Муза

В ванной было жарко до головокружения. Запотевшие зеркала не отражали движения даже смутно, на стенах осела влага, пар поглощал дверь, вырывая её из поля зрения. Кипяток лил на ноги агрессивным напором, но помутненное сознание ощущало обжигающую воду только на периферии. Тело дёргалось в приступах удовольствия, всё отчаяннее пытаясь залезть на палец глубже, ощутить внутри всю целостность. В голове мелькали обрывочные фразы, сказанные чужим голосом, от которых тепло внизу живота выталкивало влагу наружу только сильнее. Нежная похвала и грубые приказы раздвинуть ноги шире, тяжёлые и почти унизительные прозвища звучали в висках всё резче и всё менее избирательно. Ноги разводились неприлично широко от фантазий, становящихся с каждым мгновением развратнее. Энид приоткрыла глаза, моргнув, чтобы белые пятна удовольствия исчезли, наклонилась ближе из-за густоты нависшего пара и с чувством неудовлетворения посмотрела на влажные складки, в которых исчезал палец раз за разом. Стиснув до боли свободную руку, она постепенно начала отнимать правую руку от горящего центра. За кожей потянулись нитки клейкой текстуры её собственной смазки, так активно увлажняющей её изнутри и теперь снаружи. Глаза безотрывно наблюдали за происходящим между ног, пока горло сковывал ком. Дыхание не могло вернуться в нормальный ритм и только способствовало образованию слез, капающих прямо на низ живота. С чувством ненависти и отвратительного желания Энид развела ноги шире, уложив одну на край ванной. Кожа встретилась с мокрой поверхностью и чуть не соскользнула. С жадным чувством наблюдения она успокаивающе сжала грудь, поглаживая снизу, пока к прежде работающему пальцу добавился второй, с трудом входя и замирая. Вот так. Ей нужно было именно это чувство заполненности, пусть и из-за таких неприятных, липких и грязных фантазий. Глаза не закрывались, наблюдая за тем, как успокаивающие твёрдые части тела проникают глубже и растягивают её ярче. От слез сдавило виски. Энид громко всхлипнула, перебитая шумом воды. Всему этому не было места в её мире. В голове надоедливо стоял такой отвратный и одновременно необходимый образ ненавистной с первого дня соседки по комнате, ставящий её в унизительное положение отрывками слов, которые Энид сама и выдумывала в голове, где воспаленное возбуждением сознание посылало вспыхивающие импульсы в центр, сжимающийся от каждого отключения здравости, когда ощущение чужих прохладных пальцев между ног начинало приближать к разрядке. Энид нуждалась в мыслях о том, что её заполняют, ласкают изнутри фаланги язвительной Уэнсдей, а не свои собственные. На языке крутились неприличные, распущенные просьбы, смешанные с чужим именем в диком, неумолимом огне безрассудности и животного рвения дать телу то, что оно просит из последних сил. Стенки влагалища начали отчаянно сжиматься, но влаги становилось всё больше. Движения двух пальцев, сидящих ещё несколько минут назад так туго, теперь двигались в обильном количестве смазки легче, заставляя раскусывать щеки, чтобы заглушить стоны, сопровожденные всхлипами. Как же ей было страшно, но как же хотелось ощутить необходимую волну дрожи и вспышек. Ноги сводило от слишком грубых и резких вбиваний. Фантазии поплыли, оставшись лишь в коротких похвалах чужим голосом и хлестких приказах кончить. Рука рванула с груди к губам, зажимая так сильно, чтобы и намёка на всхлипы не осталось в горячей и влажной ванной. Ей становилось противно от унижения перед собой и слабости. Движения зазвучали развратнейшими, почти до боли громкими хлюпающими звуками. Энид со жгучим стыдом приоткрыла глаза, глядя на плоский живот, ритмично содрогающийся от болезненной грубости между ног. Стыд разгорелся ещё сильнее, охватил пламенем каждую клетку рёбер, когда тело отозвалось на стоящую перед глазами картину новой волной спазмов. Слезы отчаянно капали на дно белой поверхности, смешиваясь с каплями, убегающими между ягодиц. Уэнсдей ласкает её между ног, нежно шепча, какая она сексуальная и желанная. Её взгляд, обычно полный равнодушия или резкости, туманится от вида этих раздвинутых в приглашающем жесте ног. Энид старательно насаживается на пальцы, пока соседка без всякого чувства стыда наблюдает за её дрожащей небольшой грудью. Она хвалит её. Просит, почти неумолимо заставляет открыть рот и дать стонам заполнить их тела. Она слушается. Колени раздвигает шире, чтобы показать ей, как тело хочет именно её. Энид распахивает глаза и судорожно сглатывает. Рука всё ещё плотно лежит на губах, не позволяя прорваться отвратительным звукам удовольствия, хотя хлюпающие звуки внизу противоречиво резонировали. Пальцы почти выскальзывают, но темп она сбавлять не собиралась. Толчки становились до боли глубокими и быстрыми, ногти царапали кожу каждый раз, как только оказывались внутри лишь подушечками пальцев, но и искры боли не охлаждали животное желание. Бёдра сами начали двигаться вперёд, живот принялся вытягиваться и обнажать хрупкие ребра. Боже, как же она уязвима сейчас. Что сказала бы Уэнсдей, зайдя в ванную в эту минуту и видя её такой развращенной, требующей чуткой ласки и умелых стимуляций? Энид пытается представить её лицо, полное отвращения и глубокой ненависти, грубый тон, полный оскорблений, окончательно разочарованный уход, сопровожденный хлопком двери. Но она видит иное. Воображение, так отчаянно просящее внимания ненавистной Аддамс, рисует её взгляд, в котором читается такой же голод и жажда обладать, как у неё самой. Ноги дёргает в волне судорог, натертый до бесчувственности клитор посылает окончательный, такой долгожданный сигнал оргазма, а живот сжимается в болезненный ком. Пальцы свободной руки хватаются за бортик, с которого соскальзывает закинутая лодыжка, горло выплевывает откровенные, тихие, прерывистые стоны удовольствия. Мысли растворяются, оставляя только желание похвалы Уэнсдей, бесконечные попытки измученного сознания воспроизвести их. Тело пропускало долгие волны дрожи, глаза плотно закрылись и плыли разноцветными разводами. Она заскулила, прикусывая запястье тут же, но после произошедшего всё вокруг казалось белым шумом. Ощущение расслабленности и такого нужного, сладкого вкуса отпущенного в свободное падение страха затмевало другие сигналы организма. Рука отнялась от губ. Энид приоткрыла рот и слабо заскулила, открывая глаза и фокусируясь. Чёрные пятна и пар — все, что стояло перед ней. Энид, дрожащая только что от дикого удовлетворения, вновь почувствовала себя потерянной и маленькой, брошенной в эту кипяточную воду силой. Дыхание сбивчиво сжимало грудную клетку, когда она выбрала пальцы с размокшей кожей. Под ногтями собралась прозрачная жидкость, между ними тянулись нити, косточки блестели клейкой массой. Она с ужасом увидела это, поднеся ближе к зрачкам, помутневшим на внешнем слое от спектра эмоций. Горло заполнилось рыданиями. Обжигающие слезы побежали по щекам, капая на пульсирующую промежность, от чего стыд захлестнул ещё сильнее. Страх окутал каждый сантиметр голого тела и снаружи, и изнутри. Внезапно стало холодно до мурашек. Неужели она сделала это снова? Мозг словно отключался, когда внизу живота начинало разливаться тепло. Он предавал её, подвергая самой извращенной пытке. Пытки и Аддамс — символично. Она делала из неё мученицу, даже не зная об этом, словно это было в её природе так явно, что каждый, кто проводил с ней определённую часть жизни, становился участником пытливых игр. Когда это началось? Эти приступы тепла внизу живота при виде спокойных и собранных движений, при виде бледного лица. Когда начались дрожащих губы от каждого обидного слова Уэнсдей, хотя сама нападает первая, горькие слёзы и попытки самоудовлетворения, как только остаётся в комнате одна? А до ужаса грязные сцены в голове, которые она сочиняла на скучных уроках, сама не замечая ничего, кроме длинных ресниц соседки, сидящей через несколько парт? Всё было бы гораздо легче, будь она парнем. От подобных мыслей Энид укусила себя за губу и громко всхлипнула, закашлявшись. Между попытками откашляться мозг цеплялся за обрывочные вопросы: насколько аморально влечение к собственному полу? Если бы она была парнем, она смогла бы не оправдывать часами в жарком душе свое влечение и реакцию тела, разного рода фантазии, переплетенные с романтическим подтекстом, глупое желание дотронуться языком до её языка, чтобы узнать, как она отвечает на ласку. У неё гладкое нёбо? Закрываются ли её глаза при близком контакте лиц или даже тогда она внимательно следит за всем? Аддамс вообще способна пустить кого-то в своё личное пространство или это по натуре выходит за грани возможного? От тошнотворного страха к собственным чувствам живот скрутило с такой силой, что она по-настоящему испугалась возможности задохнуться. Слезы разрывали глотку, нос щипало, жар воздуха кружил голову. Всё заплывало пятнами. Бесконечные раздумия на единственную тему, делающую её глубоко несчастной и тревожной, приводили к полному разочарованию в себе, но одновременно с этим подстегивались надеждой получить хотя бы кроху внимания Уэнсдей. Энид отдала бы сейчас всё, что было у неё, лишь бы ненависть к себе канула в воду. Сколько раз она обещала себе, что больше не полезет в трусы искать отпущение ситуации? Было бессмысленно снова клясться себе, что это последний раз, а потом быть обманутой в очередной раз. Доверие к себе давно пропало. Как вообще можно было верить той, кому снятся объятия девушки, которая является воплощением её боли. Тело стремительно начало слабеть от спектра эмоций, испытанных за последние сорок минут. Подсохшие пальцы зацепились за бортик. Дрожащие ноги слушались плохо. На мгновение Энид прижалась спиной к влажной от осевшего пара стене. Дыра между сердцем и лёгкими только разрасталась к концу дня, как и в каждый из дней этих недель. С трудом оттолкнувшись, спустив ступни, она почувствовала мягкий коврик круглой формы. Энид повернулась к раковине и, включив кран, всунула пальцы. Липкий слой смазки начал засыхать и становиться белым. Холодная вода, не успев согреться, обдала с силой. Рефлекторно кожа покрылась мурашками из-за резкого контраста, но Энид без капли жалости принялась отмыливать каждый уголок, в который случайно могла попасть смазка. Под ногтями уже отмывалось совсем плохо, успев изрядно прикрепиться к внутренней стороне и подушечкам пальцев. Слезы капнули в поток воды и смылись в водовороте. Ещё мокрыми и абсолютно обмороженными ладонями она вытерла лицо, без остановки потирая глаза. Несколько ресниц осталось на кончиках пальцев, но раздраженный взмах кистью заставил их слететь на пол. Розовая пижама, небрежно натянутая на худое тело за считанные секунды, не добавляла и доли очарования раскрасневшимся глаза, хотя обычно очень украшала её лицо. Оставалось надеяться, что Уэнсдей ещё не вернулась. Ей и самой не хотелось видеть этот кошмар в зеркале, а показываться другим было до онемения стыдно, страшно и больно. Дверь громко скрипнула, когда Энид толкнула её, выпуская пар в большое пространство комнаты. Яркий свет уходящего солнца заливал тёмную кровать, но с её собственной половины уже ушёл. Желудок сжался от тошнотворного чувства пустоты. Такая привычная и тёплая комната, полная её безделушек и подушек, разбросанных мягких игрушек и домашних работ, цветных и серых простыней, залитая нежными лучами, казалась теперь наглым вторжением в её разбитый и хрупкий душевный мир. Окружающая обстановка умиротворения давила на воспаленное сердце ядовитыми узлами несправедливости. Почему всё вокруг живёт в своём ритме, пока у неё сердце разрывается? Усталость так схватилась за неё, что дыра в теле и редкие импульсы остатков дрожи действовали успокаивающе. До ужаса хотелось лечь под тяжёлое одеяло, закрыть глаза и провалиться в ощущение полной безмятежности. В последнее время это становилось несбыточной мечтой, потому что спала она плохо из-за тревожных мыслей, постоянно крутилась то от жары, то от натягивая на плечи тёплой кофты. Даже зимой, когда в общежитии окна не сдерживали пронзительные ветры, она так не мёрзла. Пятница не могла не радовать, но в выходные Уэнсдей слишком часто была в комнате, а Энид разрывалась между желанием сбежать и мольбой сердца остаться. Пытаясь в очередной раз избавить голову от тяжёлых мыслей, она подошла к шкафу и принялась перебирать яркую одежду, лишь на заднем фоне сознания решая, что стоит надеть. Основным поводом для раздумий послужило присутствие Уэнсдей в перспективе сегодняшнего вечера. Обе дружили с одними и теми же людьми, которые основали целую компанию, регулярно устраивающую встречи. Сегодня они планировали всего лишь выпить несколько коктейлей и прогуляться к озеру в лесу, расположенном за академией, но настроения не было, а глаза, распахнутые от сухости после слез, не добавляли красоты. Как же больно усталость сдавливала голову. Интересно, что ощущают люди с мигренями? Энид с раздражением схватила розовую юбку, покрутила перед глазами и отбросила на изголовье кровати, подняла бледную кофту с яркими голубыми отливами, поворочала и вернула в кучу одежды. Не смотря на настоящую драму, бьющую ее под дых с особой жестокостью, истеричные нотки уже начали просыпаться. Несколько футболок были переброшены через голову, носки упали на подушку, выглядывающую из-под криво постеленного одеяла, штаны с синими полосками сбоку она брезгливо осмотрела, стиснула в пальцах и с ними осела на груду пестрых тканей. Катастрофа. В висках громко стучала кровь, зубы сжимались от переизбытка расстройства, губы начинали подрагивать снова. Такой пустяк, но у неё снова нет нормальной одежды. Быстро вдохнув три раза и медленно выдохнув, Энид, старательно избегая быстрых движений, поднялась с пола и аккуратно, пытаясь не раздражать саму себя, отложила от остального темно-розовые штаны, украшенные несколькими синими полосами, и облегающую кофту без вызывающих деталей. Пускай будет так. Сейчас это было не самым важным выбором в её жизни, а лишь поводом снова отчаянно расплакаться и показаться перед друзьями разбитой на мелкие куски. Это было непозволительной роскошью. Неуверенными движениями она завела дрожащие руки назад, застегивая лифчик. Иногда из горла вырывались сухие всхлипы, ноги слабо сгибались, тело сделалось ватным и будто игрушечным. Застежки поддавались плохо, словно всё вокруг испытывало её на прочность. Тонкие носки, натянутые следующими, едва грели заледеневшие ноги, хотя в комнате и на улице температура стояла более, чем благоприятная. Медленно и абсолютно безэмоционально взгляд наткнулся на саму себя в отражении. Она напоминала побитую, израненную кошку, а не хищную волчицу. Краснота с глаз сходила успокаивающе быстро, но они по-прежнему за секунду увлажнялись. Соскользнув с края кровати, Энид приблизилась к зеркалу и покрутилась. Руки действовали быстрее разума. Ладони опустились на грудь, скрытую под бюстгальтером, самостоятельно и нежно сжимая, водя в районе сосков. Зачем она снова делала это, будто в голове преобладала лишь навязчивая идея опошленных действий Уэнсдей? Она знала, что это не так, но, в очередной раз проводя по чувствительному месту, пыталась убедить себя, что ничего не чувствует. Воображение рисовало сзади образ соседки, и она далеко не сразу поняла, что фантазии сменились реальностью. Только что расслабленная поза мгновенно приняла напряжённый вид. Сердце упало вниз и откатилось под кровать, вероятно наткнувшись там на потерянную безделушку и хрустнув. Мозг не обманывал её. Фантазия не могла принять облик настолько материальный, как бы ей не хотелось. Сзади стояла Аддамс, и её выражение лица больше не было равнодушным, хотя и не утратило спокойствия, смешанного теперь с самым настоящим удивлением. Привычная резкая улыбка издевательницы исчезла, сменившись настоящим удивлением. Брови полезли вверх. Скрещенные руки на груди и плечо, прижатое к косяку, сообщали о том, что она находилась здесь уже какое-то время. Какой ужас. Насмешливые глаза с немым вопросом обратились к голубым через зеркало, словно в попытках прочитать ответ раньше, чем Синклер найдёт его и выдаст ей. Всё в позе Уэнсдей говорило о том, что смущения в одной с ними комнате не было. И намёка на него не существовало. Зато оно плотной энергией начало исходить от Энид, застывшей с приоткрытым ртом и рукой, все ещё лежащей на груди. Энид судорожно пыталась заставить язык повернуться и сказать что-то уверенное и чёткое, но губы распахнулись в предательски странном тоне с неестественной интонацией. — Просто искала нужный лифчик под кофту. Не люблю, когда лямки неподходящего цвета торчат, — мысленно Энид похвалила себя за убедительную причину, выдуманную так скоро, зато возненавидела за слишком мягкий тон. — Тебе стоит поучиться сообщать о своём присутствии. Банальное правило для тех, кто живёт с кем-то. Не слышала раньше? — найти в себе привычное недовольство оказалось достаточно легко. Уэнсдей, только что такая удивленная и насмешливая, к великому счастью Энид, вернула равнодушное лицо и, кажется, поверила. Жутко хотелось верить в это. И всё равно сердце неприятно заныло от глупого, мазохистского желания, чтобы та хотя бы каплю происходящего поняла. Стоило надеяться на обратное, что она и делала, но какая-то совсем хрупкая часть хотела увидеть в глазах напротив внимание и разделенные, пусть и совсем немного, чувства. Град внутренних противоречий прервался обыкновенным ядовитым голосом с открытого гардероба, в котором загорелась желтоватая лампочка. Её давно следовало заменить. — А тебя не учили, что странно не закрывать дверь, если стоишь посреди комнаты почти голая? А если бы ты без трусов стояла? — из приоткрытой комнаты послышался шорох одежды и грохот падающих вешалок. Уэнсдей несколько раз прокляла кого-то или что-то, что не доходило до ушей Энид с такого расстояния. — Все с людьми живут, чего тогда мне так не повезло? Кстати, если твоему парню нужно провести урок, как трогать женскую грудь, тогда я поняла, к чему ты так усердно готовилась перед зеркалом. Думаешь, у него так выйдет? — теперь до покрасневших ушей долетел звук возвращения вешалок на место. — Не думаю. Мужчины редко бывают сообразительны. Что касается твоего, то у него шансов нет точно, — Энид с трудом сдержалась, чтобы не хихикнуть. Напряжение упало с замершего от паники сердца. Уэнсдей вышла из гардероба с переодетой кофтой и равнодушно, не глядя на другую часть комнаты, подошла к кровати, устраивая подушку около стены. Энид почувствовала очередной прилив расслабленности, когда Аддамс не удостоила взглядом её красные щеки и напуганный взгляд, в котором появились огни веселья, сочтя сказанное стандартнейшей шуткой без малейшей возможности претендовать даже на звание остроумной. Пульс за эти короткие минуты участился так, словно она бежала марафон или, что ещё хуже, её раскусили и вывернули наружу самые грязные и унизительные секреты. Она повернулась обратно к кровати и попробовала дышать глубже, поспешно пытаясь скрыть глупую, противоречащую принципам реакцию. Уэнсдей устроилась, скрестила ноги по-турецки, взяла книгу и открыла на странице, где между бумагой вилась тёмная шёлковая полоска. Энид видела её во всех книгах, которые принадлежали Аддамс. Ее холоднокровность и невозмутимость раздражала всегда, но сейчас позволяла выдохнуть и постараться привести мысли в порядок. Хотя до порядка они уходили все дальше и дальше с каждым воспоминанием произошедшего в ванной. Никому ничего не будет известно. Нужно взять себя в руки и продолжить вести обыкновенно. В конце концов, и что с того, что её застали перед зеркалом? Она даже не была голая. Да и Уэнсдей это никак не тронуло, судя по последовавшей за произошедшим реакциям. Кто её вообще разберёт? — Почему ты не собираешься? Нам выходить через полчаса, а ты и не думаешь поторопиться, — Энид спрыгнула с края кровати, делая вид, что продолжается заниматься важными делами, и продолжила штурмовать массу разбросанной одежды, больше не осмеливаясь приложить к себе и посмотреть в зеркало. — К моему огромному счастью, я не нахожу привлекательным бесконечное количество хлама из юбок и блестящих безделушек. Иногда ты напоминаешь мне сороку, а не оборотня. Или у них тоже огромная любовь к этому, — голова соседки без особого внимания качнулась в сторону столика на яркой половине комнаты, заваленного кучей цепочек, колец и в особенности серёжек. Энид театрально закатила глаза, пощупывая пальцами мочки. Еще и серёжки теперь выбирать. Как умудрилась забыть? Она пораженно схватила джинсы и темно-розовую кофту, параллельно глазами выискивая нужный браслет. Через полчаса Уэнсдей без опозданий стояла у двери, недовольно наблюдая то за временем, то за прыгающей между открытой ванной и комнатой Энид. Каждые несколько секунд у той находилась новая проблема, и её обязательно нужно было закрыть, будь то неподходящий под настроение аромат духов или смена блеска на ещё более приторный розовый. По телу пробежало желание закрыть и саму Энид. Теория бесконечных сборов Синклер, во сколько бы она их не начала, вырисовывалась в самую правдоподобную в их жизни. — Мы опаздываем на четыре минуты и восемь секунд. Девять. Десять. Уже двенадцать, — Уэнсдей с точностью оповещала об отсутствии пунктуальности на всю комнату. — Волосы сзади плохо высушила, — Энид в панике пересекла комнату и повернулась спиной к зеркалу, пытаясь что-то увидеть. Счет секунд благополучно игнорировался разумом, но рефлексы заставляли торопиться с каждой истекшей минутой. — Я пошутила. Сорок четыре. Сорок пять, — без капли жалости отсчёт продолжался. Синклер отлипла от зеркала и с ненавистью схватила жемчужную курточку, набрасывая на плечи. Вот бы сейчас отключить недоедливый шум, исходящий из губ, изогнутых в скрытой усмешке. За ними закрылась дверь, но далеко не рот Аддамс. Она продолжила с каждой ступенью отсчитывать бегущее время: «Шесть минут и три секунды. Четыре. Пять. На их месте я бы тебя не ждала. Девять. Десять. Как жаль, что мне приходится разделять твоё умение приходить вовремя. Восемнадцать». Энид показательно зажала уши руками, застучав кроссовками по ступеням. Последние крохи расстояния они преодолели в долгожданном молчании, но Энид почувствовала под сердцем укол тонкой иглы желания, чтобы голос над ухом продолжал. Это не служило серьёзным раздражителем для неё, как бы она ни пыталась демонстрировать именно это. Почти ночной воздух встретил их тёплыми порывами долгожданной весны. Зима отступила уже давно, но в этот раз была такой холодной, что радоваться её уходу хотелось каждый день. Небо вдоль и поперёк было усыпано тысячей звезд, а светлый месяц болтался прямо над их головами. Ни одной тучи не летало в небе этим поздним вечером. Далеко в лесу громко пели птицы, смешиваясь с шумом качающихся деревьев и шелеста густой листвы, в кронах которых наконец обосновались кукушки. Сердце счастливо защемило от возвышенного понимания — весна наконец пришла. Пришла и принесла с собой на этот раз не только радостные, светлые мысли, но и бурные чувства, с которыми прежде ей никогда не приходилось сталкиваться. Энид всю осознанную жизнь в самых разных воспоминаниях всегда особенно сильно лелеяла май месяц. Именно в это время она до утра не спала, глядя в одно и слушая соловьёв, видела самые спокойные и приятные сны, купалась на рассвете, завтракала малиной и рассуждала о том, какая большая и яркая луна, окруженная дымкой. Апрель ещё не планировал заканчиваться, но уже сейчас она ощущала порывы майского ветра. Уэнсдей тоже замерла, разглядывая мелкие частицы на тёмном небе. Энид покосилась на неё, пытаясь понять, о чем она сейчас думает и ощущает ли что-то схожее. Несколько минут они стояли в полной тишине, погруженные в свои мысли, и словно не замечали присутствия друг друга. Стоило личному моменту уединения затянуться, как сзади её схватили мужские руки, обнимая за талию и целуя в щёку. Она видела, как Уэнсдей повернула на них голову и внимательно посмотрела своими тёмными, равнодушными глазами. Энид попыталась поймать взгляд и отчаянно рассмотреть что-то такое, о чем внутри тайно и стыдливо мечтала. Ревность? Боль? Глупые мысли. От этого настроение моментально упало ещё ниже, будто она стала причиной разочарования или опустилась в глазах той, которую терпеть не могла так долго. И продолжает это делать. Пальцы парня показались холодными и грубыми сильнее, чем прежде. Ладони казались слишком большими, губы сухими и нежеланными. Внутренняя волчица неприятно провела ногтями по горлу изнутри, но тело Энид превратило инстинкт отвержения в глотке в крупный ком, который не было возможности проглотить и не расплакаться тут же. Ей должно нравиться, как он её обнимает на глазах у всех и шепчет ванильные милости на ухо, но глаза цеплялись за силуэт стоящей рядом. Она не знала, что хотела ей доказать. Что ей не нравится? Что это не предательство? Какой в этом был смысл? С чего вдруг она должна отчитываться перед язвой, с которой живёт в одной комнате, будто они вместе пять лет и имеют общего домашнего питомца? Голова разрывалась от надавившей боли и града мыслей, которые отпустили только несколько мгновений назад. Животное внутри хотело без слов толкнуть от себя подальше парня, не позволять ему трогать её за живот, такое беззащитное и уязвимое место, и приближаться губами к щеке. Внезапно показалось, что она слишком нежна для него и сейчас он её раздавит. Это началось не сейчас, но с каждым днем приобретало всё больший размах. Отвращение увеличивалось в настоящей геометрической прогрессии. Ещё недавно она могла сама сказать ласковую глупость, а сейчас её от них выворачивало. Каждую встречу сердце билось от назойливого чувства — это не она. Она поступает неправильно. Обманывает себя. Обманывает его. Весь свой мир она всё больше опускает в ложь, строит его на обмане. Но что остаётся делать, когда правда такая невыносимая и страшная, что даже самой себе в ней она не может признаться? — Кофта сейчас помнется, — Энид мило улыбнулась и отодвинулась на несколько сантиметров. Грудная клетка заработала легче, словно с неё сбросили невидимый груз. — Где остальные? Мы вроде как опоздали, — она посмотрела на Уэнсдей, сделав вид, что ищет подтверждение, когда на самом деле хотела словить голыми руками хрупкую возможность оценить реакцию на чужом лице. Сзади послышались громкие голоса компании, а затем — пытающийся шёпотом перекричать их и заставить вести себя тише под окнами общежития тон Бьянки. Она будто руководила детским садом или цыплятами, которые кинулись врассыпную, только их пустили на свежий воздух после загруженной недели. В апреле, когда ласковая погода угождает всем самым капризным людям, тяжёлые задания и горящие зачёты кажутся несправедливостью. Все трое рефлекторно повернули головы в сторону друзей, но первыми на глаза попал дуэт спорящих двойняшек. Дивина и Кент шли как обычно чуть впереди, обсуждая встрявшие между ними вопросы так громко и бесстыдно, украшая такими грязными комментариями, что воздух вокруг сотрясался. Энид почувствовала укол схожести брата и сестры с ней и Уэнсдей. Обе тоже бросались бесстыдными фразами и спорили с каждой мелочью, даже если в душе точно такой же позиции изначально и придерживались. Уэнсдей, видимо, тоже провела в голове сравнительный маневр, потому что Энид ощутила, как та покосилась в её сторону. Не прогулка, а игра в гляделки. Дорога в сторону озера прошла в лёгкой тишине, которой Энид почти наслаждалась. «Почти» так и крутилось на языке, как горькая таблетка. Полностью расслабиться и довольствоваться созерцанием весеннего леса мешала рука Бруно. Раньше она бы сосредоточила на ней свое внимание, принялась с ним разговаривать, но теперь на рот повесили замок. Со стороны, наверное, выглядело так, словно она дала обет молчания. Пускай кажется как угодно. Мало того, что говорить совсем не хотелось, волчица внутри отталкивала каждое движение больших и тёплых пальцев по её талии. Несколько раз когти выпрыгивали абсолютно бессознательно, хотя тело давно научилось слушаться хозяйку. Энид попыталась выбросить из головы образ унизительных действий в ванной и сосредоточиться на происходящем вокруг, прислушаться к чужим разговорам. Выходило сносно. — Я не думала, что уезжать на выходные будет хорошей идеей. Но мне даже понравилось море в апреле. Хотя мамины новые похождения остаются такими же неудачными. Не очень то ей везёт с мужчинами. Бьянка наконец перестала кричать на всех подряд и радовалась тишине вокруг, спокойным тоном разговаривая с Йоко. Подруга-вампирша расплылась в широкой улыбке, её глаза без очков сверкнули в темноте и остановились на Дивине, идущей сбоку. Энид на мгновение показалось, что за переглядками последовал лёгкий воздушный поцелуй и подмигивание, но когда она пригляделась в темноте повнимательнее, те друг на друга уже не смотрели. Напряжение сдавило воздух, бьясь электричеством. Около воды трава оказалась влажной, как глубокой ночью в июле. Носки светлых кроссовок темнели полосами в местах, которых касались длинные стебельки. Воздух тут был с запахом размокшей древесины и пыльцы каких-то незнакомых, но до жути резких цветов. Ещё даже не май, но цветами пахнет уже. Энид прикрыла глаза, ощутив дуновение ветра, и вдохнула чистый ночной воздух. По коже от внезапной прохлады побежали табуном мурашки. Захотелось лечь прямо тут на что-то мягкое, накрыться тяжелым одеялом и студить голову этими апрельскими порывами, любуясь особенно яркими созвездиями, названия которых никак не хотели всплывать на поверхность. Она вообще знала хоть одно? Энид опустилась на сухой край кладки с опаской, но древесина даже не скрипнула. Тогда она поджала ноги к груди, уложила на колено подбородок и хлопнула глазами, прикрывая их и прислушиваясь к звукам вокруг. Некоторые с громким плеском бросали в еще холодную воду камни, кто-то уселся на траве и переговаривался о своём. В кустах изредка проносился шорох от порывов ветра. Состояние ночной природы умиротворяло и дарило такое необходимое спокойствие. Запах мокрой древесины распространялся и делал кислород гуще. Энид разлепила успевшие налиться тяжестью желаемого глубокого сна глаза. Несколько раз хлопнула, прогоняя пелену, и потерла, с радостью вспоминая, что тушь она смыла ещё перед сегодняшним душем. Её нелюбимое занятие было брошено до следующего вечера. Ничего вокруг не изменилось за эти несколько минут. Глазами она сначала уперлась в Бруно, оставленного в попытках бросить камушек так, чтобы он дотронулся до воды хотя бы два раза. Камни он умел выбирать скорее выпуклые, чем плоские, поэтому злился в несколько раз сильнее. Девочки посмеивались с него, а Бьянка закатывала глаза, подбирая с земли нормальные. Затем глаза скользнули по силуэту на большом валуне, от которого сердце заныло и сжалось в маленький ком фейерверков. Уэнсдей, как самое прекрасное создание на свете, аккуратно приподняла голову и слегка наклонила её в левый бок. Обе её косы лежали на плечах и пересекали грудную клетку, протягиваясь до самого живота. На плечи была накинута лёгкая чёрная кофта, абсолютно сливаясь с той, что обтягивала хрупкую фигуру под поблескивающим замков. Её бледное лицо казалось ещё светлее в свете луны, а это Энид видела с точностью из-за острого зрения оборотня, которому внезапно нашла отличное применение. Её губы, обычно сжатые в мертвенно-насмешливую улыбку, были приоткрыты. Она, оперевшись одной рукой чуть назад, а другую оставив на колене, смотрела поверх кустов, что перекрывали ей оттуда вид на потемневший горизонт. Её острый подбородок так правильно и благородно приподнимался, что волчица внутри испытала не просто бурю эмоций, а огромный, щемящий ком обнажённой нежности. И вот снова Бруно показался слишком громким, грубым и неправильным, а тонкие запястья Уэнсдей, по которым бежали нитями тонкие синие вены, самыми изящными. Весь её образ дополнял картину вокруг так, словно она была центром её красоты. Энид подразумевала, что Уэнсдей в жизни не стала бы слушать подобное, но в голове неслись именно такие предложения по отношению к ней. Она была готова просидеть так часами, вдоволь наслаждаясь ровными чертами лица и оставаясь незамеченной. Уэнсдей зашевелилась и подняла голову выше к небу. Энид невольно залюбовалась, как напрягаются её изящные руки, стоит немного сменить вес. Интересно, Аддамсы с рождения учатся выносливости или у них это в крови? Или все равно испытывают усталость от таких бытовых вещей, как опереться на руки, просто привыкли тщательно скрывать? На несколько секунд её глаза тоже поднялись на участок неба, который рассматривала Уэнсдей. Несколько особенно близких друг другу звезд блестели вокруг пышного, серебристого месяца, делая реальность минимум сказкой. Раем. Наверное, Аддамс видела созвездия и вспоминала мрачные легенды их происхождения, но Энид думала только о том, что обе одновременно близки и далеки от поднебесья, как и друг от друга. Зрачки нашли абсолютно земное существо снова. Она понятия не имела, виден ли её абсолютно ласковый взгляд в сторону ненавистной соседке глазами друзей, но оторваться не могла. Она хотела смотреть. Казалось, остановить её был в силах только взгляд самой Уэнсдей. Плечи опустились от прохлады, пальцы сжались на деревянной кладке. Спустя полчаса односторонних гляделок Уэнсдей поднялась и подошла к самому краю воды на прощание. Уже уходят? Энид, только опомнившись, услышала громогласное начало очередной лекции от Бьянки, как вредно так мало спать и проводить заслуженное время отдыха около воды, со стороны которой дует апрельский ветер, кажущийся ей, даже не смотря на аномально раннее тепло в этом году, обманчивым. Медлительно после массы мыслей в течение прошедшего времени, Энид поднялась, стряхнула со штанов мелкие кусочки песка и спустилась с кладки на землю, поежившись от внезапно навалившейся прохлады и желания в кровать. Бьянка смерила их всех таким взглядом, каким обычно награждают матери своих детей, когда те ослушались и поступили по-своему, хотя все привычно следовали её распоряжениям, не желая слушать длинные тирады на ночь глядя. — Слушай, давай сегодня обойдёмся без этих нудных... — Энид прикрыла рот ладонью на несколько мгновений, сонно зевая и прерываясь, но даже в этот короткий миг Бьянка успела открыть рот, чтобы начать бесконечное вычитывание, которым она не осмеливалась награждать, разве что, Уэнсдей. Волчьи глаза распахнулись шире, умоляюще глядя на подругу. — Иначе я усну. Бруно снова оказался вплотную, приобнял её так, что его вес теперь перетягивал скорость шагов назад, замедляя любой намёк на движение. С ним шаг всегда замедлялся в несколько раз. После утомительного дня накатило не только уже почти привычное с ним чувство неправильности, но и самое обыкновенное раздражение. Она так устала и так хотела покоя, что вторжение в личное пространство, пусть и такое заботливое, воспринималось в штыки. Или под конец дня её сознание и тело уже устало от него и рефлекторно отвергало? Она даже не дала крошечного знака согласия, но разве он нужен был в порыве объятий в отношениях? Они вообще встречаются? Бруно не делал официальное предложение, но это воспринималось, кажется, как самая базовая вещь. Поцелуи, объятия, милые слова... Ну конечно. Они вместе и это не нужно обсуждать. Всё вполне логично. Бьянка всё-таки замолчала, а Энид в ответ благодарно на неё взглянула. Хотя бы кто-то поспособствует тишине. Кукушка в кронах деревьев стала только громче. Она посмотрела на парня и заставила себя расслабиться, сосредоточив всё внимание на нем. До самого общежития все шли почти не разговаривая, не считая редких фраз. Только Дивина и Йоко странно переглядывались друг с другом всю дорогу. Энид не знала, придумывала она это себе или кто-то ещё тоже заметил, поэтому решила отложить этот вопрос на попозже. Сегодня утомлением она была сыта по горло. Бруно проводил ее и Уэнсдей до двери их последнего этажа, остановился около лестницы и мило улыбнулся, смущённо глянув в сторону хлопнувшей преграды между ними и такой долгожданной для Энид кроватью. Уэнсдей, не желая слушать щенячьи нежности, удалилась за считанные секунды. Даже через стену Энид видела, как та закатила глаза и приблизилась к своей половине комнаты. Сейчас Уэнсдей начнёт заниматься привычными перед сном делами, а Энид придётся терпеливо улыбаться Бруно, демонстрировать интерес к его таким глупым, одинаковым рассказам и шуткам. Его губы встретились с её раньше, чем она успела переключиться с мыслей на реальность. Они показались ещё более тёплыми и грубыми, чем прежде, хотя в прикосновение он вкладывал, как казалось, мягкость. По телу не пробежали табуном мурашки, внизу живота ничего не разлилось, глаза не посмотрели на лицо парня с обожанием и желанием продолжить эти невинные поцелуи, которые должны были быть ещё и сладковатыми. Энид испытала неприятное неудовлетворение и стиснула зубы от боли. Физически её не беспокоило ничего, кроме тошноты, но морально найти себе место в бесконечных терзаниях становилось всё тяжелее. Боль накатила новой острой волной, с тяжестью опустив ее на землю на несколько мгновений, заставив увидеть себя со стороны. Вот она стоит посреди коридора со своим парнем. Он аккуратно целует её в губы, смущённо улыбается, но Энид не испытывает ничего, кроме желания поскорее почувствовать под щекой прохладную подушку, а на плечах тяжёлое одеяло. Бруно смотрит на неё так, словно знает наизусть и ему это нравится. Не замечает, как равнодушно она смотрит в ответ, коря саму себя. В следующем кадре она видит абсолютно другое. Бруно переключается моментально, раскрывает шире глаза, больше не напоминающие ласкового, влюблённого парня, а скорее чужого, незнакомого человека, с которым Энид ни разу не встречалась. От него мгновенно становится холодно, тело инстинктивно хочется прикрыть и отступить подальше, но она наблюдает за происходящим в замедленной съёмке, не может даже сдвинуться с места на крошечный шаг. Её запястье горит, когда он стискивает его с настоящей мужской силой в порыве агрессии, а затем начинает пульсировать от резкого рывка в его сторону. В заторможенном от непонимания сознании откликается мысль, что теперь она ближе на несколько шагов, хотя хотелось стать дальше. Они стоят почти нос к носу, если бы только он не был выше. Если бы только не смотрел на неё, как смотрит заводная кукла со странными глазами, пугающая её в тёмной детской спальне в глубоком малолетстве. Захотелось, чтобы он отвернулся и больше никогда не вспоминал о её существовании, но мысль была настолько невозможна и глупа, что даже не вызывала в чувствах сил подчиниться ей. Зато Бруно, кажется, невербально почувствовал её. Почувствовал и разозлился ещё сильнее, хотя причиной могло послужить и туповатое молчание ошарашенной девушки под руками, ставшей совсем девочкой. Энид, ещё несколько секунд назад умирающая от желания уснуть, едва удерживающая глаза открытыми, ходящая на ватных ногах, теперь стояла посреди этажа пораженная и прибитая к полу страхом. Стояла напротив двери, разделяющей её с таким безопасным островком. В ней, вымученной и опустошенной, заплаканной и уязвимой этим состоянием дна, не находилось сил даже выпустить когти, не говоря о нормальном отпоре. Как он только мог так поступать с ней? После всех тёплых моментов она не узнавала огонь в его глазах, теперь похожий не на нежное чувство влюбленности, а на голодного зверя, болеющего серьёзным помутнением рассудка. Тысяча минут бежала сквозь тело, пока в реальном мире не проходило и минуты. Энид вдруг поняла, что понятия не имеет, страшно ей или горько, боится она по-настоящему или больше не имеет сил бояться до полного перегружения головы. Вдруг ей снится всё происходящее? Но рука начинала болеть все больше. Сил не осталось абсолютно никаких. Сейчас она сама себе напоминала тряпичную куклу, раздавленную на дороге, подобранную злыми детьми, которые тянут её за последние волосы и вдоволь наслаждаются реакцией смутной боли в глазах. Только что были поцелуи, а теперь над ней измываются непонятной жестокостью. Грань между произошедшим была нереальной. Какой-то странной и глупой, будто она и вправду видела сон. Бруно опустил тёплые и липкие от пота пальцы на её подбородок и дёрнул выше. Энид нервно сглотнула, чувствуя, как по горлу скатывается крупный ком унижения. С трудом горло сократилось, и она не закашлялась. Бруно приторно улыбнулся, провел пальцем по её губе и наклонился к уху. От его открытого рта несло горячими выдохами. Дышал он почти в висок. Энид могла поклясться, что услышала грубый, хрипловатый смешок. Так обычно смеются люди, которые много выпили, но он был абсолютно трезв. В этом мозг и не думал сомневаться. Девочки пили слабоалкогольные коктейли, но он к ним не приблизился за весь вечер ни разу. Чёткая убежденность в трезвости действий только усиливала ужас от происходящего, который постепенно начал отгонять ощущение сна. Тяжесть с век отпускала, зато страх проснулся с новой силой, влез под рёбра и сдавил до жуткой боли. Она поперхнулась и тут же проглотила, едва слышно кашлянув. Голова дёрнулась от этого. — Ты глубоко ошибаешься, если считаешь, что я стану терпеть эти твои взгляды. Думаешь, я не видел, как ты смотрела собачьими глазами на свою подружку? — его голос сквозил таким пренебрежением и полной уверенностью в себе и своей правоте, что Энид захотелось спрятаться. Она опустила плечи, сжавшись. — Можешь даже не пытаться оправдаться тем, что ты просто задумалась. Если бы она позвала присоединиться, ты бы тут же подскочила. Я не стану терпеть этот ужас, которому даже названия дать не могу. Ведёшь себя так, что мне становится стыдно перед остальными. Думаешь, только я видел? Я удивлён, как она сама не заметила. Заметила и что бы сделала, как ты думаешь, Энид? Она бы больше никогда не посмотрела на тебя, как на человека. Ощутила бы себя объектом для извращенных мыслей. Ты этого хочешь? Скажи мне, этого? Горячие слезы побежали по щекам и закапали на пол крупными каплями. Слова сжали сердце в железных тисках. Как он смел говорить такие вещи, не зная и не чувствуя ничего подобного? Слезы выступили для него зелёным флагом к ещё более распущенным действиям. Его тяжёлые руки толкнули её к стене. Она ощутила нервными окончаниями жжение в области затылка. В глазах потемнело то ли от страха, то ли от неожиданной для организма физической встречи со стеной. Боясь прикрыть глаза даже на несколько мгновений, Энид направила все силы на их полноценное открытие и почти полное отсутствие морганий. Бруно уже стоял над ней. Его тёплые и влажные подушечки пальцев резко взяли её за подбородок снова, как маленького ребёнка, нарушившего строгое правило. Вот только ей было не пять, а он не был её мамой, чтобы позволять себе такое. Это осознание отдалось приливом смелости. Энид дёрнулась, стараясь пробудить силу животного внутри, но количество слез, волнений, страданий и физического измождения привели к абсолютно глухому ответу изнутри. Бруно, улыбнувшись нежно, почти ласково, сильнее вжал её в стену, несколько раз специально стукнув затылком об стену с тихим звуком, но методичным. Движения были скорее выводящими из себя, контролирующими, демонстрирующими власть, чем по-настоящему болезненными. Наверное, потому что кто-то мог услышать. Мысль за мыслью падала в воду и растворялась, делая её куклой с испуганными, но теперь почти пустыми глазами. В моменте она поняла, что не просто боится его сейчас, а теперь по-настоящему боится ситуации, в которую ввязалась. Он не оставит её. — Ты даже сопротивляешься смешно. Совсем не осталось сил? Зато у меня они остались, Эни. Каждое твоё движение сейчас так выводит меня из себя, так и просится что-то внутри сделать тебе побольнее. Сейчас ты выглядишь такой распущенной, такой, что меня натурально тошнит, — его улыбка сменилась на полное отвращение. Голос теперь звучал опасно из-за слишком неожиданной смены настроения. Энид понятия не имела, что он решит сделать дальше и что будет предпринимать. Теперь он показался не просто ревнивым собственником, а психопатом с биполярным расстройством. Его глаза с расширенными зрачками бегали по её лицу, кадык от каждого сглатывания немного выпирал вперёд. Внезапно он насильно поцеловал её. Она захлебнулась собственной слюной, пискнула и прижалась ударенным затылком к стене сильнее. Весь страх, ужас и паника были ничем в сравнении с этим поцелуем. Отвращение оказалось таким сильным, что она отключилась от сознания, слыша лишь обрывки бредовых мыслей. Пускай Уэнсдей выйдет из комнаты. Пускай забеспокоится, что её долго нет. Этого не будет. Она думает, что они целуются и осыпают друг друга нежностями. Она скорее задавится от удушения, чем добровольно выйдет наблюдать этот слащавый, ванильный процесс. Сейчас Уэнсдей готовится ко сну и даже не представляет, что происходит за дверью? А если бы представляла? С наслаждением оставила бы её с ненаглядным, громко хлопнув дверью от счастья полного избавления от едких фраз и язвительных комментариев? Нет, она бы вмешалась. Обязательно вмешалась бы... Бруно отпустил её, при этом демонстрируя на лице такую брезгливость, словно ему даже этот физический контакт, заключённый в грубое сжатие руки и инициируемый им поцелуй, был неприятен до посинения. Он будто брезговал после того, что произошло на берегу озера. Неужели и друзья видели это же? Какое у них мнение тогда по этому поводу? Настроение Бруно менялось каждые несколько секунд. Энид испуганно бросила на него взгляд распахнутых глаз и затаила дыхание. Раз. Два. Три... Десять? Как медленно бежало время под его задумчивыми глазами. Нижняя губа кровоточила от укуса. Механически она облизнулась, ощутив металлический вкус. — Надеюсь, я не буду вынужден повторять этот отвратительный разговор. И надеюсь, ты не дашь для него очередных поводов. Не стоит вести себя как дешёвая шалава, иначе окружающие могут решить, что ты на самом деле таковой являешься. Не позорь меня и саму себя, — он развернулся и молча поспешил к лестнице. Звук его шагов показался Энид тише собственного сердца, грохочущего в грудной клетке. Яд слов сжал горло так, что Энид поняла ощущение вампиров при удушении верёвками, вымоченными в святой воде. Он прямым текстом назвал её шалавой, хотя она ничего не сделала. Ведь не сделала? Фантазия мгновенно подкинула фрагменты вечернего принятия душа, который растянулся на час с лишним. Голодные мысли, с которыми она входила в себя раз за разом, пальцы, исчезающие внутри, и мышцы, так плотно облегающие их. Но Бруно не знал об этом. Никто не знал. А если они представления не имели, что видели и о чем судят, значит, она не имеет к этому никакого отношения. Но чувство тяжёлое и липкое давило на голову. Неужели с этим человеком она оставалась наедине и проводила время? Разочарование только распространяло пустоту по нервным окончаниям. Простояв несколько минут без изменения положения, Энид набрала побольше воздуха в грудь, на всякий случай провела тыльной стороной ладони по щеке, опасаясь случайных слез, и шагнула в комнату. Привычное место, которое так долго было для неё домом, теперь казалось в тысячу раз роднее и правильнее. Казалось таким необходимым островком безопасности. Открытые в весеннюю ночь окна впускали совсем слегка прохладный ветер. Постель Уэнсдей уже была расстелена. Чистые чёрные простыни, мягкая подушка и подвернутое одеяло делали атмосферу вокруг ещё более воздушной. Из ванной доносился громкий шум воды и редкие щелчки геля для душа. Сквозь тонкую линию под дверью бежал золотистый свет. Энид приблизилась к круглой открытой раме и переступила через неё, оказавшись на балконе. Было тепло и хорошо. Она подняла голову к небу и увидела по-настоящему яркие звезды, украшающие небо. Крупный месяц немного сместился и теперь болтался прямо над общежитием. И намёка на черную тучу в темно-синем небе не было. Неугомонные птицы бесконечно пели в кронах деревьев, будто сейчас было жаркое лето середины июля. Долгое и невероятно душное. Энид приблизилась к высокой ограде, положила на неё руки и принялась смотреть то на тёмный лес напротив, то на огромное небо. Показалось, что она стоит в куполе и никто не может достать её здесь. Как бы ей этого хотелось. Хотелось стоять так до самого утра, смотреть вокруг и дышать этим весенним воздухом апрельской ночи, сплошь усыпанной звездами. Здесь было безопасно. Сколько бы она не бросала в Уэнсдей обидных слов, сколько бы не летело на неё в ответ, она знала, что никто не сделает ей по-настоящему больно, не загонит в угол, как маленького зверька, и не оскорбит так грязно. Она начала прокручивать в голове, насколько злые вещи позволяла себе в сторону соседки. Много. Наверное, гораздо больше, чем вообще целенаправленно собиралась. Десятки раз она повышала голос и переходила на личности, оскорбляла готическую семью и их странные стандарты, закатывала глаза при виде очередного часа написания романа на другой половине комнаты. Это было неправильно. Она не должна была поступать так хотя бы по причине того, что сама Уэнсдей подобного себе никогда не позволяла, умела держать язык за зубами и не поливать её ядом, который хранила в крошечных бутылочках. Но она поступала и делала это постоянно, потому что злоба внутри на саму себя разъедала. Ощущение стыда за то, что творит почти каждый день в этой комнате, творит на кровати под одеялом, в душе, на полу и потираясь об угол тумбочки. Она настолько не могла терпеть чувства, поедающие её изнутри, что скидывала часть груза в криках и скандалах. Иногда ей казалось, что она питалась хотя бы таким вниманием Уэнсдей, жадно глотая её раздражённые глаза и сжатые в кулаки руки. Душ выключился. Вода перестала литься, но ещё капала на разгоряченный пол ванной. Энид уловила это животным слухом, как и скрип двери через несколько секунд. Она повернула голову и мгновенно лицезрела мокрые чёрные волосы, промакиваемые полотенцем в данный момент, и их обладательницу, глядящую круглыми тёмными глазами, зрачки которых привычно расширились к ночи, прямо на неё. Уэнсдей без спешки вернулась в ванную, открытая дверь которой выпускала клубы пара, повесила там полотенце и вернулась, поправляя тёмные штаны и рубашку, застегнутую только на несколько пуговиц сверху. Полоска кожи живота была отчётливо видна. Через двадцать минут, оставив окно открытым, обе укладывались спать. Энид теперь сидела в розовых шортах и бирюзовом лифчике с бантиком в центре. Подогнутая нога затекла, но она не обращала внимания, глядя на вылезающие и залезающие обратно когти. На периферии зрения она видела, как Уэнсдей доделывает какие-то дела у стола, расчёсывает длинные волосы и собирает их в привычные косички, закрепляет маленькими чёрными резинками. Как только ночник на другой стороне комнаты погас, Энид выключила и свой, укладываясь под тяжёлое одеяло. То, о чем она совсем недавно мечтала, ощущение подушки под щекой, теперь сбылось, но больше не приносило такого бурного ощущения долгожданного счастья. Раньше она бы попищала, поворочалась в мягкой постели, подложила под себя края одеял и уткнулась подбородком в пышную подушку, но теперь не смыкала глаз, лежа молча. Полоска лунного света падала на пол, делая пыль, летающую в комнате, так хорошо видимой для её глаз. Этот отвратительный день, перемешанный с апрельским счастьем, медленно тянулся к утру следующего, давно переступив полночь. Энид слышала шорох одеяла на другой части комнаты. Она зажала рот, чтобы не всхлипнуть. Униженная и беспомощная.