Безупречный вариант

Лаборатория Джейса Талиса встречала Виктора запахом озона, горячего металла и чем-то сладковато-химическим — тем специфическим амбре, которое всегда сопутствовало работе с хекс-технологиями. Виктор вошёл, опираясь на трость, и на секунду задержался на пороге, привыкая к полумраку. Раннее утро только начинало золотить высокие окна и длинные тени от приборов ложились на пол, как растянутые струны. Джейс стоял у центрального стола, склонившись над микроскопом. Его рубашка была расстёгнута у ворота, волосы взлохмачены — он явно провёл здесь всю ночь. Рядом с ним на столешнице теснились колбы, пробирки с разноцветными жидкостями, стопка распечаток и планшет с подсветкой. — Ты снова не спал всю ночь — сказал Виктор, закрывая за собой дверь. — Спал — Джейс поднял голову, и Виктор увидел красные глаза, тени под ними и нервную усмешку. — В перерывах между анализами. — У тебя был перерыв? — Технически, я моргнул двадцать минут назад. Считается? Виктор подошёл к столу, поставил трость у ножки и сел на высокий табурет, стараясь не нагружать больную ногу. Джейс наблюдал за ним с беспокойством, которое пытался скрыть. — Как ты? — спросил Джейс, отодвигая микроскоп. — Я слышал, ты сам выписался из больницы, хотя врачи не рекомендовали. — Врачи всегда не рекомендуют — Виктор пожал плечами, и движение вышло резким, он поморщился, придерживая бок. — У меня есть дела. — У тебя всегда есть дела — Джейс пододвинул к нему планшет. — Но если ты свалишься, Кейтлин это не поможет. — Я не свалюсь. — Виктор взял планшет, пробежал глазами по данным. — Это результаты анализов Вай? Джейс кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Виктор знал с первых дней их знакомства — огонь одержимости, смешанной с надеждой. — Реакция организма на сыворотку превзошла все ожидания. Я сравнил показатели до введения препарата и после. Скорость регенерации тканей увеличилась в четыре раза, отторжения нет, побочные эффекты минимальны. Её рука...если бы не сыворотка, она потеряла бы её. Ампутация выше локтя, Виктор. Это было неизбежно. Виктор смотрел на графики, на цифры, которые плясали перед глазами. Он понимал, что это значит. Понимал лучше, чем кто-либо. — Ты использовал формулу, которую мы создали на основе аркейна, — сказал он. — Ту самую, которую Совет запретил к испытаниям после неудачного инцидента... — Ту самую, — Джейс не отвёл взгляд. — Только доработанную. Стабилизированную. Я убрал агрессивный катализатор, заменил его на соединение, которое изолировал из образцов ткани Вай. Её организм...он уникален, Виктор. Я не знаю, связано ли это с её генетикой или с воздействием других факторов в прошлом, но её клетки воспринимают аркейновую матрицу иначе. Мягче. Без отторжения. — Поэтому ты хочешь взять у неё ещё крови — догадался Виктор, скользя пальцев по экрану планшета. Джейс замолчал. Он опустился на стул напротив Виктора, и в его лице, обычно таком открытом, таком искреннем — появилось выражение, которое Виктор видел редко: сомнение, смешанное с виной. — Да, — сказал Джейс. — Я хочу взять кровь. Не много. Не больше, чем позволяет медицинский протокол. Мне необходимо понять механизм. Если я смогу воспроизвести эту реакцию, если смогу создать стабильную сыворотку без риска мутаций...это изменит всё, Виктор. Не только для Вай. Для всех, кто пострадал при взрыве. Для тех, кто умирает в Зауне от болезней, которые можно вылечить. Для Кейтлин. Виктор поднял голову. — Для Кейтлин? Джейс подвинул к нему другую стопку бумаг — медицинские выписки, снимки, диаграммы. — Я доработал капли для её глаза. На основе той же формулы. Если мои расчёты верны, они восстановят нервную ткань. Полностью. Через месяц регулярного применения. Конечно, пока говорить рано, Кейтлин придётся делать ещё одну операцию, но сыворотка поможет ей восстановить до восьмидесяти процентов повреждённых тканей. Виктор взял выписки, но не стал их читать, лишь с подозрением посмотрел на друга. — Ты хочешь дать ей препарат, который не прошёл клинических испытаний, Джейс. — Он прошёл. На Вай. — На одном пациенте. Это не клинические испытания. — Я знаю. — Джейс провёл рукой по лицу, и Виктор увидел, как дрожат его пальцы. — Но у нас нет времени на протоколы. Медарда требует результата. Она говорит, что если мы не дадим ей что-то до конца месяца, финансирование исследований хекс-технологий будет пересмотрено в сторону сокращения. Она хочет представить сыворотку как достижение Пилтовера, как символ прогресса, который можно продать. Ей нужно что-то весомое, что оправдать своё назначение на руководителя научной отрасли, если договоренность с Кейтлин до сих пор имеет силу. — И ты хочешь сделать для её назначения всё, что требуется. — Я хочу дать людям шанс. Я хочу, чтобы это и всю мою работу с сывороткой можно было использовать, — голос Джейса стал жёстче. — Я хочу, чтобы Вай не осталась инвалидом. Я хочу, чтобы Кейтлин видела. Я хочу, чтобы люди, которые умирают от ран, имели шанс. И если для этого нужно нарушить несколько протоколов, я нарушу. Ты же знаешь, я всегда был плохим бюрократом. Виктор усмехнулся — сухо, без веселья. — Помню. Ты чуть не взорвал Академию на первом курсе, потому что проигнорировал технику безопасности. — И создал прототип гекс-молота, который до сих пор используют миротворцы, — Джейс улыбнулся, но улыбка быстро погасла. — Виктор, мне нужна твоя помощь. Я не справлюсь один. Формула стабильна только на бумаге, в реальности она требует постоянной коррекции. Я не успеваю. А ты...ты видишь то, чего не вижу я. Твоя интуиция, твой опыт с аркейном, ты нужен мне здесь. Тем более, я думаю, Мел скоро напомнит тебе о том, что ты ей должен. Я просто хочу избежать неприятного разговора с ней — сказал с надеждой Джейс, вглядываясь в темные глаза друга. Виктор долго молчал, глядя на планшет с анализами Вай. Он вспомнил, как несколько дней назад стоял у её кровати, смотрел на обожжённую руку, на лицо, искажённое болью, и думал о том, что если бы не сыворотка Джейса, она могла умереть. Или, что хуже, остаться без руки — для неё, для бойца, для той, кто привык решать проблемы кулаками, это было бы хуже смерти. — Сейчас...я не могу.— сказал он наконец. — Что? Но почему? — Я не могу оставить Кейтлин, — Виктор поднял глаза на Джейса. — Чуть больше, чем через неделю её назначают в Сенаторы. Ты понимаешь, что это значит? Она будет под прицелом. Каждый её шаг, каждое слово, каждый человек, который входит в её дом. Агент Грей уже начал копать. Ей нужна поддержка. Она не справится одна. — У неё есть ты, — Джейс накрыл его руку своей. — Но у тебя есть и другие обязательства, Виктор. Ты не можешь всё время быть её щитом. Ты и сам...— он запнулся, оглядывая друга. — Ты еле держишься. После того избиения, врачи сказали, что у тебя трещина в ребре и сотрясение. Ты должен отдыхать, а не таскаться по заседаниям Совета. И кстати, я так и не осмотрел тебя после выписки. Нога стала болеть сильнее, верно? — не унимался Джейс. — Я обещал Кассандре, — голос Виктора стал тихим, почти неслышным. — После взрыва она попросила меня присматривать за Кейтлин. Думаю она боится, что её единственная дочь может быть в опасности, тем более после теракта. Я был рядом, когда Кейтлин поступала в Академию, когда получала своё первое назначение, когда...когда всё пошло не так. Я не могу её бросить сейчас. Не после взрыва. Не после того, что случилось с Вай и Паудер...— на последнем слове, голос Виктора дрогнул. Он быстро заморгал, сдерживая внезапно нахлынувшие слёзы и чуть отвернулся, чтобы Джейс этого не заметил. Джейс сжал его холодную руку сильнее. — Я тебя понимаю, Вик. Ты тоже потерял кое-кого дорогого после всего, что случилось. И я не прошу тебя бросать Кейт. Я прошу помочь мне здесь. Хотя бы пару часов в день. Мы можем работать вечером, если днём ты нужен Кейтлин. — Дай мне немного времени, чтобы согласовать графики. Кейтлин будет не в восторге, но...ты прав. Я в долгу перед тобой. И перед Мел.— Виктор тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Я знал, что ты не бросишь меня — Джейс улыбнулся, но в глазах его оставалась тревога. — Послушай, я понимаю, что ты чувствуешь. Кейтлин...она как сестра нам обоим. Я тоже хочу её защитить. Мы доведём сыворотку до ума, Медарда сможет увеличить финансирование и дать нам возможности для исследований. Я не могу упустить этот шанс наконец-то сделать для города что-то большее. Виктор знал, что Джейс прав. Он знал это всё время, но слова застревали в горле, потому что правда иногда бывает тяжелее лжи. — Дай мне пару тройку дней, — сказал он наконец. — Нужно всё уладить с Кейтлин. И с Вай...по поводу крови. — Хорошо. — Джейс отпустил его руку, и напряжение в его плечах чуть спало. — Но Виктор, просьба насчёт крови Вай. Это срочно. Мне нужно понять, как её организм реагирует на повторное введение. — Завтра же займусь. — Виктор взял трость, поднимаясь. — Но не обещаю, что она согласится. Она.. она сейчас не в том состоянии, чтобы доверять незнакомцам с иголками. — Скажи ей, что это для Кейтлин. — Джейс тоже встал, и на секунду их взгляды встретились. — Что без её крови я не смогу доработать капли для глаза. Она поймёт. Виктор кивнул, не говоря ни слова. Он знал, что Вай поймёт. Даже та Вай, которая ничего не помнила, чувствовала связь с Кейтлин — глубже, чем память, чем разум. Это было то, что не отнять никаким взрывом. — Передай Мел, что я в деле.— сказал Виктор, направляясь к двери. — И мою благодарность. За них обоих. — Передам. — И будь осторожен с этим всем. Ты нужен этому городу. Джейс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Капли для Кейтлин я доработаю на днях, сделаю пробный вариант...приедешь вместе с ней? Заодно возьму кровь у Вай. — Договорились. Виктор вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с мягким шипением. В лаборатории снова стало тихо, только приборы гудели на своих частотах, и Джейс остался один перед микроскопом, глядя на образец крови, который мерцал голубоватым в свете лампы. *** Вай проснулась от того, что кто-то дышал рядом. Громко, надсадно, с присвистом. Она открыла глаза и поняла, что это она сама. Лёгкие всё ещё помнили взрыв, хотя врачи говорили, что ткани восстановились. Иногда ей казалось, что внутри неё остался пепел — тот самый, что поднимался к небу в день, которого она не помнила. Она села на кровати, оглядывая комнату. Комнату, которая была чужой. Шторы не того цвета, кровать слишком мягкая, одеяло слишком тяжёлое. Кейтлин сказала, что это её комната, что она сама захотела здесь спать, когда приехала с вещами, но Вай не узнавала её. Ни шкаф из тёмного дерева, ни письменный стол с лампой в виде шестерёнки, ни деревянный стул с обивкой, на котором висела её темно-красная кожаная куртка, ничего, что могло ей помочь вспомнить дни, которые она провела здесь. И уж тем более ей не нравились до ужаса белые плотные шторы, которые слишком сильно напоминали ей больничную палату. Хорошо ещё, что сюда не притащили все эти медицинские приборы, которые предназначались для продолжения её лечения вне стен больницы. Вся эта ненужная ерунда, как казалось Вай, спокойно хранилась в импровизированном "кабинете" доктора Хенрика на первом этаже. Вай потянулась к тумбочке, где стоял стакан с водой. Пальцы правой руки слушались плохо — жгло, тянуло, иногда простреливало острой болью до локтя. Она сжала стакан левой, сделала глоток. Вода была тёплой, почти противной. Вчера вечером кто-то поставил её сюда — может, Кейтлин, может быть та милая женщина, которая делала уборку, вроде бы её звали Грейс. Она поставила стакан обратно и заметила записку, сложенную треугольником. «Уехала в Совет. Вернусь к обеду. Мы вместе поедем на площадь, как договорились. Если будет плохо — позвони Виктору, номер на холодильнике. К.» Вай быстро смяла записку в кулаке. Потом пару секунд помедлила, но всё же разжала пальцы, расправила, прочитала ещё раз. Почерк был аккуратным, с нажимом — каждая буква выверена, как в документе. Но Вай почему-то казалось, что это не так. Что тот, кто писал эти строки, старался не показать, как дрожат его руки. Она отбросила одеяло и встала. Ноги держали, но тело было ватным, непослушным. Неделя в коме сделала своё дело — мышцы ослабли, суставы ныли, в груди что-то хрипело при глубоком вдохе. Вай прошла к окну, отодвинула шторы. Сад утопал в зелени. Какие-то кусты, клумбы, дорожки из светлого камня. Вдалеке виднелась высокая стена с коваными воротами. И над всем этим небо Пилтовера, чистое, золотистое, с лёгкими облаками, которые казались нарисованными. Небо Зауна было другим, — подумала Вай, и мысль пришла откуда-то из глубины, из тех мест, куда она боялась заглядывать. Там, внизу, небо было серым, спрессованным из дыма и пара, и никогда не пахло так — цветами и свежестью. Там пахло гарью, мерцанием и кровью. Она отвернулась от окна. Слишком много. Слишком быстро. Голова начала болеть, когда она пыталась удержать эти обрывки, и они ускользали, как вода сквозь пальцы. Вай прошла в гостевую ванную, стягивая белую футболку через голову. Движения были неловкими — правая рука плохо сгибалась, и пришлось помогать левой. Она встала перед зеркалом и уставилась на своё отражение. Чужое лицо смотрело на неё. Серые глаза, обведённые синевой, острые скулы, длинные тёмно-розовые волосы чуть выше плеч которые отросли за время в коме и теперь торчали в разные стороны, левая половина затылка тоже слегка заросла и теперь мелкие волосы тоже некрасиво топорщились. На правой стороне лица, от виска к скуле, тянулся тонкий неровный шрам — свежий, розовый, ещё не успевший побелеть. Вай провела по нему пальцами. Не больно. Просто странно. Она включила воду. Пар медленно заполнил комнату, и отражение в зеркале стало расплываться, терять чёткость. Вай залезла под струи, и горячая вода обожгла спину, плечи, руки. Она зашипела, но не отступила — пусть жжёт, пусть смывает эту чужую тишину, эти чужие стены, это чужое тело. Вай почувствовала долгожданное облегчение. Всё-таки, несмотря на душевую, которая была рядом с её палатой, она не рискнула туда даже зайти. Мало ли, кто ещё туда ходит. Мышцы начали расслабляться, боль в правой руке утихла до тупого пульсирования, и Вай позволила себе закрыть глаза, подставив лицо под воду. И тогда это пришло. Образ появился внезапно, без предупреждения, как удар в солнечное сплетение. Стена. Холодная, плиточная стена. И кто-то прижимает её к этой стене, и дыхание — горячее, прерывистое — у её губ. Руки, скользящие по плечам, по шее, пальцы, зарывающиеся в волосы. И губы — настойчивые, жадные, и голос, который шепчет её имя: «Вай…» Кто-то прижимает её грудью к стене и что-то шепчет на ухо. Вай распахнула глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Она стояла под душем, прижавшись спиной к холодной плитке, и не понимала, что только что произошло. Это был не сон. Это было… воспоминание? Но чьё? Её? Она помнила стену, помнила прикосновения, помнила этот голос, низкий, с хрипотцой, который заставлял всё внутри сжиматься. Но она не помнила лица. Не помнила, кто это был. Не помнила, что было дальше. Вай выключила воду, нащупала полотенце, вытерлась дрожащими руками. Её трясло — то ли от холодного воздуха, то ли от того, что случилось в душе. Она завернулась в махровую простыню и снова посмотрела в запотевшее зеркало. — Кейтлин, — прошептала она, и имя прозвучало странно — знакомо и чуждо одновременно. Это была Кейтлин? Та, что целовала её, прижимая к стене? Или кто-то другой? И почему она не может вспомнить? Вода на зеркале медленно стекала, открывая её лицо. Бледное, растерянное, с глазами, в которых застыл вопрос. Она вышла из своей комнаты (хотя, что здесь было по-настоящему её?) одетая в простые серые штаны и чёрную майку, которые нашла в шкафу. Всё в этом доме было чужим, но вещи — те, что, видимо, принадлежали ей сидели как влитые. Слишком узко в плечах? Нет. Слишком коротко? Тоже нет. Будто их шили по ней. Будто тот, кто выбирал эту одежду, знал её тело лучше, чем она сама. В гостиной её уже ждал доктор Хенрик. Он стоял у окна, повернувшись к ней вполоборота, и Вай сразу отметила его рост — под два метра, наверное. Худой, почти тощий, с широким, немного асимметричным лицом и коротко стриженными чёрными волосами, которые торчали ёжиком. В руках он держал какой-то прибор, похожий на гибрид медицинского инструмента и спортивного тренажёра. — Доброе утро, Вай — сказал он, и голос его оказался неожиданно низким, спокойным. — Как спалось? — Отлично, — буркнула Вай, садясь на диван. — Сегодня кошмаров не было. — Это хорошо, — Хенрик подошёл ближе, и Вай заметила, что он старается держать дистанцию. Не подходит слишком близко, не нависает. — Сегодня мы начинаем активную фазу реабилитации. Рука должна двигаться, даже если больно. Особенно если больно. — Я знаю, — Вай посмотрела на свою правую руку, замотанную в эластичный бинт. — Мне не в первый раз ломать кости. — Это не перелом, — Хенрик сел напротив, положив прибор на колени. — Это регенерация мягких тканей, нервных окончаний и сосудистой сетки. Сыворотка сделала своё дело, но теперь нужно, чтобы мышцы и нервы «вспомнили», как работать вместе. Процесс долгий и болезненный. — Сколько? — Месяц-полтора до полного восстановления. Но уже через две недели вы сможете сжимать пальцы. Вай усмехнулась. — Две недели, чтобы сжать пальцы. Звучит как приговор. — Это звучит как шанс, — Хенрик протянул ей прибор. — Держите. Это оказалась пружинная рукоятка с регулируемым сопротивлением. Вай взяла её левой рукой, покрутила. — И что, я должна жать на эту штуку, пока не устану? — Сначала правой, — поправил Хенрик. — Пять подходов по десять раз. Медленно, с полной амплитудой. Если почувствуете резкую боль — останавливаетесь. Жжение и тянущие ощущения — норма. Вай переложила тренажёр в правую руку. Пальцы слушались плохо — они сжались, но слабо, и пружина почти не поддалась. — Я не могу, — сказала она, чувствуя, как поднимается раздражение. — Можете, — голос Хенрика оставался ровным и настойчивым— Не так сильно, как хотели бы, но можете. Попробуйте ещё раз. Она попробовала. Пять раз. Десять. На пятнадцатом руку свело судорогой, и Вай выронила тренажёр, выругавшись сквозь зубы. — Хватит, — сказал Хенрик, забирая прибор. — Отдых. Через час повторим. — Я не хочу отдыхать, — Вай встала, чувствуя, как злость закипает в груди. — Я хочу, чтобы эта чёртова рука работала. Я хочу... — Что? — Хенрик поднял на неё спокойный взгляд. — Ударить кого-то? Схватить за горло? Или просто почувствовать себя нормальной? Вай замерла. Она не знала, что хотела. Ударить? Может быть. В кого-то, кто заслужил. В того, кто украл у неё память, кто забрал у неё Паудер, кто украл у неё жизнь. Но вокруг были только чужие стены, чужой сад, чужой врач с широким лицом и спокойными глазами. — Я хочу вспомнить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу знать, что произошло. Почему я здесь. Кто она мне. — Кейтлин — Хенрик не спрашивал, утверждал. — Да. — Она вам не рассказывала? — Рассказывала, — Вай отвернулась к окну. — Но это не то. Слова — это просто слова. Я не чувствую. Я не помню, как мы встретились. Не помню, как...как она прикасалась ко мне. Не помню, почему я осталась. В комнате повисла тишина. Хенрик молчал, давая ей возможность выговориться, и это молчание было тяжелее любых вопросов. — Ваша рука, — сказал он наконец. — Вы не помните, как её повредили? — Нет. Я помню фрагменты. Что это был взрыв, вспышка. Помню, как отлетела в сторону, затем боль. Резкая и колющая. Видимо так я чувствовала, как горела кожа. А дальше провал. — Вы верите Кейтлин? Вай обернулась. — А у меня есть выбор? — Всегда есть выбор, — Хенрик поднялся, и теперь, стоя в полный рост, он казался ещё выше. — Выбирать, верить или нет. Выбирать, оставаться или уйти. Выбирать, бороться за память или принять, что её больше нет. — Вы что — психолог? — Реабилитолог, — он чуть улыбнулся. — Но имею дополнительную подготовку по кризисной психологии. Когда восстанавливаешь тело, часто приходится иметь дело с тем, что в голове. Вай снова села на диван, чувствуя, как уходит злость, оставляя после себя пустоту. — Я не хочу принимать, — сказала она. — Я хочу бороться. — Тогда начнём с упражнений, — Хенрик снова протянул ей тренажёр. — Медленно. Без рывков. Доверяйте мне. Она взяла прибор. Пальцы сжались на этот раз сильнее. Кейтлин вошла в гостиную через час, когда Вай, обливаясь потом, пыталась выполнить третий подход. Она была в строгом синем костюме, с папкой документов под мышкой, и выглядела уставшей, но довольной — Виктор, который шёл следом, держал в руках две чашки кофе и кипу бумаг. — О, у нас гости, — Вай отложила тренажёр, чувствуя, как накатывает раздражение. Ей не нравилось, что её застали в таком виде — потной, красной, со скрюченной рукой. — Как дела? — спросила с любопытством Кейтлин подходя ближе, и Вай увидела, как её взгляд скользит по забинтованной руке, по лицу, пытаясь прочитать что-то, что Вай не готова была показывать. — Отлично, — ответила она, поднимаясь. — Доктор меня мучает. — Это не мучение, это реабилитация, — Хенрик спокойно собирал приборы. — Прогресс уже заметен. — Скажешь тоже, — буркнула Вай, но Кейтлин уже повернулась к врачу. — Можно Вас на пару слов? Они отошли в угол гостиной, и Вай, оставшись с Виктором, почувствовала себя неуютно. Виктор смотрел на неё с тем выражением, которое она уже начинала узнавать — смесь сочувствия и тревоги. — Как ты, Вай? — спросил он, протягивая ей одну из чашек. — Как кусок дерьма, — честно ответила Вай, беря кофе. — Рука не слушается, голова пустая, и я не знаю, что здесь происходит. Виктор кивнул, садясь в кресло. — Это нормально. После такого, что ты перенесла, нормально чувствовать себя потерянной. — Я не чувствую себя потерянной — Вай сделала глоток. Кофе был горьким и обжигающим, как она любила. — Я чувствую себя в клетке. — В этом доме? — Во всём, — она обвела рукой гостиную. — В этой жизни. В этом теле. Я не знаю, что случилось, Виктор. Я знаю, что меня зовут Вай, что у меня была сестра, которая погибла, что я...что я была с ней. Но я не помню как это произошло, а главное - почему я не спасла её. Я не помню, что было до этого, может быть около пары месяцев. Не помню последних моментов, последних дней проведенных с Паудер. Внутри моей головы только пустота. И она очень давит. Виктор молчал, и Вай была ему за это благодарна. Ей надоели утешения, надоели слова, надоело, что все вокруг смотрят на неё с жалостью. — А она? — спросил осторожно Виктор, кивая в сторону Кейтлин, которая что-то обсуждала с Хенриком. — Ты что-то помнишь? Как Вы встретились? Как начали жить вместе? — Нет, — сказала Вай. — Не помню. Но иногда...иногда я вижу что-то. Обрывки. Как в тумане. Воспоминания, но...Они размыты, я вижу себя и кого-то, может быть Кейтлин, и кажется, что мы близки, но это всё не точно. Будто моё сознание играет со мной. — Расскажешь, что удалось вспомнить? Она хотела рассказать про душ, про стену, про губы, которые шептали её имя. Но слова застряли в горле. Как объяснить человеку, которого ты почти не знаешь, что тело помнит то, чего не помнит разум? — Неважно, — сказала она, отворачиваясь. — Это просто остаточные явления. Кейтлин вернулась, и по её лицу Вай поняла, что разговор с врачом её не обрадовал. — Доктор Хенрик говорит, что ты отказалась от обезболивающих, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которая заставляла Вай злиться. Забота. Слишком много заботы. Слишком много контроля. — Я не люблю таблетки, — ответила Вай, допивая кофе. — Они делают голову мутной. — Но если боль мешает реабилитации... — Я сказала, что не люблю таблетки, — голос Вай стал резче. — Ты слышишь? Кейтлин замолчала. На её лице мелькнула боль, или обида, но она быстро взяла себя в руки. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Как скажешь. — Не надо со мной нянчиться, — Вай поставила чашку на стол, чувствуя, как внутри закипает злость, которую она не могла объяснить. — Я не ребёнок. Я не инвалид. Я просто ничего не помню. Не помню тебя. Этот дом. Наш договор с Виктором. Не помню, как умерла моя сестра. Но это не значит, что я беспомощная. Если мне нужна будет помощь, я скажу - закипала Вай с каждым словом. — Я знаю, — Кейтлин сделала шаг назад, давая ей пространство. — Я не считаю тебя беспомощной. Я просто хочу, чтобы тебе было легче. — А с чего ты взяла, что я хочу, чтобы мне было легче?! — Вай встала, чувствуя, как дрожат руки. — Может быть, я хочу чувствовать боль?! Может быть, я заслуживаю её?! Может быть, если мне будет больно, я начну что-то вспоминать?! В комнате повисла тишина. Виктор смотрел в свою чашку, Хенрик — в окно. Кейтлин стояла, не двигаясь, и только её пальцы, сжимающие папку, побелели от напряжения. — Не только ты пострадала в том взрыве, Вай. Кто-то потерял близких, кто-то остался калекой, а кого-то так и не нашли под завалами. Я тоже потеряла часть себя. И я чуть не потеряла тебя! — Кейтлин повысила голос, кидая папку на стол. — И у тебя есть полное право злиться. Но пожалуйста, прояви снисхождение хотя бы к тем людям, которые пытаются помочь. Я не говорю о себе. Я говорю хотя бы о других — Кейтлин обвела руками пространство. — Пойду переоденусь, — сказала Вай, направляясь к выходу. — Мы ведь ещё едем площадь? Я буду готова через десять минут. Она вышла, не оглядываясь, и слышала, как Кейтлин вздохнула за её спиной. В коридоре Вай остановилась, прижавшись лбом к холодной стене. В груди колотилось, в висках стучало, правая рука пульсировала тупой, ноющей болью. Она не хотела срываться на Кейтлин. Она вообще не хотела ни на кого срываться. Но эта забота, это терпение, этот взгляд, с которым Кейтлин смотрела на неё, пока пыталась достучаться, будто ждала, что вот-вот всё вернётся или, что Вай примет её навязчивую помощь, будто надеясь, что она начнёт вспоминать, что было между ними. Вай прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. В какой-то момент перестало хватать воздуха. С каждым новым вдохом грудь всё больше сжималась от боли, которая шла откуда-то изнутри. Вместе с чувством слабости по телу мурашками расползалось противное чувство беспомощности. Хотелось просто свернуться калачиком, обнять себя за плечи и раствориться. В темноте, в воздухе, где никто никогда больше не будет доставать, что-то спрашивать, беспокоиться. Хотелось хоть на какое-то мгновение позволить себе быть слабой, того, что Вай никогда не делала, потому что всегда знала, что нужна Паудер — сильной, верной и любящей сестрой. А теперь, когда её не стало, Вай не знала, не понимала какой теперь ей быть. И уж тем более не знала, какой её хочет видеть Кейтлин. «Я не помню», — подумала Вай с тоской. — «Я не знаю, кто ты. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что было между нами. Я только чувствую, что что-то было. Что-то важное. Но я не могу до этого дотянуться» Она зашла в "свою" комнату. Стянула влажную майку, бросила на кровать. Открыла шкаф, надеясь найти что-то, что поможет ей почувствовать себя собой. Там висела одежда — не та, что приготовила Кейтлин, а та, что, видимо, принадлежала ей. Вай вытащила спортивные штаны цвета хаки, плотные, с множеством карманов. Взяла со стула свою лёгкую темно-красную куртку с застёжкой-молнией, потёртую на локтях, с капюшоном, который пах чем-то знакомым — дымом, металлом, чем-то ещё, от чего сердце сжалось. Под ней оказалась простая белая плотная майка. Она оделась быстро, стараясь не смотреть в зеркало. Куртка сидела идеально — не тесная, не свободная, будто сшита на заказ. Вай сунула руки в карманы и нащупала там что-то маленькое, металлическое. Она вытащила находку. Это был браслет. Тонкая стальная цепочка с маленькой подвеской в виде шестерёнки. Потёртый, царапанный, но всё ещё блестящий. Вай вертела его в пальцах, пытаясь понять, почему этот предмет вызывает в ней такое сильное чувство. Тепло разлилось в груди, смешанное с болью, и она вдруг поняла, что этот браслет — не просто украшение. Это было что-то важное. Может быть, подарок. Может быть, память. Она надела его на левую руку. Цепочка обхватила запястье, и Вай почувствовала, как что-то внутри неё — там, где была пустота — чуть-чуть сдвинулось. Не заполнилось, нет. Но сдвинулось. — Паудер, — прошептала она, и имя вырвалось само собой, без мысли, без усилия. И вдруг на секунду, на одно короткое, хрупкое мгновение, она увидела лицо. Девочка с синими волосами, которая смеётся, запрокинув голову, и зовёт её: «Ви! Смотри!» Видение исчезло так же быстро, как пришло. Вай осталась стоять перед шкафом, сжимая в кулаке браслет, и по её щекам текли слёзы, которых она не замечала. — Я узнаю, что случилось— сказала она в пустоту. — Я обещаю. Я вспомню всё. Она вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула и вышла из комнаты, чувствуя, как стальной браслет холодит запястье. Внизу Кейтлин ждала её у выхода. Она сменила деловой костюм на что-то более простое — тёмные брюки, светлая блуза, лёгкое пальто накинуто на плечи. Когда Вай спустилась, Кейтлин посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с болью. — Готова? — спросила Кейтлин, ровным, спокойным голосом, будто десять минут назад никакой ссоры и не было. — Да, — Вай поправила куртку. — Поехали. Они вышли на улицу и полуденное солнце ударило в глаза, заставив Вай зажмуриться. Кейтлин открыла дверцу сзади машины, пропуская её вперёд, и Вай, помедлив секунду, села внутрь. Она села рядом и молча кивнула водителю. Машина тронулась, и они поехали в тяжёлой тишине, как будто ссора, начавшаяся в гостиной вот-вот продолжится в салоне автомобиля. Вай смотрела в окно на проплывающие улицы Пилтовера — чистые, светлые, чужие и чувствовала, как браслет на её руке холодит кожу, напоминая о том, что она что-то обещала. Себе. Паудер. Может быть, даже Кейтлин, которая сидела рядом и смотрела на дорогу, чей профиль был похож на рисунок из старой книги — чёткий, красивый, недосягаемый. Тишина в салоне машины давила сильнее невысказанных слов. Вай телом ощущала повисшее напряжение между ними. Но не знала, как лучше начать диалог. Первой заговорила Кейтлин. — Как прошло твоё утро? Ты нашла записку на тумбочке? — голос был спокойным, будто они обсуждали погоду. — Да, я оценила твой каллиграфичный почерк — также спокойно ответила Вай. — Занятие с доктором помогло? Хоть немного? Вай усмехнулась, явно не понимая, зачем столько вопросов, если она сама допрашивала Хенрика об их успехах. — Ты всегда всех контролируешь? Или это касается меня и всех, кто живёт в твоём доме? Слова прозвучали резко, хотя Вай не собиралась снова нападать. — Ты защищаешься. Снова. Но поверь, от меня тебе не стоит закрываться. Я лишь прошу тебя пойти на компромисс. — Мы не в Совете, а я не твоя подчиненная, Кираманн. Не всё можно решить политикой. Я просто не помню, какой я была с тобой. И что происходило между нами — Вай выжидающе посмотрела на Кейтлин. Она смотрела в окно, затем слегка повернула голову в сторону Вай, но её лицо скривилось от резкой боли и автоматически она закрыла левый глаз рукой, тяжело выдыхая. — Я заставила тебя нервничать — уже спокойней сказала Вай, не зная куда себя деть. — С чего ты взяла? Просто я немного устала — тихо сказала Кейтлин, убирая руку с лица. — Твой глаз, он снова пульсирует. Думаю это происходит каждый раз, когда ты нервничаешь или перенапрягаешься. — Ты беспокоишься обо мне? — Кейтлин подняла бровь и с любопытством посмотрела Вай в глаза. — Я ведь твоя фиктивная невеста, как сказал Виктор. Разве я не могу о тебе беспокоиться? — Можешь. Но я не хочу, чтобы ты была фиктивной невестой. Я хочу, чтобы ты была... — она запнулась, понимая, что сейчас неподходящее время и её взгляд застыл в одной точке. — Дай угадаю, ты сама не знаешь, чего хочешь от меня. А я не могу тебя вспомнить. Чёрт, это всё похоже на какой-то романтический фильм, где два персонажа вынуждены взаимодействовать, хотя оба испытывают к друг другу неприязнь, а в конце вдруг понимают, что между ними любовь. Кейтлин хотела что-то сказать, но вдруг машина резко остановилась. — Мне придётся припарковаться здесь, Леди Кираманн. Дальше проезд перекрыт из-за спасательных работ — вдруг звучно сказал водитель, смотря в зеркало заднего вида. Вай пожала плечами и быстро вышла из машины. Кейтлин дала какие-то указания водителю и побежала следом. Старый резкий запах гари ударил по глазам и носу. Площадь перед Ратушей изменилась до неузнаваемости. Повсюду были предупредительные ленты, отдельные участки земли огородили невысоким забором. Раньше участок, где проводили поиск пострадавших делился на сектора. Но спустя неделю повсюду в разброс работали краны и машины для уборки завалов. Возможно решили, что спасать здесь просто некого. Кейтлин огляделась и на секунду замерла, впуская в себя картину, которую видела уже сотню раз в отчётах, но которая каждый раз ударяла заново. Там, где когда-то высились колоннады и струились фонтаны, где играла музыка и толпы праздновали Парад Миротворцев, теперь зияла рана. Кратер был огромен — метров тридцать в поперечнике, с рваными краями, которые уходили вниз ступенями разрушенного фундамента. Из чрева этой дыры торчали скрученные балки, осколки мраморной облицовки, бетонные перекрытия, даже вентиляционные блоки Зауна, обломки сцены, которая должна была стать триумфальной, а стала братской могилой. Ближе к воронке воздух ещё сильнее был пропитан сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным — запахом, который Кейтлин узнала бы из тысячи. Запахом смерти, присыпанной известью. Вокруг кратера кипела работа. Рабочие в оранжевых жилетах и касках копошились среди обломков, как муравьи в разорённом муравейнике. Кто-то разбирал завалы вручную, кто-то управлял подъёмными кранами, которые с грохотом вытаскивали особо крупные фрагменты. У дальнего края оцепления стояли палатки полевого госпиталя и мобильный морг — серый фургон, из которого иногда выносили чёрные мешки, и каждый раз, когда это происходило, Кейтлин чувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. — Советник Кираманн, — к ней подошёл офицер в форме миротворцев, молодой, с бледным лицом и красными глазами — не спал, наверное, не первую смену. — Мы не ожидали Вас сегодня. — Это спонтанное решение, — Кейтлин достала удостоверение, хотя офицер уже махнул рукой своим, чтобы пропускали. — Моя невеста со мной. Офицер посмотрел на Вай, которая стояла рядом в своей чёрной куртке и спортивных штанах, и на его лице мелькнуло узнавание, смешанное с чем-то более сложным. — Как скажете, советник. Он поднял ленту оцепления и Вай быстрым шагом пошла прямо к центру. Она чувствовала, как под ногами хрустит битое стекло и каменная крошка. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что ноги не слушались, а потому, что воздух здесь был другим. Тяжёлым. Давящим. Он заполнял лёгкие, и внутри, где-то глубоко, начинало пульсировать то, что она пыталась заглушить. Она остановилась на краю кратера и посмотрела вниз. Там, в глубине, среди искореженного металла и обломков камня, она увидела то, что заставило её сердце пропустить удар. Обугленный фрагмент деревянной конструкции — часть сцены, той самой сцены, где она стояла...но с кем? И почему она была на сцене? Снова обрывки воспоминаний. И снова Вай не знала, не помнила, что из этого реальность. Рядом — сплющенная афиша с наполовину сгоревшим текстом: «Парад Миротворцев! Пилтовер и Заун — мирное небо и безопасная жизнь.» Вай усмехнулась. Горько, сухо. Мир. Безопасность. Ирония была такой чудовищной, что у неё заломило виски. Её тянуло туда. Вниз. Вай не знала, что хочет там найти, не знала, что хочет увидеть. Внутри было ёкающее ощущение, что здесь она найдёт ответы. Хотя бы на что-нибудь. Она спустилась по осыпающемуся склону, не обращая внимания на то, как Кейтлин окликнула её сзади. Ботинки скользили по мокрой глине и щебню, но Вай не останавливалась, пока не оказалась на дне. Здесь, внизу, запах был сильнее. Смесь гари, химикатов и чего-то металлического, от чего к горлу подкатывала тошнота. Вай огляделась, пытаясь понять, где она находится, что здесь произошло, почему её тело помнит то, чего не помнит голова. А потом пришёл образ. Она стояла здесь. Не сейчас — тогда. Где-то сверху, прямо возле края. Вокруг был дым, крики, вспышки света и прямо перед ней он. Человек из-за которого всё случилось. А потом — удар. Волна, которая подбросила её в воздух и швырнула оземь с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Вай почувствовала, как правая рука начинает гореть. Она посмотрела на неё — забинтованная, неподвижная, но в воспоминании она была обожженой, и кожа на ней пузырилась вместе с лоскутами черной кожаной куртки, прилипая ещё сильнее к пострадавшей руке. Вай не помнила боли. Казалось, что когда всё случилось, она будто потеряла способность чувствовать. Затем силуэт, который зовёт её с собой. Силко. Он держал Паудер за плечи и тащил к обрыву. А что было дальше? Она зажмурилась, но образ уходил. Лицо Силко - худое, изрезанное шрамами, с одним глазом, закрытым повязкой, и другим — холодным, немигающим. Он стоял перед ней, и его губы шевелились, но слов она не слышала. «Ты думаешь, она станет тобой жертвовать?» — вдруг прорвалось сквозь шум. — «Кираманн бросит тебя, как только ты перестанешь быть полезной. Ты бросила свою семью ради чистой постели и свежего воздуха!» «Давай, сделай это...покажи мне,что ты можешь » Силко улыбался, пока его коричневая рубашка и жилет пропитывались кровью. Вай помнила их диалог. Он звал Паудер за собой...но она отказалась. Она пожертвовала собой, ради неё, когда зацепила гранату за ногу Силко. Потому что знала, что если он выживет, то боль и страдания, которые он несёт — не прекратятся. Она пожертвовала собой, чтобы Вай могла жить, когда выдернула свою маленькую руку из её железной хватки. Вай увидела это слишком отчётливо, слишком ясно — Паудер не просто хотела покончить с ним. Она сама отпустила руку Вай, словно решила, что должна умереть вместе с ним. Дыхание резко сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала — это реальное воспоминание, это не могло быть игрой воображения. Боль в руке стала сильнее, и она сжала зубы, пытаясь удержать образ. А потом всё смешалось. Паудер. Такой родной образ с синими волосами - стояла на краю обрыва. В её руках блестели гранаты, а лицо было искажено такой яростью, такой болью, что у Вай перехватило дыхание. Паудер бежала к ней, кричала что-то, и Вай протягивала руку, тянулась к ней, чувствуя, как пальцы почти касаются её пальцев... И тут Силко схватил девочку. Его рука обвилась вокруг её ноги и дёрнула назад, и Паудер, которая была так близко, вдруг стала далёкой-далёкой, падающей вниз вместе с этим ублюдком. Вай держала её маленькую руку, из последних сил, но что-то случилось. Паудер плакала и просила прощения, — Вай бросилась за ними, чувствуя, как воздух свистит в ушах, как земля уходит из-под ног, как она уже почти у края, уже готова прыгнуть следом, потому что не может, не может потерять её снова, не после всего, не после того, как обещала... И в самый последний момент, когда Паудер сорвалась вниз, сильные руки обхватили Вай за плечи, повалили на землю, прижали к камням так, что она не могла пошевелиться. Сверху навалилось чьё-то тело, тяжёлое, живое, и голос — тот самый голос, который она слышала сегодня утром в душе — кричал её имя: «Вай, нет! Пожалуйста!» А потом был ещё один взрыв. Вай рухнула всем телом на гравий, чувствуя, как мир рушится. Не тот мир, который был вокруг, а тот, который был внутри неё. Стена, которую возводило её сознание в попытке защититься — рухнула, и воспоминания хлынули потоком — не цельные, не связные, но живые, пульсирующие, болезненные. Паудер, падающая в бездну. Силко, утягивающий её за собой. Кейтлин, прижимающая её к земле, закрывающая своим телом от взрывной волны. И её рука, горящая, как факел, но она не чувствует боли, потому что боль от потери Паудер в тысячу раз сильнее. — Вай! Голос Кейтлин прорвался сквозь шум в ушах. Вай подняла голову и увидела её — стоящую на краю кратера, бледную, с расширенным глазом, в котором плескался страх. — Не подходи, — Вай выставила руку, останавливая её. — Не надо. Я...не могу...не могу дышать... Кейтлин замерла, не решаясь спуститься. Она смотрела на Вай, стоящую на коленях среди обломков, на её дрожащие плечи, на руку, которой та закрывала лицо, и чувствовала, как сердце разрывается на части. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я рядом. Вай не ответила. Кейтлин с болью в сердце отошла назад, оставляя Вай одну, хотя каждая клетка её тела кричала, что нужно подойти, обнять, удержать. Но она знала — сейчас не время. Сейчас Вай нужно пространство. Нужно время, чтобы переварить то, что вернулось к ней. Или не вернулось — Кейтлин не знала, что именно произошло там, на дне кратера, но она видела, как Вай упала на колени, и это зрелище выворачивало её наизнанку. Она подошла к группе рабочих, которые разбирали завалы у восточной стены Ратуши. Бригадир — коренастый мужчина с седой щетиной и руками, покрытыми цементной пылью — снял каску, когда увидел её. — Советник,— он уважительно кивнул — Снова здесь? — Приехала посмотреть на то, как ведутся работы, — Кейтлин старалась, чтобы голос звучал ровно. — Как идёт разбор? — Медленно, — бригадир махнул рукой в сторону кратера. — Там, внизу, всё смешалось — бетон, арматура, перекрытия. Взрыв был такой силы, что фундамент пробило до второго подземного уровня. Мы нашли тела... — он запнулся. — То, что от них осталось. Трое за сегодня. Всех уже опознали. — Кто? — Двое из охраны, один — из технического персонала. — Бригадир помолчал, глядя куда-то в сторону. — Вы знаете, я здесь с первого дня. Каждый день нахожу что-то, что напоминает мне, что здесь были люди. Ботинок детский на прошлой неделе вытащили. Игрушку. Кто-то пришёл на праздник с ребёнком. А теперь... — он развёл руками. — Теперь мы их собираем по кусочкам. Кейтлин сжала губы. Она хотела сказать что-то ободряющее, что-то о том, что их работа важна, что они возвращают семьям возможность попрощаться, но слова застревали в горле. Вместо этого она спросила: — Вам нужна помощь? Люди, техника? — Люди нужны всегда, — бригадир горько усмехнулся. — Но главное — не люди. Главное — понять, что мы вообще ищем. Совет говорит, что нужно расчистить площадь к юбилею города. А я думаю — зачем? Чтобы поставить новый фонтан там, где похоронены люди? Может, лучше оставить это место таким. Как напоминание. Кейтлин посмотрела на кратер, на дне которого всё ещё стояла Вай. И в голове мелькнула мысль... — Здесь не будет новой площади, — сказала она тихо. — город не может жить прошлым. Мы готовим место для панихиды по погибшим. А лучше этого места... Никто не придумал — вдруг спокойно сказала Кейтлин, вглядываясь в оседающий туман. — Город, который забывает прошлое, обречён его повторять, но если мы все будем помнить о тех, кого потеряли, может не всё ещё потеряно в этом мире.— бригадир надел каску. — Простите, мне нужно работать. Он ушёл, и Кейтлин осталась стоять у края, глядя, как Вай медленно поднимается на ноги. Вай подошла к ней через десять минут. Лицо её было бледным, глаза красными, но сухими. Она двигалась медленно, осторожно, как человек, который только что пережил землетрясение и ещё не уверен, что земля под ногами перестала дрожать. — Я вспомнила, — сказала она, останавливаясь в трёх шагах от Кейтлин. — Не всё. Но достаточно. Кейтлин ждала. — Я вспомнила, как Паудер зацепила гранаты на Силко, — голос Вай был глухим, безжизненным. — Как она побежала ко мне. Как он её схватил. Как она упала. Как я...как я бросилась за ней. — Я помню, — тихо сказала Кейтлин. — Ты не помнишь, — Вай подняла на неё глаза, и в них было что-то, чего Кейтлин боялась больше всего — злость. — Ты не помнишь, как она кричала. Как она звала меня. Как она смотрела на меня перед тем, как исчезнуть в дыму. Ты не помнишь, как она выдернула свою руку из моей хватки, Кейтлин! Ты не помнишь, потому что ты не была её сестрой! Ты не была той, кто обещал её защищать! - голос Вай сорвался на крик. — Вай... — Ты не была той, кто подвёл её, — голос Вай дрогнул, но она продолжила, и каждое слово было как пощёчина. — Ты не была той, кто выбрал политику вместо того, чтобы быть рядом. Ты не была той, кто позволил Силко забрать её, потому что была слишком занята своими расследованиями, своими отчётами, своей... — Своей чем? — Кейтлин почувствовала, как внутри закипает ответная злость, которую она сдерживала всю неделю. — Своей любовью к тебе? Своей попыткой спасти Заун? Своей верой в то, что можно что-то изменить, не развязывая войну? — Ты ничего не изменила! — Вай шагнула вперёд, и её голос стал громче. — Посмотри вокруг! Люди мертвы! Паудер мертва! Моя сестра мертва, потому что мы...потому что я... — она замолчала, обхватывая голову руками, её дыхание сбилось. Кейтлин стояла, не двигаясь, и смотрела на Вай. На её искажённое лицо, на дрожащие губы, на руки, вцепившиеся в волосы до побелевших костяшек — здоровую и ту, что ещё не могла разжаться. Она видела боль, которая копилась всю неделю, которая не находила выхода, потому что некому было её адресовать. И теперь этот гнев, эта ярость, это отчаяние выплёскивались на неё — единственную, кто был рядом. — Ты не смеешь так говорить.— сказала Кейтлин, и её голос был тихим, но твёрдым. — Не после того, что случилось там. Я не смогла спасти всех. Я не смогла спасти Паудер. Я не смогла защитить тебя от этого. — она обвела рукой кратер, рабочих, развалины Ратуши. — Я не смогла предотвратить то, что случилось. И я буду жить с этим всю жизнь! Жить с тем, что моя мать стала инвалидом. С тем, что мне пришлось прорываться через головорезов Силко и не мигая стрелять в них. В жителей Зауна, которые тоже имели право на спасение. Я бежала к тебе. И я...- голос Кейтлин на секунду дрогнул. Я не могу постоянно подстраиваться под тебя и твои желания, Вай. У меня тоже внутри огромная пустота. Я почти потеряла зрение. И я прошу тебя, не разговаривай таким тоном, будто всё это устроила я! — голос Кираманн разлетелся эхом по воздуху, оглушая всех в пределах нескольких метров. Некоторые рабочие обернулись на них. — Тогда зачем? — Вай сделала шаг назад, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на мольбу. — Зачем ты приходила ко мне в больницу? Зачем привезла меня в свой дом? Зачем смотришь на меня так, будто я должна что-то помнить? Будто я должна быть той, кем была? — Потому что я люблю тебя, — Кейтлин сказала это просто, без пафоса, без попытки оправдаться. — Потому что ты — самое важное, что есть в моей жизни. Потому что я готова ждать, сколько нужно. Потому что я не хочу, чтобы ты была той, кем была. Я хочу, чтобы ты была той, кто ты есть. И кем бы ты ни стала, я хочу быть рядом. Вай замерла. В её глазах, только что полных злости, мелькнуло что-то другое — растерянность, боль, и, возможно, что-то ещё, что она не могла или не хотела называть. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не можешь понять. Я потеряла её. Я потеряла Паудер. Дважды. Первый раз — когда Силко забрал её. Второй — когда она упала. И каждый раз я была бессильна. Я не смогла её спасти. Я не смогла... — голос сорвался. Кейтлин с трудом выдохнула и через мгновение стала такой же спокойной, как и пять минут назад. Она сделала шаг вперёд, протянула руку, но Вай отступила. — Не надо, — сказала она. — Не надо меня жалеть. — Я не жалею, — Кейтлин опустила руку. — Я понимаю. Понимаю, что значит терять. Понимаю, что значит чувствовать себя беспомощной. Понимаю, что значит винить себя. — Прекрати это повторять — Вай покачала головой. — Ты потеряла отца. Но у тебя есть мать, есть дом, есть имя, которое открывает любые двери. А у меня ничего не было. Только Паудер. И я её потеряла. Кейтлин почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она хотела сказать, что это не так, что она понимает, что боль потери не делится на «больше» и «меньше», что каждый страдает по-своему. Но она знала — сейчас любые слова будут фальшивыми. — Ты права, — сказала она. — Я не знаю, что значит потерять сестру. Я не знаю, что значит расти в Зауне, где каждый день — борьба за жизнь. Я не знаю, что значит быть той, кто всегда должна защищать, и чувствовать, что ты не справляешься. Я этого не знаю. И никогда не узнаю. Вай смотрела на неё, сквозь злость и боль, не моргая. И на какое-то мгновение в глазах мелькнуло удивление. Кейтлин только что сказала, что она права. И согласилась с её словами. Вай чуть расслабилась и опустив плечи ждала, что Кираманн скажет дальше. Не важно, какой смысл она пыталась донести, важно, что сейчас она была единственным человеком, который просто слушал её. — Но я знаю, что такое чувствовать себя беспомощной, — продолжила Кейтлин. — Я знаю, что такое стоять на краю пропасти и смотреть, как человек, которого ты любишь, падает вниз, и не иметь возможности его спасти. Я знаю, что такое держать тебя за руку и чувствовать, как ты соскальзываешь, и понимать, что если я отпущу, то никогда себе этого не прощу. Я знаю, что такое просыпаться каждое утро и бояться, что ты не вспомнишь. Бояться, что ты уйдёшь. Бояться, что я потеряю тебя снова. В её голосе была боль и Кейтлин замолчала, чувствуя, как по щеке течёт слеза. Она позволила ей скатиться вниз. Пусть Вай видит. Пусть знает. Вай стояла, не двигаясь, и смотрела на эту слезу, в глаза Кейтлин, на её лицо, которое было таким же измученным, как и её собственное. И в какой-то момент злость начала уходить, оставляя после себя пустоту и усталость. Она тоже пострадала. Она тоже потеряла часть себя. И каждый раз, когда взгляд Вай сталкивался с левым мутным зрачком на её лице и несколькими ссадинами у виска, расползающиеся бледной паутинкой по направлению тёмно-синих волос — в сердце Вайолет что-то замирало, трещало по швам. Рвалось наружу. Не злость, не обида, а сожаление. Потому что Кейтлин была там и пострадала не меньше остальных. Она была там и Вай никого не смогла спасти, уберечь. Даже саму себя. — Я не хотела...снова срываться — сказала Вай тихо. — Я знаю. — Я просто...я не знаю, что делать с этой болью. Она внутри, и я не могу её вытащить. Я не могу даже вспомнить, почему мне так больно — шептала Вай, глядя куда-то в сторону. — Я не могу изменить то, что случилось с тобой, со мной и со всем вокруг. — Можешь, — Кейтлин сделала уверенный шаг вперёд, и на этот раз Вай не отступила. — Не сейчас. Может быть, не завтра. Но сможешь. Я помогу. Если ты позволишь. Вай посмотрела на её протянутую руку, и в глазах вновь мелькнуло сомнение. Она хотела взять эту руку. Хотела почувствовать тепло, которое, как она знала, исходило от Кейтлин всегда, даже когда та была холодна и неприступна. Но что-то останавливало её. — Мне нужно побыть одной, — сказала Вай, отводя взгляд. — Оставь меня, пожалуйста. Кейтлин опустила руку. — Я подожду в машине, — сказала она. Потом поедем, куда скажешь. — Кейтлин, просто уходи. Садись в машину и езжай. Я хочу остаться наедине с тем, что осталось внутри. Пожалуйста... Вай резко развернулась, не дожидаясь её ответа, и пошла куда-то в сторону по периметру, не обращая внимания на осколки и острые камни. Кейтлин смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается и сейчас ей больше всего хотелось догнать и обнять её, сказать хоть что-то, что помогло бы справиться с этим, но она также понимала, что сейчас это будет ошибкой. Кейтлин повернулась и медленно пошла к машине, каждый шаг давался с трудом. Руки дрожали, в висках стучало, к горлу уже привычно подступала тошнота — не физическая, а та, что бывает, когда эмоции зашкаливают и некуда их деть. Она села на заднее сиденье, с силой захлопнула дверь и уткнулась лбом в спинку переднего кресла. Она не плакала — слёзы кончились ещё в больнице, когда она держала обожжённую руку Вай и молилась всем богам, в которых не верила. Но внутри было пусто и холодно, как в этом кратере. Она думала о том, что сказала Вай. О том, что у неё есть имя, дом, мать. О том, что она никогда не узнает, что значит терять сестру. И в этом была правда — жестокая, неудобная, но правда. Всю жизнь Кейтлин была защищена. Деньги, связи, положение — всё это создавало вокруг неё кокон, который не мог пробить никто. Даже когда отец погиб, у неё была поддержка, была возможность горевать в безопасности, в чистоте, в тишине особняка Кираманн. А Вай? Вай росла в грязи и крови, потеряла родителей, сестру, дом, и никто не спрашивал, хочет ли она быть сильной. Ей просто приходилось. Кейтлин подняла голову и посмотрела в окно. Вай стояла у разрушенного фонтана, спиной к ней, и её фигурка казалась маленькой и одинокой на фоне огромной дыры, которая разверзлась в сердце города. Она смотрела куда-то вниз, может быть, на то место, где в последний раз видела Паудер. «Я не смогу её спасти, если она не позволит» — подумала Кейтлин. «Я не смогу быть рядом, если она оттолкнёт меня. Но я не уйду. Я не оставлю её. Даже если она будет кричать, даже если будет ненавидеть, даже если никогда не вспомнит.» Она вытерла лицо, поправила волосы и открыла окно, впуская в машину воздух, который пах гарью и смертью. Он был отвратителен, но это был воздух, которым дышала Вай и Кейтлин хотела дышать им вместе с ней. Вай стояла у фонтана и смотрела вниз, в пустоту. Вода давно утекла, и на дне бассейна лежали обломки мрамора, битое стекло и чей-то ботинок — маленький, детский. Она смотрела на него и думала о том, что где-то есть родители, которые ждут своего ребёнка, и никогда не дождутся. Как она ждала Паудер. Как будет ждать всегда, даже зная, что та никогда не вернётся. Она вспомнила лицо Кейтлин, когда та говорила о любви. Вспомнила её слезу, единственную, которая скатилась по щеке и упала на землю. И поняла, что впервые увидела не политика, не советника Кираманн. А женщину, которая боится. Которая страдает. Которая так же, как и она, не знает, как справиться с болью. «Я не хотела на неё кричать» — подумала Вай. «Я не хотела ей этого говорить. Но это правда. Она не понимает и никогда не сможет. Но она пытается. Она рядом. Она ждёт. И, может быть...может быть, этого достаточно» Вай провела рукой по шершавому краю фонтана, чувствуя, как камень царапает пальцы. Боль была слабой, но реальной. Настоящей. Было приятно чувствовать хоть что-то, кроме пустоты. — Я люблю тебя, Паудер, — сказала она тихо, глядя в чёрную пустоту. — Я вспомню что случилось. Я вспомню всё. И я сделаю так, чтобы люди, виновные в этом были уничтожены. Она повернулась и пошла к ленте оцепления. Сейчас, единственное место, где она могла быть собой — бар Вандера.