о крутом парне Сынмина, тихих свиданиях и нежных поцелуях

      Сынмин быстро находит машину Чана, припаркованную около его дома, садится, быстро пристёгивается и закидывает сумку на задние сидения. Полной грудью вдыхает прохладный воздух, пропахший ароматизатором с какао. Цепи на его джинсах позвякивают.       — Феликс не дал мне самому собирать сумку. Придурок. Привет, мой хороший.       Прерывается, чтобы наклониться через коробку передач и смачно поцеловать Чана в щёку. Хихикает, когда он перехватывает его за шею и точно так же целует несколько раз, громко мыча в его кожу.       — Привет, малыш. Что там с Феликсом?       Чан умело выруливает с парковки, выезжает на дорогу, берёт чужую ладонь в свою. Переплетает их пальцы, не глядя целует чужие костяшки и кладёт их сцепленные руки в пространство между ними.       — Он отобрал сумку и вещи, и начал сам всё упаковывать. Я клянусь, он делал это с таким маниакальным видом, так бережно, как будто что-то дельное собирает, а не мои шмотки. О, это мне? — указывает на стоящий в подстаканнике холодный кофе из их любимой кофейни. После кивка быстро благодарит, присасывается к трубочке и продолжает. — А главное, всё это время шипел на меня, что я что-нибудь забуду, если буду делать это сам, пока разглаживал каждую складочку, — вздыхает излишне драматично, трёт глаза свободной рукой. — У тебя как день прошёл?       — Полдня доказывал Джисону и Чанбину, что правда беру выходные, — Сынмин громко прыскает от смеха. — Серьёзно, они мне не поверили. Ладно мне, они не поверили даже нашему директору.       — Как будто это что-то удивительное. Ты хоть слово такое знал до этого? М? Расскажи-ка мне, что такое «выходные»?       — Да-да, я понял, можешь прекратить, — закатывает глаза. Перенял привычку у Сынмина. В груди теплеет. — Ты бы видел их лица, когда мы уяснили, что я уезжаю в Пусан, и оказалось, что еду я со своим парнем. Серьёзно, они так удивились, как будто ты не сидишь у нас в студии большую часть недели, а я не отлипаю от тебя максимум на пять минут, — Сынмин протягивает к его лицу трубочку, и Чан не глядя наклоняется, чтобы сделать глоток. — Спасибо. Я постоянно тебя обнимаю и нацеловываю по всему лицу! И ты тоже постоянно говоришь обо мне, когда вы ходите куда-то втроём, они рассказывали! Почему они вообще так удивились?       Его тон такой нарочито страдальческий, жалобный и недовольный, что Сынмин просто не может удержаться. Он смеётся так сильно и громко, что у него начинает болеть живот, и он недовольно стонет, накрывая его ладонью и поглаживая.       — Может, потому что мы никогда никому не говорили? — Чан снова закатывает глаза.       — Зачем говорить то, что и так очевидно? Мне же очевидно, что Джисон запал на твоего Феликса, почему ему не очевидно, что ты мой парень? О, мы же всё-таки заедем в тот ресторанчик? — Сынмин отвечает что-то, едва ли похожее на «да». Чан сразу же сворачивает на парковку.       Они хотели сходить в этот ресторанчик ещё летом, но только сейчас появилась возможность спокойно посидеть, никуда не торопясь. У них есть ещё много времени в запасе, ничего страшного, если они приедут на часик-два позже.       Чан заказывает для них вкусную еду, и они молча едят, изредка подкладывая особенно вкусные кусочки в тарелки друг друга. Здесь очень уютно, много красивых растений, и еда, правда, хороша. Сынмин даже мог бы сказать, что это одно из лучших мест, где они были. Они наслаждаются их небольшим ритуалом сполна, прежде чем расплатиться, вернуться в машину, переплести пальцы и выехать в путь.       Минут двадцать спустя, когда они уже выезжают на трассу, Сынмин жалуется, что ему тесно и жарко. Несмотря на то, что Чан всегда отодвигает заранее его сидение назад, чтобы его длинные ноги точно поместились, и включает кондиционер, сейчас он хочет устроиться ещё удобнее.       Он закидывает свои ноги на переднюю панель, пока Чан немного приоткрывает их окна, смотрит на своё отражение в зеркале и усмехается. Его волосы растрёпанны из-за ветра, голые из-за дырок в рваных джинсах колени выпирают, цепочки снова стучат о пластиковую поверхность панели, а музыка такая громкая, что её наверняка уже слышно даже в Пусане. Невероятно сильно хочется петь, громко, с чувством и так, чтобы Чан точно поругался шутливо.       Это он и делает, буквально крича слова песни, откидываясь в кресле и закидывая одну руку вверх, опираясь о дверь. Чан смеётся. Опускает окна до конца.       — Эй! — Сынмин внезапно смущается от того, что его концерт вдруг стал публичным. Дуется. Чан смеётся ещё сильнее.       Сынмин продолжает просто назло ему. Специально выпрямляется, садится ровно и высовывает голову в окно с широчайшей улыбкой, на которую только способен. Кричит очередной текст, даже не глядя на людей в других машинах.       — Ты, глупый! Сядь нормально, ох, блять, малыш, подумай о безопасности!       Чан шутит, и они оба это знают. Сынмин хочет ехать так — с высунутой в окно бошкой и почти сорванным голосом — Чан позволит ехать ему так. Он вообще многое ему позволяет.       Сынмин всё-таки успокаивается, чтобы просто посмотреть вокруг. Вид ночной трассы и полей вдоль слишком уж прекрасен. Садится нормально, находит глупую игру — куча вопросов на сближение в приложении на телефоне, которые выпадают случайно. Чан сразу же соглашается поиграть.       — Так. Сколько раз и как у вас был перелом? — зачитывает и сразу смотрит на Чана. — О, у меня ни разу не было.       — Серьёзно? Вообще ни разу?       — Неа. Я не то чтобы был активным ребёнком.       — Мало, что поменялось.       За это Чан получает слабый подзатыльник, который, впрочем, не мешает ему заржать. Это не совсем безосновательное заявление. На самом деле, оснований много. Он действительно не любит активничать. Он быстро утомляется и совершенно не получает от этого удовольствия.       — А ты? Что ты ломал?       — Лет в двенадцать сломал ногу, пока пытался научиться делать сальто, — Сынмин удивлённо присвистывает. — Тогда, как понимаешь, не получилось, но лет в шестнадцать я всё-таки смог. Окей, следующий вопрос.       — Ага-а. Каким было ваше первое свидание? Эй, да вы прикалываетесь. Отвечай ты.       — Ох, милый, я знаю, что твоё первое свидание было самым лучшим. Я очень старался придумать что-то, что понравится тебе, и...       — Да-да, я понял, ты очень крутой! Отвечай на вопрос.       — Так вот, тебе нечего стесняться, это...       — Отвечай, или я вытяну новый вопрос, мудак.       — Сразу после того, как научиться делать сальто, я ходил по школе и хвастался, и одна девушка из параллели сама позвала меня на свидание, — он внезапно останавливается, чтобы поморщиться. — Я тогда очень перенервничал, поэтому мне стало плохо почти в самом начале вечера. Всё свидание я держался, чтобы меня не вырвало.       — Боже, вот тебе точно стоило бы этого стесняться, — Чан только пожимает плечами, мол, «что было, то было». — Это отстойно. Даже я держался лучше.       — Эй, тебе двадцать один, а не шестнадцать. Имей совесть.       — Тем хуже. Знаешь, больше ожиданий от меня, больше нервов о моей неопытности, всё такое.       — Ты прекрасно знаешь, все ожидания были только у тебя в голове, ты, мелкий...       — Так, следующий вопрос... О. Они точно издеваются.       На экране телефона горит недвусмысленное «история первого поцелуя», как будто было мало позора для одной игры. Чан, читая вопрос, честно пытается сдержать смех, за что всё-таки получает несколько очков уважения.       — Я целовался с парнем из класса помладше, который решил, что будет круто мощно засосать своими губищами мои прямо посередине школьного коридора за неделю до моего выпускного, — Сынмин очень громко прыскает. Боже, он может это представить, даже слишком хорошо. Чан показывал свои детские и подростковые фотографии — такого мальчика, действительно, только засасывать губищами. — После этого мы, кстати, повстречались пару недель, но это было довольно скучно.       — А как же любовь до гроба, все дела? — подкалывает его Сынмин. — Серьёзно? Всего пару недель? М-да, не думал, что ты такой ветреный.       — Покайся. А у тебя какая история?       Сынмин закатывает глаза.       — О, мои губы девственно чистые, как и весь я, ни разу не целованные ни одним существующим на этой планете человеком. Прошу, не нужно аплодисментов.       Он смущённо трёт нос после своей пламенной речи. Он не комплексует по этому поводу, не переживает, что над ним будут смеяться, но это всё равно немного неловко. Только опустив руку, он видит, как Чан быстро наклоняется к нему. Целует в самый кончик сморщенного носа. Смеётся шкодливо.       — Ты милый. Это мило, знаешь? Ну, что я могу быть первым у тебя. К тому же, в этом нет ничего такого. Всем нужно разное время, чтобы...       — Стоп, заткнись. Я понял. Не продолжай. Лучше следи за дорогой.       — Как скажешь малыш. Какой следующий вопрос?       Сынмин зачитывает новый вопрос, сжимая сильнее ладонь Чана, громко смеётся над его историей про выброшенные по ошибке ключи и думает о том, что их совсем скоро ждёт. И почему-то он уверен, что следующие три дня будут лучшими в его жизни.