сегодня. Цифры плыли, слова теряли смысл, но Кейтлин заставляла себя вглядываться в каждую строку, потому что если она остановится, если позволит себе хотя бы на минуту отвлечься — она начнёт думать. Вай очнулась. Вай не помнит. Она машинально коснулась кольца на пальце, проверяя, на месте ли. Сапфир был холодным. Кейтлин сжала его, словно пытаясь передать тепло через металл и камень. Она боялась. Боялась так, как не боялась даже тогда, стоя на коленях на краю пропасти, сжимая обожжённую руку Вай и чувствуя, как та соскальзывает вниз, в дым, в огонь, в ничто. Тогда был страх потери, страх смерти — ясный, острый, понятный, знакомый до боли внутри. Теперь был другой страх — тягучий и липкий, как смола. Страх, что Вай никогда не вспомнит её, или вспомнит, но как чужую. Как фикцию. Политический проект, авантюру, от которого можно отказаться, когда боль утихнет. Кейтлин отложила ручку и потёрла переносицу. Левый глаз ныл от усталости. Врач предупреждал, что осколок мог повредить нерв, и для частичного восстановления глаза нужна повторная операция. Тяжёлое ожидание в несколько месяцев. Повязку разрешили снимать вчера, но она всё равно носила её иногда, когда боль становилась невыносимой. Так ей казалось, что глаз устаёт меньше. Казалось, что в ней ничего не изменилось, когда она смотрела на своё отражение. Сейчас Кейтлин была без повязки и отёкший красный глаз с бледно-мутным белком скрытый под чёлкой, казался ей самой уродливой меткой, жгучим напоминанием, что она не успела, не смогла, не спасла. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Кейтлин ровно, автоматически поправляя чёлку с левой стороны. Виктор вошёл с папкой в руках, опираясь на трость. Он выглядел лучше, чем неделю назад — лицо приобрело нормальный цвет, хромота стала менее выраженной. — Ты не спишь, — сказал он вместо приветствия, закрывая за собой дверь. — Сплю, — ответила Кейтлин, и уголок её губ дёрнулся в подобии улыбки. — Иногда. В перерывах между отчётами. — Полчаса назад ты исправила в седьмом параграфе запятую на точку с запятой, — Виктор опустился в кресло напротив, аккуратно поставив трость у подлокотника. — Это был шестой вариант. Документ, к слову, уже подписан и ушёл в юридический отдел три часа назад. Кейтлин замерла. — Ты сейчас работаешь с черновиком, — добавил Виктор, и в его голосе мелькнула тень усталости. — Который уже не имеет силы. Она посмотрела на бумаги перед собой, потом перевела взгляд на Виктора. В её единственном глазу промелькнуло что-то — раздражение, стыд, благодарность — всё вместе, перемешанное в комок, который невозможно распутать. — Я просто хочу, чтобы всё было правильно, — сказала она тихо. — Всё правильно, — Виктор вынул из папки стопку листов и положил перед ней. — Это финальная версия программы помощи Зауну. Подписанная, заверенная, готовая к исполнению. Юристы закончили сегодня, я забрал бумаги только что и принёс, чтобы ты просмотрела перед завтрашним голосованием. На сегодня работа закончилась — сказал Виктор, бросая взгляд на тикающие в углу кабинета старые часы. Кейтлин взяла документы. Руки почти перестали дрожать — она давно научилась контролировать этот симптом. Пальцы пробежали по первым страницам, вчитываясь в знакомые формулировки: «Обеспечение доступа к чистой воде в трёх промышленных секторах», «Реконструкция вентиляционной системы уровня «Ярус-7», «Медицинские пункты первого доступа». — Медицинские пункты, — прочитала она вслух. — Ты настоял на этом. — Без медицинской помощи любая экономическая программа превращается в отсроченную казнь, — сказал Виктор, и в его голосе зазвучала та жёсткость, которую Кейтлин так ценила в нём. — Я переговорил с доктором Аккерман из госпиталя Святого Мартина в Зауне. Она согласна возглавить программу, если мы обеспечим финансирование и защиту персонала. Это всё, что мы пока можем обеспечить. Проще построить маленькие пункты, чем возводить здание больницы с нуля. — Защиту? От кого? Заун не будет вставлять себе же палки в колёса. — В Зауне не любят чужаков с благотворительными миссиями. Слишком много было «помощников», которые потом оказывались информаторами или торговцами мерцанием. Нужны гарантии, что даже здешние медики будут в безопасности. Кейтлин кивнула, делая пометку на полях. — Добавь пункт о патрулях миротворцев на маршрутах следования медицинских бригад. И убери слово «чужаков» из официальной формулировки — назови их «специалистами по межсекторному взаимодействию». Виктор усмехнулся. — Ты становишься настоящим политиком. — Комплимент или оскорбление? — Наблюдение, — он взял другой документ из папки. — Теперь по финансированию. Казначейство выделило треть запрошенной суммы. Остальное ты хотела покрыть за счёт средств из фонда Кираманн. Кейтлин подняла голову. —Мать не против, тем более после того, что случилось, ей не хочется сейчас вмешиваться в мои дела. Бумаги уже согласованы, я заеду за ними позже. Главное, нам удалось сохранить финансирование миротворческого корпуса? — спросила Кейт. — На удивление, да — Виктор поправил очки. — Они считают, что после смерти Силко угроза со стороны Зауна снизилась, и можно перебросить ресурсы на восстановление безопасности и обучение новобранцев. Кажется, кхм, генерал Уайт пытается привлечь молодых ребят на сокращённую программу подготовки. — Генерал Уайт? Когда его повысили в звании? — Буквально вчера, — уточнил Виктор, листая свой планшет. — После гибели Ллойда...сама понимаешь, нужен был кто-то, кто не даст Корпусу развалиться. К слову, вакансия Капитана официально свободна. — Уверена, он справится, — Кейтлин откинулась на спинку кресла. — Спасибо за хорошую новость, Виктор. Если бы мы сократили миротворцев, в Совете это расценили бы, как ослабление обороны города. — Именно, — Виктор посмотрел на неё с уважением. — Ещё одна хорошая новость в том, что я смог подготовить запасной вариант. Представители торговых гильдий и советница Айвери готовы инвестировать в программу в обмен на преференции при строительстве новых вентиляционных систем. Эксклюзивный контракт на десять лет. — Идея хорошая, но только, как запасной вариант. Я не готова отдать монополию на воздух в Зауне частным корпорациям, — В перспективе, я предлагаю дать им воздух сейчас, а потом разбираться с монополиями, — спокойно ответил Виктор. — Люди умирают от смога, Кейтлин. Не завтра. Не через месяц. Сейчас. Прямо в эту минуту. Вентиляционная система Зауна разрушена на семьдесят процентов, и у нас нет времени на идеальные решения. Кейтлин сжала губы. Она знала, что он прав. Но часть её, та, что всё ещё помнила отца, говорившего о чести и долге, сопротивлялась. — Я хочу видеть полный текст договора с гильдиями, — сказала она наконец. — И добавь пункт о возможности пересмотра условий через два года. — Сделаю. Они работали молча, сверяя цифры, правя формулировки, находя компромиссы между тем, что было правильно, и тем, что было возможно. Кейтлин чувствовала, как усталость растворяется, уступая место знакомому, почти забытому ощущению контроля. Она не могла контролировать память Вай, не могла вернуть Паудер из мёртвых, не могла стереть из своего сознания образ Силко, утягивающего девочку в бездну. Но эти бумаги — они были её территорией. Здесь она знала каждое слово, каждую цифру, каждую запятую. Здесь она могла победить. Стук в дверь оторвал её от этого чувства. Дверь открылась, и на пороге появилась секретарша — молодая невысокая женщина с бледным лицом, короткой светлой стрижкой и зелёными глазами. — Советник Кираманн, — голос секретарши дрожал. — К вам… к вам посетитель. Из Службы внутренней безопасности. Говорит, что вопрос срочный и не терпит отлагательств. Кейтлин и Виктор переглянулись. — Имя? — спросил Виктор. — Агент Грей. Кейтлин почувствовала, как внутри что-то сжалось. Служба внутренней безопасности не имела прямого доступа к членам Совета без специального разрешения. То, что агент пришёл лично, без предупреждения, без протоколов, означало только одно: у них было что-то, что они считали серьёзным после вчерашнего жёсткого допроса. Или они хотели, чтобы Кейтлин думала, что у них это есть. — Пусть войдёт, — сказала она, и её голос стал таким же холодным, как мраморный пол в приёмной. Агент Грей вошёл в кабинет так, как входят в чужой дом без приглашения — уверенно, с чувством права, которое не нуждается в подтверждении. Он был высок, худощав, с лицом, изрезанным глубокими морщинами у рта, и коротко стриженными седеющими волосами. На левом виске — тонкий шрам, похожий на след от скальпеля. Костюм сидел на нём безупречно, но Кейтлин заметила, что манжеты рубашки слегка потёрты, а ботинки начищены до такого блеска, который бывает у людей, которым больше нечем гордиться. — Советник Кираманн, — он кивнул, не протягивая руки. — Благодарю, что нашли время. — Вы не оставили мне выбора, — Кейтлин осталась сидеть, не предлагая ему сесть. Маленькая, но важная деталь. — Чем могу помочь? Грей медленно обвёл взглядом кабинет, задержавшись на разложенных документах, потом перевёл глаза на Виктора. — Разговор конфиденциальный. — Виктор останется, — Кейтлин сложила руки перед собой. — Вопросы? Грей помедлил, оценивая обстановку, потом достал из внутреннего кармана пиджака прозрачный пакет. Внутри что-то блестело — Кейтлин не сразу поняла, что именно, а когда поняла, внутри неё всё похолодело. — Узнаёте? — спросил Грей, положив пакет на стол. В пакете был её пропуск уровня «Альфа». Тот самый, который украла Нолин во время погрома в доме. Тот самый, который использовали, чтобы попасть в здание Совета в день теракта и который ещё вчера не значился найденным в последнем отчёте по спасательной работе на месте взрыва. — Мой пропуск, — сказала Кейтлин ровно. — Украден во время нападения на мой дом. — Мы уже знаем, — Грей не сводил с неё глаз. — Его нашли на месте взрыва. Вместе с биометрическим чипом доступа к системам безопасности Ратуши, который использовали, чтобы отключить сигнализацию и пройти по техническим помещениям в день, когда предполагаемо, будучи погибшая Капитан Нолин проникла в здание. Есть свидетель, который подтверждает, что в то утро она была в Ратуше за пару часов до начала торжества. В комнате повисла тишина. Кейтлин чувствовала, как Виктор замер рядом, как воздух стал плотным и тяжёлым. — И? — спросила она. — И я хочу понять, — Грей наклонился, опираясь руками о край стола, — как личные документы члена Совета оказались в руках террористов. Случайность? Ваши личные мотивы? Или, другая причина? Кейтлин медленно выпрямилась. Она чувствовала, как внутри неё поднимается холодная волна — та самая, которая всегда приходила на смену страху. Она включала её в переговорах с оппозицией, в спорах с генералами, в те минуты, когда нужно было смотреть в лицо тем, кто хотел её уничтожить. — Агент Грей, — сказала она, и её голос стал мягким, почти ласковым, — я понимаю, что вы выполняете свою работу, но позвольте прояснить несколько моментов. Во-первых, о пропаже моих документов было официально заявлено в день нападения на мой дом. Протокол № 78-К, подписанный покойным генералом Ллойдом, находится в архиве, доступ к которому по запросу Вы, при желании, сможете получить у генерала Уайта. Во-вторых, я не имею технического образования и не обладаю навыками, необходимыми для отключения систем безопасности Ратуши и уж тем более навыками установки взрывных снарядов. В-третьих, — она сделала паузу, — если у вас есть доказательства моей причастности к теракту и тесной, возможно, личной неравнодушной заинтересованности к погибшему капитану Нолин, на основании чего сделаны выводы о том, что я как-то потворствовала её незаконным действиям, вы должны предъявить их Совету по запросу. Если доказательств нет, то ваш визит — это нарушение протокола и злоупотребление служебным положением. Грей не моргнул, не один мускул на его лице не изменился. — Я задал простой вопрос, советник. — А я дала простой ответ, — Кейтлин встала, давая понять, что аудиенция окончена. — Мои документы были украдены. Я не имею отношения к их использованию. Всё, что выходит за рамки этого факта, требует доказательств, которых у вас нет. Грей медленно выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то — раздражение? Уважение? Кейтлин не могла разобрать. — У нас есть показания свидетелей, — сказал он тихо. — Люди видели вас в Зауне в дни, предшествовавшие теракту. Видели вас с женщиной по имени Вай. Видели, как вы встречались с бывшими людьми Силко. —Лично я не встречалась ни с кем, кто работал на Силко. Я проводила независимое расследование, которое не касается того, что случилось — ответила Кейтлин, не меняя тона. — Это не секрет. У Сенатора Кираманн, есть полный отчёт об инициированных мной рейдах и рапорты должностных лиц, отвечающих за ход расследования. — Отчёт, который вы написали сами и предоставили уже после произошедшего. — Отчёт, который подтверждён независимыми источниками, включая записи камер наблюдения и показания офицеров миротворческого корпуса, в том числе и самого тогда ещё — сержанта Уайта. Грей сделал шаг назад, но не к двери — к окну. Его взгляд упал на стопку документов программы помощи Зауну. — И вы считаете, что это правильное время, — сказал он, кивая на бумаги, — чтобы открывать ворота для тех, кто убил сотни людей? Сейчас, когда тела ещё не остыли? Кейтлин почувствовала, как в груди закипает гнев и терпение подходит к концу, но Виктор опередил её. — Агент Грей, — голос Виктора был тихим, но в нём звучал металл, — вы находитесь в кабинете члена Совета. Советник Кираманн имеет дипломатическую неприкосновенность, и любые вопросы, которые вы хотите ей задать, должны быть оформлены в письменном виде и переданы через юридический отдел Совета. Ваше присутствие здесь без предварительного согласования — это нарушение как минимум трёх пунктов устава Службы безопасности. Если вы не покинете кабинет в течение тридцати секунд, я буду вынужден сообщить о вашем поведении Главе Совета и вашему непосредственному начальнику. Грей посмотрел на Виктора, потом перевёл взгляд на Кейтлин. На секунду ей показалось, что он скажет что-то ещё, но агент лишь усмехнулся — сухо, без веселья. — Расследование не окончено, советник Кираманн— сказал он, направляясь к двери. — Я найду виновных. С вашей помощью или без неё. Дверь тихо закрылась. Кейтлин стояла, чувствуя, как от нетерпения и стресса снова дрожат её руки. Она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Сволочь, — выдохнула она. — Ты держалась хорошо, — Виктор подошёл к ней, положил руку на плечо. — Он блефовал. Если бы у него было что-то реальное, он не пришёл бы сам. — Я знаю, — Кейтлин закрыла глаз, пытаясь унять дрожь. — Но он будет копать. И он найдёт… всё. — Всё — это что? — нахмурился Виктор. Она открыла глаза, посмотрела на него. — Мои встречи с Вай. Мои разговоры с людьми из Зауна. Мои… — она запнулась. — Мои отношения. — Твои отношения не имеют значения для расследования теракта. — Без доказательств и улик - нет. Но всё усложняется тем, что Паудер была в этом всём, а она сестра Вай! Моей фиктивной невесты, если ты забыл! Это можно притянуть за уши и обыграть как угодно. Они имеют значение для тех, кто хочет дискредитировать программу помощи, — Кейтлин рухнула обратно в кресло, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Представь, что скажут газеты: «Сенатор Кираманн спит с террористкой» или «Любовница убийцы продвигает закон о помощи Зауну». — Вай не террористка. — Я знаю. Ты знаешь. Но Грей? — она покачала головой. — Мне нужно знать о нём всё. Каждый пункт его послужного списка, каждое дело, которое он вёл, каждую связь. Он не просто так пришёл. Кто-то его послал. Виктор кивнул, делая мысленную пометку. — Я узнаю. У меня есть знакомые в службе безопасности. — И ещё, — Кейтлин подняла на него взгляд. — Вай. Когда её выписывают? Виктор замялся, и это заставило Кейтлин напрячься. — Завтра, — сказал он наконец. — Но… — Что «но»? — Завтра у тебя финальное подписание документов по программе помощи. Утром. Потом встреча с представителями гильдий. И ещё, твоя мать ждёт, когда ты заедешь к ней. Завтра. Разговор о назначении в Сенаторы. И Вай говорила мне, что её заберёт Вандер. Привезёт в особняк, сам. Кейтлин помолчала, переваривая информацию. — Её отец? Ты уверен, что он привезёт её? Думаю, после того, как я запретила ему навещать Вай в палате, он обо мне не лучшего мнения — сказала Кейтлин почти шёпотом. — Я знаю его. Он привезёт Вай к тебе. Сообщу тебе сразу, как только они уедут из больницы — Виктор положил на плечо Кейтлин свою худую руку и осторожно сжал. Внутри было чувство, что Кейтлин еле держится, чтобы не развалиться, не лечь прямо здесь в кабинете от всего, что каждый день обрушивается на её похудевшие плечи. Кейтлин коротко кивнула, потирая лицо руками. — Спасибо, Виктор. Ты снова меня спасаешь. Что касается назначения в сенаторы, — повторила она. — Медарда сказала мне об этом в больнице. Странно, что мать не сказала об этом, когда я приезжала. Ни в один из моих заботливых визитов «дочери к болеющей матери » за всю неделю. — Кажется Мел испортила сюрприз, — голос Виктора стал мягче. — Или, скорее, ультиматум. Кассандра Кираманн не привыкла спрашивать разрешения, возможно, поэтому не стала снова обсуждать то, что уже итак ясно. Кейтлин усмехнулась — горько, безрадостно. — Сенатор Кираманн...не этого я добивалась все эти годы. — Ты добилась власти, — поправил Виктор. — Власти, которая тебе понадобится, чтобы защищать программу. Чтобы защищать Вай. Чтобы противостоять таким, как Грей. — И сколько это продлится? Сенаторство? — Твоя мать сказала, два месяца. Испытательный срок. — Два месяца, — Кейтлин провела рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами натягивается кожа. — Два месяца я буду играть в высшую политику, подписывать бумаги, улыбаться тем, кто плевал на Заун, пока Вай будет сидеть в моём доме и не понимать, кто я такая. Не этого я хотела, когда вступила в политическую гонку. В комнате повисла тишина. Виктор не знал, что сказать, впервые за долгое время. — Ты справишься, — сказал он наконец. — Ты всегда справлялась. Кейтлин подняла на него глаза — здоровый и левый с повязкой. Уставшие и красные от напряжения, что Виктору стало не по себе. — А если нет? — спросила она. — Если Вай не вспомнит? Если она посмотрит на меня и увидит только политика, который использовал её? — Она не такая, — Виктор покачал головой. — Я видел вас вместе. То, что между вами было — это не игра. Это не могло быть игрой. — Но она не помнит. — Она почувствует, — Виктор взял её за руку, сжал пальцы. — Дай ей время. И дай время себе. Кейтлин долго молчала, глядя в окно, на золотистые купола Пилтовера, на дирижабли, плывущие по вечернему небу. — Ладно, — сказала она наконец. — Завтра всё по плану. Документы, гильдии, разговор с матерью. Вечером, надеюсь, удастся поговорить с Вай...— Она повернулась к Виктору, и в её глазу появился знакомый стальной блеск. — Но Грея не оставляй. Мне нужно знать, кто за ним стоит. — Уже работаю. Она кивнула, возвращаясь к документам. *** Комната Сейло находилась в самом конце коридора борделя «Лунный свет» — месте, которое знало больше тайн, чем все архивы Пилтовера вместе взятые. Когда-то, до взрыва, Сейло был одним из самых влиятельных людей в Зауне, тенью Силко, его правой рукой, человеком, который знал, где лежат все кости. Теперь он сидел в инвалидном кресле у окна, глядя на мокрые улицы Верхнего города, и перебирал чётки, которые держал в руке с такой силой, будто они могли вернуть ему ноги. Комната была странной — смесью роскоши и упадка. Стены, обитые тёмно-бордовым бархатом, потёртым на сгибах; хрустальная люстра, в которой не горела половина ламп; старинный письменный стол из красного дерева, заваленный картами Зауна, и пустыми ампулами из-под мерцания. В углу — огромная кровать под балдахином, на которой сейчас полулежали две девушки в кружевных пеньюарах, лениво перебирая виноград из хрустальной вазы. Сейло не смотрел на них. Его взгляд был устремлён в окно, где огни Пилтовера отражались в лужах, расплываясь в цветные пятна. — Ещё вина, господин Сейло? — спросила одна из девушек, та, что с рыжими волосами, рассыпавшимися по подушке. — Уйдите — ответил Сейло, не оборачиваясь. Девушки переглянулись и бесшумно выскользнули из комнаты, прихватив вазу с фруктами. Они знали этот тон — тон, который означал, что сейчас здесь будет решаться что-то важное. В борделе «Лунный свет» такие вещи не обсуждают вслух. Сейло остался один. Он смотрел на свои руки — на правой не хватало двух пальцев, кожа была стянута шрамами, под которыми угадывались сломанные кости. Взрыв сделал с ним то, что не смог сделать никто из врагов: превратил в калеку. Ноги не слушались, правая рука действовала едва наполовину, в груди что-то хрипело при каждом вдохе. Но голова — голова работала лучше, чем когда-либо. Доктор Ревек вошёл без стука, как человек, который не привык ждать у порога. Он был высок — настолько высок, что его лысая голова почти доставала до люстры на потолке. Плащ, когда-то черный, теперь был цвета старой кости, с пятнами, которые Сейло предпочёл не рассматривать. Лицо доктора напоминало маску — морщинистое, сухое, с глазами, которые смотрели на мир как на лабораторный образец. — Сейло, — голос Ревека был похож на шорох сухих листьев. — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал. — Я выгляжу, как кусок дерьма, — Сейло повернул кресло лицом к доктору. — И ты это знаешь. Так зачем пришёл? Ревек улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой. Кривые жёлтые зубы, сухие губы, которые почти не растягивались. — По делу. Я слышал, твои идут неважно. Силко мёртв, конкуренты делят его империю, а ты сидишь здесь, в этом… — он оглядел комнату с лёгким презрением, — заведении, и смотришь, как твоя власть тает в утреннем тумане. — У меня есть крыша над головой и люди, которые меня не убьют хотя бы до утра, — Сейло сжал чётки сильнее. — Это больше, чем у большинства. — Но меньше, чем ты заслуживаешь. Сейло помолчал, изучая лицо Ревека. Он знал этого человека — знал, что под видом старого безумного учёного скрывается одна из самых опасных сущностей Зауна. Доктор не гнался за властью, не жаждал богатства. Ему нужно было что-то другое — лаборатория, где можно ставить опыты без оглядки на мораль, и отсутствие тех, кто мог бы ему помешать. — Говори прямо, — сказал Сейло. — Я слишком устал и слишком изломан, чтобы играть в кошки-мышки. Ревек подошёл к окну, встал рядом с креслом Сейло, и оба уставились на огни Пилтовера. — В Совете стала маячить знакомая тебе фигура, — начал доктор. — Молодая, амбициозная, с репутацией неподкупной идиотки. Кейтлин Кираманн. Она продвигает программу помощи Зауну. Говорит о справедливости, о равенстве, о том, что мы — люди Нижнего города заслуживаем лучшей доли. — И ты хочешь её убить? — Убить? — Ревек рассмеялся — сухо, коротко. — Нет. Убить — это слишком просто. Слишком громко. Посмотри на Силко — он хотел войны, открытого противостояния, и что получил? Смерть. Забвение. Его империя рухнула за одну ночь. — Тогда что? — Я хочу её контролировать, — Ревек повернулся к Сейло, и в его глазах вспыхнул огонь — не тот, что у безумцев, а холодный, расчётливый огонь одержимости. — Я хочу, чтобы она была моей куклой в Совете. Моими руками в Верхнем городе. Чтобы каждый её закон, каждое решение, каждый шаг служили моим целям. Сейло медленно покачал головой. — Ты сошёл с ума. Кираманн не из тех, кем можно управлять. — Каждым можно управлять, — голос Ревека стал тише, почти ласковым. — Нужно только найти правильный рычаг. У неё есть слабое место. — Её невеста Вай — сказал без сомнений Сейло. — Именно. Девушка из Зауна, которая ничего не помнит, ничего не знает, но при этом является для Кейтлин Кираманн смыслом жизни. Если я смогу контролировать Вай — я смогу контролировать Кейтлин. А если я смогу контролировать Кейтлин — я смогу контролировать Совет. Сейло усмехнулся. — И ты хочешь, чтобы я помог тебе в этом? Чтобы я, бывший заместитель Силко, работал на сумасшедшего доктора, который ставит опыты на людях? — Я хочу, чтобы ты был моим партнёром, — Ревек достал из кармана халата маленький стеклянный флакон с фиолетовой жидкостью. — У меня есть то, чего никогда не было у Силко. Не просто наркотик, а нечто большее. Чистый, концентрированный препарат, который может сделать человека сильнее, быстрее, почти неуязвимым. Я уже испытал его на одном субъекте — результат превзошёл ожидания. Он поставил флакон на стол, рядом с картами Зауна. — Представь, Сейло. Твои люди, моя формула. Беспрепятственная торговля через Заун и Пилтовер. Никакой конкуренции, никаких пошлин, никаких границ. Ты будешь не просто бароном — ты будешь королём. Сейло смотрел на флакон, в котором мерцала фиолетовая жидкость. В ней было что-то гипнотическое — этот цвет напоминал ему о старых временах, о днях, когда он был силён, когда мог перешагнуть через любого, кто вставал на пути. — А если я откажусь? — спросил он. — Ты не откажешься, — Ревек улыбнулся. — Потому что у тебя нет выбора. Сейчас ты — ничто. Калека в коляске, которого забыли даже те, кому он помогал. Моё предложение — это единственный шанс вернуться в игру. Единственный шанс отомстить тем, кто сделал это с тобой. Ревек кивнул на изуродованные руки Сейло, на его неподвижные ноги. — Взрыв, который тебя искалечил, организовали не Силко и не Паудер. Они были просто исполнителями. Настоящие виновники сидят там, — он указал на окно, на огни Пилтовера, — и пьют шампанское, пока ты гниёшь здесь. Сейло сжал челюсти. Он знал, что Ревек прав — знал это всё время, но не позволял себе думать. Слишком больно. Слишком тяжело. — И что ты хочешь от меня? — спросил он, и в его голосе прозвучало то, что Ревек ждал — готовность. — Твои связи в Зауне. Твои связи в Совете. Твои люди, которые всё ещё помнят тебя. Твоё знание того, как работает контрабанда, где слабые места, куда нужно нажать, чтобы вся система рухнула. — Ревек сел на край стола, его длинные пальцы барабанили по столешнице. — А взамен я дам тебе то, чего не дал бы никто другой. — И что же? — Тебе нужно подумать о будущем, Сейло. Не только о мести, но и о том, что будет после. Кто может убедить Совет лучше остальных? Кто поведёт Заун, когда эти выскочки из Совета начнут делить наши земли? Сейло усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты говоришь так, будто я уже согласился. — Ты согласишься. — Ревек поправил халат. — У тебя есть три дня на размышления, но я советую не затягивать. Пока Кираманн не окрепла в Совете, её легче взять под контроль. Каждый день, который мы теряем, уменьшает наши шансы. Он направился к двери, но на пороге остановился. — И ещё, Сейло. Тот субъект, на котором я испытывал формулу... — он обернулся, и его лицо осветила странная, почти детская улыбка. — Это была Капитан Нолин. Помнишь её? Та, что помогла подорвать Ратушу. Она теперь моя. Полностью. Тело, разум, душа — всё под контролем. И она ждёт не дождётся, когда сможет «побеседовать» с дочкой своего бывшего командира. Дверь закрылась. Сейло остался один, глядя на флакон с фиолетовой жидкостью. Его изуродованная рука медленно потянулась к нему, но в последний момент он отдёрнул пальцы, будто боялся обжечься. — Что ж, — прошептал он в пустоту. — Похоже, игры начинаются заново. *** Фамильный особняк Кираманн стоял на вершине холма, глядя на город с высоты, которая была не просто географической. Это была высота положения, статуса, тысячи лет власти, вросшей в камень. Кейтлин подъехала к воротам в полдень, когда солнце стояло в зените, и свет падал на фасад так, что каждая деталь казалась выверенной, безупречной, как на старых гравюрах. Она не была здесь несколько дней. Приехала сразу из больницы сюда, потому что Кассандру выписали из реанимации, а точнее мать настояла сама и когда Кассандра впервые за долгое время обняла дочь в прихожей дома — в этом объятии было столько силы и боли, что Кейтлин едва не сломалась. Тогда, после взрыва, после того как она отдала Вай в руки врачей, после того как пережила операцию она приехала сюда, в этот дом, и просидела в гостиной до утра, глядя на портрет отца. Кассандра не спрашивала её ни о чём. Просто сидела рядом, держала за руку, и впервые в жизни Кейтлин поняла, что её мать — тоже человек. Тоже может бояться. Тоже может терять. Теперь Кейтлин стояла перед массивными дубовыми дверями, и страх вернулся — другой, более приземлённый, но от этого не менее острый. Дворецкий открыл дверь до того, как она успела постучать. Старый, вышколенный, он знал своё дело лучше, чем любой политик — свои референдумы. Его лицо оставалось бесстрастным, но Кейтлин заметила, как он задержал взгляд на её повязке, на шраме, который выходил из-под чёлки. Доли секунды, не больше. Но она заметила. — Добрый день, советник. Госпожа Кассандра ждёт вас в малой гостиной. — Спасибо, Эдвард. Она прошла в холл, и привычный интерьер ударил по глазам своей неизменной, почти вызывающей красотой. Мраморный пол, натёртый до зеркального блеска; хрустальные люстры, которые ловили солнечный свет и дробили его на тысячи радужных осколков; старинные гобелены, вышитые руками предков — всё это было здесь всегда. Но сейчас Кейтлин смотрела на это иначе. Она видела не роскошь, а клетку. Красивую, дорогую, но клетку. Её взгляд упал на портрет отца в парадном мундире. Тобиас Кираманн смотрел на неё с полотна спокойным, немного усталым взглядом. Когда-то Кейтлин думала, что он просто устал от политики. Теперь она знала — он устал от войны. От той войны, которая унесла его жизнь в Зауне, в той самой операции, где погибла вся его команда. — Ты похожа на него, — голос матери раздался из-за спины, и Кейтлин вздрогнула. Кассандра Кираманн стояла в дверях малой гостиной, опираясь на костыль. Ещё пару дней назад она передвигалась по дому с трудом, теперь — чуть лучше, но каждый шаг давался ей с видимым усилием. Её волосы, всегда безупречно уложенные, теперь были собраны в простой пучок, на лице — глубокая усталость, которую не могли скрыть ни дорогая косметика, ни выдержка аристократки. Но глаза — глаза оставались теми же: острыми, цепкими, всё видящими. — Мама, — Кейтлин шагнула к ней, помогая пройти в гостиную. — Ты должна была предупредить, я бы приехала раньше. — Я не нуждаюсь в сиделке, — Кассандра убрала её руку, но сделала это мягко, почти ласково. — Я нуждаюсь в дочери, которая приезжает не потому, что должна, а потому, что хочет. Укол был точным и безболезненным — Кейтлин даже не сразу его почувствовала. — Я хотела приехать, — сказала она, помогая матери опуститься в кресло. — Но программа помощи, подготовка документов, Вай... — Я знаю, — Кассандра жестом указала ей сесть напротив. — Я слежу за твоими делами, Кейтлин. Может быть, лучше, чем ты сама. Малая гостиная была любимым местом Кассандры. Здесь всё дышало историей — старинные часы с боем, которые помнили ещё её деда; коллекция фарфора, привезённая из путешествий; камин, в котором сейчас горел огонь, хотя на улице было тепло. Кейтлин помнила каждую вещь, каждую деталь — они были частью её детства, её юности, её жизни. Но сейчас, сидя в мягком кресле с высокой спинкой, она чувствовала себя чужой. Как будто всё это великолепие, вся эта утончённая красота существовали отдельно от неё, в мире, который она покинула. — Ты не пьёшь чай, — заметила Кассандра, кивнув на сервиз, который уже стоял на столике. — Не хочется. — Ты не хочешь многого в последнее время. Есть, спать, разговаривать. — Кассандра взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. — Врач сказал, что если ты не начнёшь нормально питаться, восстановление зрения будет идти медленнее. — У меня нет времени на восстановление. — У тебя нет права им пренебрегать — жёстко произнесла Кассандра. Мать и дочь смотрели друг на друга — две женщины, которые умели разговаривать взглядами лучше, чем словами. Кейтлин видела в глазах матери беспокойство, гнев, гордость и что-то ещё — то, что она не могла разобрать, но чувствовала всем существом. — Зачем ты позвала меня? — спросила Кейтлин, нарушая тишину. — О том, что ты хочешь посадить меня на своё место мне уже сообщила Медарда. Кассандра поставила чашку на стол. Движение было медленным, но в нём чувствовалась та самая властность, которую Кейтлин помнила с детства. — Помимо того, что я хотела увидеть тебя, — сказала уже мягче мать. — О твоём назначении в Сенаторы решение принято. Через неделю будет посвящение. Кейтлин замерла. — Как это — «решение принято»? Меня лично никто не спрашивал. — Разве ты не получала документы и письмо от моего секретаря?— голос Кассандры стал жёстче. — Ты не ответила на них ни разу, потому что была занята своими отчётами, своей программой и своей... — она сделала паузу, — девушкой из Зауна. — Её зовут Вай. — Я знаю, как её зовут, — Кассандра подалась вперёд, и Кейтлин увидела, как дрожит её рука, сжимающая подлокотник кресла. — Я знаю о ней всё. О том, как вы встретились, как вы жили вместе, как вы подписали тот дурацкий контракт о фиктивной помолвке. Я знаю, что она чуть не погибла, спасая людей. И я знаю, что ты любишь её так, как не любила никого в своей жизни. Кейтлин не нашлась, что ответить. — И именно поэтому, — продолжила Кассандра, — я сделала всё, чтобы ты стала Сенатором. — Ты...что? — Совет уже утвердил твою кандидатуру. Не без моей помощи, — в голосе Кассандры мелькнула гордость, но сразу же уступила место чему-то более мрачному. — Но это временное назначение. На два месяца. Испытательный срок. — Испытательный срок...как будто ты даёшь мне поиграть с любимой игрушкой — Кейтлин встала, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Мама, я не ребёнок, чтобы проходить испытательные сроки. Я отставной командер миротворческого корпуса и состою в Совете, как один из трёх, кто имеет приоритетное влияние... — Ты женщина, которую подозревают в соучастии в теракте, — перебила Кассандра, и её голос стал ледяным. — Ты слышишь меня, Кейтлин? Твои документы нашли на месте взрыва. Твоя невеста — уроженка Зауна, чью сестру считают террористкой. Ты месяц тайно следила за людьми Силко, проводила расследование, о котором никто не знал. У тебя есть враги, которые только и ждут, чтобы ты споткнулась. И если ты споткнёшься, они уничтожат не только тебя. Они уничтожат всё, ради чего ты работала. Всю программу помощи. Всех людей, которых ты пытаешься спасти. И твою Вай тоже. Кейтлин стояла, вцепившись в спинку кресла, чувствуя, как ногти впиваются в бархатную обивку. — И что ты предлагаешь? Отказаться от всего? Спрятаться здесь, в этом доме, и делать вид, что ничего не случилось?! — Я предлагаю тебе стать сильнее, — Кассандра тоже встала, опираясь на костыль. Её лицо было бледным, но глаза горели. — Сенатор Кираманн имеет власть, которой нет у командера миротворцев и у советника. Сенатор Кираманн может влиять на законы, на бюджет, на решения Совета. Сенатор Кираманн может защитить тех, кого любит. — Или уничтожить тех, кто встаёт на пути. — Иногда это одно и то же, — Кассандра посмотрела на дочь, и в её взгляде было что-то, чего Кейтлин никогда раньше не видела — уязвимость. — Твой отец верил, что можно быть честным и сильным одновременно. Он ошибся. И это стоило ему жизни. — Не смей, — голос Кейтлин дрогнул. — Не смей говорить о нём так. — Я говорю правду, — Кассандра наклонилась ближе, и Кейтлин увидела, как на глазах матери блестят слёзы. — Он погиб, потому что не хотел играть по правилам. Потому что думал, что его честность защитит его. Я не хочу потерять и тебя, Кейтлин. Не хочу смотреть, как тебя раздавят те, кто умнее, циничнее, беспринципнее. Поэтому я даю тебе два месяца. Два месяца, чтобы ты доказала, что можешь быть не только честной, но и сильной. Два месяца, чтобы ты научилась играть в эту грязную игру и не сломалась. Два месяца, пока я не встану на ноги. Ты должна помнить, что мой срок правления подходит к концу. А после взрыва...я уже не та, что раньше. Кейтлин смотрела на мать, на эту женщину, которая всю жизнь казалась ей холодной, расчётливой, далёкой. И только сейчас, глядя на проступающие слезы, на дрожащие руки, на костыль, который держал её вертикально, Кейтлин поняла, что мать всегда её защищала. Просто делала это так, как умела. — Два месяца, — повторила Кейтлин. — А потом? — А потом ты станешь тем, кем захочешь. Сенатором. Командером. Просто Кейтлин. Я не буду тебя удерживать. Но эти два месяца — ты будешь Сенатором Кираманн. Ты будешь ходить на заседания, подписывать бумаги, улыбаться тем, кто пьёт твою кровь. Ты будешь защищать свою программу, свою девушку и свою жизнь. Ты будешь защищать Пилтовер так, как не смогла я в своё время.. — сказала спокойно Кассандра с отблеском надежды в глазах. — Защищать?— Кейтлин усмехнулась, но в усмешке не было злости. — Ты просишь невозможного. Разве я защитила Пилтовер неделю назад? — Я прошу тебя быть дочерью Кираманн, — Кассандра взяла её за руку. — И мы не ошибаемся. Или, по крайней мере, не показываем этого. Просто делаем больше, чем нужно, чтобы было всё правильно. Они замерли на несколько секунд — мать и дочь, две женщины, которых разделяли годы, характеры, целые миры, но в этот момент соединило общее понимание: жизнь — это не выбор между честностью и силой. Это умение быть и тем, и другим, когда это нужно. — Я сделаю это, — сказала Кейтлин наконец. — Но не ради тебя. И не ради фамилии. — Я знаю, — Кассандра отпустила её руку. — Ради неё. Ради девочки из Зауна, которая смотрит на тебя и не помнит, кто ты. Кейтлин вздрогнула. — Ты не имеешь право осуждать меня за мой выбор, после всего, что произошло с отцом. Я стану сенатором ради Пилтовера и Зауна. Ради того, чтобы у нас было чистое небо над головой. Ради жизни здесь и внизу. И ради Вай. — Я знала, что ты разделяешь понятия чувств и долга. Когда-нибудь ты поймёшь, почему я поступала так, как поступала— Кассандра села откинулась на спинку кресла, устало прикрыла глаза. — Вай очнулась вчера. Память не восстановилась. Ты боишься, что она никогда не вспомнит, что между вами было. — Боюсь, — признание далось Кейтлин тяжелее, чем любой политический отчёт. — Я боюсь, что она посмотрит на меня и увидит только политика. Чужого человека, который использовал её. — Ты использовала её? — Нет. — Кейтлин покачала головой. — Но она этого не помнит. Кассандра долго молчала, глядя на огонь в камине. — Твой отец, — сказала она наконец, — когда мы поженились, я не любила его. Это был брак по расчёту, как и все в нашем кругу. Но он... он ждал. Каждый день, каждый месяц, каждый год. Он ждал, пока я пойму, что он чувствует. Пока я научусь чувствовать то же самое. — Она повернулась к Кейтлин. — Иногда любовь — это умение ждать. И верить, что тот, кого ты любишь, вернётся к тебе. — А если не вернётся? — Кейтлин сглотнула ком в горле. — Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла, — Кассандра взяла её за руку. — И это больше, чем у большинства. — Знаешь, я верю в то, что это не может быть просто игрой. В момент, когда я накрыла её своим телом, чтобы не дать упасть в пропасть - я осознала, что Вай - единственный человек, который дарит смысл всему, что есть в моей жизни - Кейтлин быстро моргнула, не давая появившейся слезе упасть. — Тогда береги её, так как умеешь. Дай мне время, чтобы свыкнуться с этим. В любом случае, Я буду рядом и приму твоё решение - сказала Кассандра, смягчив голос. *** Кейтлин вернулась домой через час. Дорога от особняка Кираманн до её собственного дома всегда занимала двадцать минут, но сегодня она ехала медленнее, заставляя себя смотреть на улицы, на людей, на жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Внутри неё всё кипело. Назначение в Сенаторы. Два месяца. Мать, которая никогда не говорила о любви, но сегодня произнесла это слово так, будто оно жгло ей губы. И Вай. Особняк встретил её тишиной. Кейтлин вошла, сбросила пальто в руки дворецкого и уже собиралась подняться наверх, когда услышала голоса из гостиной. — Я не могу пока оставить всё как есть, — голос Вай был глухим, с хрипотцой, которую Кейтлин узнала бы из тысячи. — Я ничего не помню. Я не знаю, что здесь произошло, как я здесь оказалась, почему я должна доверять ей. Вай сидела на диване, ссутулившись, её правая рука, всё ещё перевязанная, покоилась на коленях. Рядом с ней, в кресле, сидел мужчина. Крупный, с густой чёрной бородой, в которой серебрилась седина, и руками, которые привыкли к грубой работе. Вандер. Они говорили тихо, и Кейтлин не сразу разобрала слова. — …не понимаю, почему ты не хочешь вернуться, — голос Вандера был низким, в нём звучала боль, которую он пытался скрыть. — Паудер… мы должны организовать похороны. Ты должна быть там. — Я буду, — голос Вай был хриплым, сбивчивым. — Я просто… я не могу сейчас. Я ничего не помню, пап. Я не помню, что случилось. Я не помню, как она…— её голос сорвался. — Тебе не нужно помнить, — Вандер накрыл её здоровую руку своей ладонью. — Тебе нужно быть дома. Среди своих. А не здесь, с этими…— он запнулся, и Кейтлин увидела, как его челюсть сжалась. — С этими кем? — спросила Вай, и в её голосе появились знакомые нотки упрямства. — С теми, кто использует тебя, — Вандер говорил тихо, но в его голосе клокотала ярость. — Эта Кираманн… она держала тебя взаперти, как пленницу. Не пускала меня. Не пускала никого. Я не знаю, что она тебе сделала, но я не верю этим политикам. Они всегда так: сначала обманут, потом выбросят. — Она не…— Вай замолчала, и Кейтлин увидела, как её лицо исказилось — боль, потеря, попытка ухватиться за что-то, что ускользает. — Я не помню, пап. Я не помню, что было между нами. Но я чувствую… — она прижала здоровую руку к груди. — Здесь что-то есть. И я должна понять, что. Вандер посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты всегда была упрямой, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала грустная усмешка. — Как твоя мать. — Я знаю, — Вай попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — И ты не сможешь меня переубедить. — Не смогу, — Вандер покачал головой. — Но если она сделает тебе больно, если я узнаю, что ты здесь не в безопасности — я приду за тобой. И никто меня не остановит. Кейтлин сделала шаг назад, к двери на веранду. Она не хотела подслушивать, не хотела вмешиваться в этот разговор, который был слишком личным, слишком тяжёлым. Она прошла на веранду, налила себе кофе из термоса, который всегда стоял на столике, и села в кресло, глядя на сад, погружённый в сумерки. Кофе был горьким, именно таким, какой Кейтлин пила во время учёбы в Академии. Это помогало быстро сосредоточиться. Она пила его маленькими глотками, слушая, как за спиной тихо разговаривают Вай и Вандер, и чувствуя, как внутри нарастает странное, тяжёлое спокойствие. Через некоторое время дверь на веранду открылась. Вай вышла первой, за ней — Вандер. Кейтлин поднялась, поставив чашку на перила. — Вандер, — сказала она, и голос её был ровным, вежливым. — Я рада, что вы смогли приехать. Спасибо, что привезли Вай сюда. Она нуждается в поддержке семьи. Вандер посмотрел на неё, и в его взгляде не было тепла. Он изучал её, как изучают противника перед схваткой. — Леди Кираманн, — сказал он, и в его голосе прозвучала холодная вежливость, от которой у Кейтлин сжалось сердце. — Я надеюсь, вы позаботитесь о моей дочери. — Я сделаю всё, что в моих силах, — ответила Кейтлин. — Надеюсь, — Вандер перевёл взгляд на Вай. — Я заеду через пару дней. Если захочешь вернуться — просто скажи. Вай кивнула, и Вандер, бросив последний тяжёлый предупреждающий взгляд на Кейтлин, направился к машине. Когда дверь за ним закрылась, Вай вздохнула, прислонившись к косяку левой здоровой стороной плеча. — Ты слышала? — спросила она, не глядя на Кейтлин. — Часть, — призналась та. — Прости. Я не хотела подслушивать. — Всё нормально, — Вай провела здоровой рукой по лицу, и Кейтлин заметила, как дрожат её пальцы. — Он просто волнуется. Он всегда волнуется. — Он прав, — тихо сказала Кейтлин. — Ты заслуживаешь быть с теми, кто тебя помнит. Вай наконец посмотрела на неё. В её серых глазах была боль и злость — та самая, которую Кейтлин видела в ней в моменты, когда Вай боялась. — Не надо, — сказала Вай. — Не надо жалеть меня. Это бесит. Кейтлин хотела ответить, но та уже развернулась и пошла обратно в дом. Кейтлин осталась на веранде, глядя на дождь, чувствуя, как напряжение, которое копилось весь день, пульсирует в висках. Вай вернулась через десять минут. Она молча села в кресло напротив, и они с Кейтлин сидели в тишине, слушая, как дождь стучит по крыше веранды. Это была не спокойная тишина — она была напряжённой, наэлектризованной, как перед грозой. — Твой отец, — начала Кейтлин, но Вай перебила. — Он хороший. Он просто…не доверяет тебе. Не доверяет никому из Пилтовера. И у него есть на это причины. — Я знаю, — Кейтлин сжала пальцы, чувствуя под ними кольцо. — И я не жду, что вы мне поверите. Оба. — А чего ты ждёшь? — Вай посмотрела на неё, и в её взгляде не было агрессии, только усталое любопытство. — Чего ты ждёшь от меня? Кейтлин задумалась. Слова, которые она готовила весь день, вдруг показались пустыми, ненужными. — Я не знаю, — призналась она. — Я просто рада, что ты жива. Рада, что ты здесь. Вай усмехнулась — невесело, но без злости. — Странно это слышать от человека, которого я почти не помню. — Понимаю — Кейтлин поставила чашку кофе на столик и посмотрела на свои руки. — Я знаю, как это странно. И я не прошу тебя вспомнить. Я просто… — она замолчала, подбирая слова. — Я просто хочу, чтобы ты знала: ты в безопасности. Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. А если захочешь уйти — никто тебя не остановит. Вай долго молчала, глядя на дождь. — А что будет дальше? — спросила она наконец. — С твоей политикой. С этим…всем. — Я стану сенатором, — сказала Кейтлин. — Через неделю. Если всё пойдёт по плану. — Сенатором, — Вай покачала головой. — Моя мать…она мечтала, чтобы мы жили в мире. Чтобы не было больше нищих и богатых. Чтобы все дышали одним воздухом. — Она помолчала. —Ты сможешь это сделать? — Не знаю, — честно ответила Кейтлин. — Но я попробую. Вай снова усмехнулась. — Ты странная. Для политика. — Не страннее остальных — Кейтлин почувствовала, как напряжение в груди начинает отпускать. — Мне часто говорят, что я холодная и бесчувственная. А ты считаешь меня странной, так что, приму за комплимент. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — не напряжённой, а почти спокойной. Кейтлин, не думая, потянулась к Вай. Её рука легла на перила рядом с Вай, пальцы почти коснулись её здоровой руки. Она хотела взять её за руку — так, как делала сотни раз, когда Вай была в коме, когда шептала ей что-то, надеясь, что та слышит. Вай вздрогнула. Всё её тело напряглось, и она отдёрнула руку, убирая её с подлокотника. Её глаза расширились — не от страха, а от какого-то животного, инстинктивного ужаса, который она не могла контролировать. — Извини, — быстро сказала Кейтлин, отодвигаясь. — Прости. Я не хотела… — Всё нормально, — голос Вай был сбивчивым. Она смотрела на свою руку, на здоровую, которая дрожала. — Я просто… я не… — Ты не помнишь, — закончила Кейтлин. — Я понимаю. Я не должна была. Они сидели, глядя друг на друга, и между ними снова выросла стена — прозрачная, почти невидимая, но ощутимая, как лезвие ножа. — Я не хотела, — тихо сказала Вай. — Я не хотела отдёргиваться. Просто, когда ты прикасаешься, у меня внутри всё переворачивается. Я не знаю, что это. Страх? Или что-то ещё? Я не могу понять. Кейтлин кивнула, сжимая пальцы в кулак, чтобы не потянуться снова. — Это нормально, — сказала она. — Всё в порядке. — Нет, не в порядке, — Вай посмотрела на неё, и в её глазах была такая боль, что у Кейтлин перехватило дыхание. — Я не помню, кто ты. Но моё тело помнит. Оно помнит, что ты — важна. И это пугает меня больше, чем если бы я вообще ничего не чувствовала. Кейтлин молчала. Дождь усилился, и капли барабанили по крыше, заглушая звуки города. — Что будет дальше? — спросила Вай снова. — Я имею в виду… сейчас. Здесь. Что мне делать? — Всё, что захочешь, — Кейтлин попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. — Ты не пленница. Можешь ходить по дому, можешь выходить в город, если хочешь. Но врачи сказали, что тебе нужно наблюдение, так что… — Наблюдение...тот мужик, — Вай перебила её и поморщилась. — Который ходит за мной, как медбрат. Он сказал, что его прислала ты. — Доктор Хенрик, — Кейтлин кивнула. — Он лучший специалист по восстановлению после травм. Я хотела, чтобы ты была под наблюдением профессионалов. Поэтому он будет приходить несколько раз в день, чтобы заниматься реабилитацией. — Я не хочу, чтобы за мной следили — голос Вай стал жёстче. — Я не инвалид. — Никто не будет следить — Кейтлин наклонилась ближе, глядя ей в глаза. — Я просто... я боялась за тебя. Я не хотела, чтобы ты просыпалась одна, в незнакомом месте, без помощи. Вай долго смотрела на неё, и в её взгляде Кейтлин увидела борьбу — между гордостью и пониманием, между страхом и благодарностью. — Ладно, пусть помогает — сказала Вай наконец. — Чем быстрее рука восстановится, тем лучше. — Хорошо, — Кейтлин облегченно выдохнула— Я поговорю с ним завтра о программе реабилитации. — И моя комната— Вай кивнула в сторону — Я хочу её изменить. Сделать нормальной. Не больничной. — голос Вай звучал устало, но в нём пробивалась знакомая Кейтлин хрипотца. — Белые стены, пищащие приборы, расписание приёма лекарств. Я чувствую себя как в клетке. — Я сделала перестановку в твоей гостевой комнате, в спешке. Хотела, чтобы у тебя было всё для комфортного лечения, но если тебе не нравится, мы завтра всё вернём как было. Или можешь жить в другой гостевой. Есть ещё одна на первом этаже — устало сказала Кейтлин, стараясь не смотреть на Вай. Ей было не по себе от холода и пустоты, которые исходили от её глаз. Казалось, ещё пара секунд и Кейтлин накроют эмоции, которые она сдерживала, благодаря успокоительным таблеткам. Вай помолчала, потом неожиданно спросила: — И что мы будем делать дальше? Ты собираешься стать сенатором. Что мне делать? Сидеть в этом доме и ждать, когда ко мне вернётся память? — Вай....я хочу, чтобы сейчас ты знала и чувствовала, что здесь —ты дома, — сказала она тихо. — Я не знаю, как это объяснить. Но этот дом — твой. Эта комната, которая тебе не нравится — я могу всё изменить. Могу убрать приборы, повесить другие шторы, заказать другую мебель, даже поставить тебе туда боксерскую грушу, помимо того, что спортзал в твоём распоряжении. — Можешь делать здесь всё, что захочешь — сказала Кейтлин, смотря куда-то вниз, себе под ноги, словно она провинилась и сейчас оправдывается. Вай как будто не заметила этого и кивнула. Она смотрела на звёзды, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. — Знаешь, — сказала она вдруг. — Когда я была маленькой, Паудер боялась темноты. Мы смотрели на звёзды через дыру в крыше, и я говорила ей, что это — души тех, кто ушёл. Что они смотрят на нас и оберегают. Она замолчала, и Кейтлин не стала прерывать. — Теперь я не знаю, во что верить, — продолжила Вай. — Но я смотрю на эти звёзды, и мне кажется, что она — там. Что она видит меня. И что она… — её голос дрогнул. — Что она простила меня. Кейтлин хотела сказать что-то, но слова снова не шли. Она просто сидела, слушая, как дышит Вай, и чувствуя, как между ними, медленно, по капле, начинает строиться что-то новое — хрупкое, неуверенное, но живое или она надеялась, что Вай потихоньку начинает ослаблять свою хватку. — Ты устала, — сказала она наконец. — Тебе нужно отдохнуть. — Да, — Вай кивнула, не отрывая взгляда от звёзд. — Могу я попросить об одолжении? — Всё, что захочешь. — Завтра я хочу съездить туда, на место взрыва. Туда, где всё случилось — с ноткой злости сказала Вай. — Сейчас там работают службы, место опечатано и... — Ты только что сказала, что я могу пойти куда захочу и делать что мне заблагорассудится. Я хочу видеть место взрыва, Кейтлин. Я хочу посмотреть туда, где моей сестры не стало. И я пойду туда с твоей помощью или без — отстраннено сказала Вай, глядя куда-то в сторону. Она медленно поднялась, и Кейтлин встала следом. Они стояли на веранде, разделённые шагом. Дождь снаружи, наконец, прекратился совсем. — Я поеду с тобой, просто чтобы быть рядом. Это не обсуждается — из последних сил не теряя твёрдость в голосе сказала Кейт. Вай благодарно кивнула. — Я не знаю, что было между нами. И я не знаю, что будет. Но… спасибо. За то, что ты не давишь. За то, что ждёшь. Кейтлин кивнула, чувствуя, как к горлу подступает очередной ком. — Я буду ждать, — сказала она. — Сколько понадобится. Вай посмотрела на неё долгим взглядом, потом развернулась и пошла в дом. У двери она обернулась. — Шторы…может, тёмно-синие? Как твои волосы. И прежде чем Кейтлин успела ответить, Вай скрылась за дверью. Кейтлин осталась на веранде одна. Она смотрела на звёзды, которые разгорались всё ярче, и чувствовала, как внутри, впервые за много недель, просыпается что-то, похожее на надежду. Она сжала кольцо на пальце и прошептала в темноту: «Я подожду. Я всегда буду ждать» В этот же момент Вай тоже стояла у окна, но в своей гостевой комнате, глядя на ту же звезду, и её губы шевелились, произнося имя, которое она не могла забыть, даже когда забыла всё остальное.