Муза

Энид считала секунды до рассвета. Через несколько минут будильник разбудит половину общежития, в комнатах все распахнут глаза, увидят, какое сегодня пасмурное небо и как темно на улице, набросят что-то лёгкое и пойдут в душ. Она не спала уже несколько часов, прокручивая события последних дней в мыслях, беспорядочно летающих от виска к виску. С одной стороны стоял Бруно, который принялся вести себя как обычно. Наверное, пытался не напоминать о произошедшем и самому себе, и ей. Но если сам он прекрасно чувствовал себя в таком отдалении от ответственности, то Энид каждый раз напряжённо смотрела на него, стоило им остаться наедине на минуту. В сердце начали размножаться капли недоверия, смешиваясь с таким реальным чувством безопасности, которое она испытывала, казалось, далеко в прошлом. Между вечерами в обнимку с ним под комедии и нынешними хрупкими надеждами стояла высокая стена. С другой стороны стояло понимание, как тяжело стало смотреть на Уэнсдей после разговора в коридоре, пока в комнате царила собранность и спокойствие. Уэнсдей тогда переплетала косы перед зеркалом и понятия не имела, что судьбу Энид решают в припадке ревности к ней. Бруно рассмотрел в её взгляде то, в чем сама она себе признаться не могла и не смогла бы. А если увидел кто-то ещё и теперь наблюдает за каждым её словом в сторону ненавистной соседки с пристальностью, о которой она не подозревает? Бессмысленно. Уже несколько ночей спать мешали одинаковые мысли. Они не вели к решению проблемы, а стелили дорожку к навалившейся толстым одеялом тревоге. Энид несколько раз пыталась уснуть заново, но только ярче видела силуэты перед глазами, нарисованные сознанием. Как только показалось, что до будильника осталось минуты четыре, он тихо зазвенел на противоположном конце комнаты. Самый неприятный звук на свете. Когда люди слышат его, становится логичным мгновенно встать, бросить единственное безопасное место, добровольно окунуться в социум, где тебя могут обидеть. Могут обидеть, ранить до глубины сердца морально, сделать физически больно до детских слез. Ещё совсем недавно общество казалось ей приятным жизненным дополнением, в которое она вступала ежедневно с улыбкой на лице, забывая о терзающих душу страхах, об одиночестве. Однако в последнее время выходить из общежития и погружаться в поток становилось заметно невыносимо. Каждую минуту вне комнаты она боялась чужих косых взглядов, неодобрения со стороны тех, кто не понимает истинной природы её чувств, хотя прекрасно осознавала, что на лице не написано о желании поцеловать Уэнсдей Аддамс. Глупо думать о мыслях других, если сама не понимаешь, что происходит внутри. Энид знала это, но продолжала рассуждать о домыслях окружающих, когда пересекалась взглядом с почти незнакомым человеком во дворе или столовой. Привычным стало и испытывать жгучую несправедливость, летающую вокруг неё. Тревожные противоречия и удушающие кошмары преследовали на протяжении всех тёмных ночей этой недели. Отправляться в постель поздними вечерами давалось с непосильным трудом. Стало жутко страшно оставаться наедине с мыслями так явно. Теперь лечь и уснуть значило добровольно мучиться несколько часов в темноте, просыпаться от паники и не понимать, что было на самом деле. Бредовые сны перемешивались с настоящим и делали ночь слишком долгой. Энид даже начала выходить на прогулки перед сном. В редкие дни получалось заполучить немного времени Бьянки, которая с удовольствием и без лишних вопросов согласилась иногда тренироваться с ней по вечерам. Думала, наверное, что ей наконец надоело все уроки фехтования проводить с нулевым участием, подперев спину у лавочек. Физическая активность помогала быстрее и крепче засыпать, но безмятежный сон длился около двух жалких часов, пока не захочет в туалет и не встанет. Сколько бы не пила на ночь, глаза автоматически открывались через пару часов после засыпания. В ночь со вторника на среду вода была исключена с семи часов вечера, и всё равно Энид распахнула глаза в пятнадцать минут четвёртого. Пришлось идти не только в туалет, но и к крану. Падающие пряди волос, собранных сзади одной рукой, промокли и до утра неприятно скользили по левой щеке. После возвращения в постель снова начинался каждодневный ад. Толком не помогало ни ограничение в питье, ни ромашковый чай, купленный в Джерико от безысходности. Чуть больше усыпляли силовые тренировки, но добавление полутора часов к беспокойному сну не делали ситуацию особенно легче. Да и Бьянка могла гораздо реже, чем хотелось бы. У неё всегда много дополнительных занятий. Энид тоже несколько раз подумывала записаться на что-то увлекательное и занимающее мысли, но утром, когда стоило бы зайти в кабинет директора и заполнить бумаги на зачисление в студенческую группу, всегда обходила стороной. Ровно неделю назад она лежала таким же пятничным утром в кровати, не представляя, что все может стать ещё хуже. После вечера того дня, когда Бруно поднял на неё руку и отчитал, как маленькую девочку, Энид растеряла смелость и доверие. Его присутствие больше не внушало безопасность. Единственный мужчина, о котором она думала так мягко, оказался жестоким человеком, способным на самые разные запугивания и унизительные оскорбления. Это понятие чётко закрепилось после произошедшего. Но с другой стороны по-прежнему стояла вера в его чувства. Бруно не мог так поступить с ней. Да и с тех пор он лишь вскользь мог назвать её иначе, чем раньше. Немного унизительно порой. Энид слышала в ушах его громкий голос долгими ночами все время. То он появлялся в нежных речах с бурными, слезными извинениями, то ядовито шептал ей о распущенности. Снова сон принялся прокручиваться сам по себе, вгоняя в уныние и тревогу, которая обострялась ранним утром в тройном объёме. Бруно держит её за шею пальцами, но она в облике крупного волка. Или это собака? Холодные пальцы под подбородком застегнуты ошейником. Энид хочет плакать и слёзно умолять не делать что-то, но из горла выливается тихий скулеж. Концами тела она чувствует грязную шерсть, хотя дотронуться сама до себя не может. Ощущение животной обертки ползет, как ядовитая змея, между разбитыми кусочками воспаленного сознания. Не верится даже во сне, что человек, с которым она делилась по-настоящему важными секретами и целовалась после свидания, поступает с ней хуже, чем с нелюбимым псом. Тело не пронзила боль вообще, но головой, вырвавшись из размышлений о своём происхождении, Энид поняла, что тяжёлые ботинки Бруно, импортные и дорогие, наступают на её лапы. Кошачьи лапы смотрели на неё с пола так, словно у них были глаза, и невербально передавали жуткую боль при каждом наступе Бруно носком обуви на них. Глаз стало так много, что теперь происходящее она рассматривала со всех ракурсов, буквально видя со стороны рук в виде лап, как черная подошва опускается на кончики пальцев с громким хрустом. Энид зажмурилась и всхлипнула в реальности, мечась между тревогой в фоновом режиме и страхом от кошмара, больно напоминающего жгучую правду. Это был всего лишь ерундовый сон с глупыми говорящими руками и перевоплощением в непонятное животное, но сценарий был идентичным протекающему в жизни. Унижения, бессчисленные оскорбления, бесконечные надежды быть услышанной и понятой, чуткость, уходящая в жалкую хрупкость, молчаливое метание между загнанием в угол и всплесками бегства к свободе. Это просто не могло поместиться в неё. Прервав ненависть к будильнику и бездумное сотое прокручивание сна, Уэнсдей отодвинула край одеяла и встала, поправляя залезшую выше резинки штанов рубашку. Сама не зная причины, Энид быстро сплюснула глаза и задержала дыхание, сомкнув губы в плотную линию. Пускай думает, что вся ночь прошла под покровом спокойного сна и сказочных сновидений. Если вообще посмотрит в её сторону. Обе по утрам лежали друг к другу спинами, поэтому понятия не имели, смотрят ли в сторону занятой кровати, когда встают в туалет или попить. Если лежать с закрытыми глазами и демонстрировать безмятежный сон, всё пройдёт без лишней тревоги от очередного «странного» взгляда соседки. Энид показалось, что так меньше шансов её провала в виде узнавания истинных мучений и отсутствия сна. Она слышала, как Уэнсдей заправляет постель и уходит в ванную, как начинает литься вода из-под крана. Слышала ветер, свистевший за окном с такой силой, что стекла дрожали. И одновременно не слышала ничего. — Ты встаёшь? Я не собираюсь будить тебя ещё раз, Энид. Хватит спать, — лежа на спине и глядя в тёмный потолок, она услышала из ванной привычную попытку холодного тона разбудить её. Потрясающее попадание, в которое Энид играла ежедневно, угадывая, в какую секунду услышит Аддамс сегодня. Так повелось с первых дней жизни на одних квадратных метрах. Обе зачем-то будили друг друга. Хотя почти всегда это была Уэнсдей, если вспомнить получше. Почти или вообще всегда? Ежедневный холодный тон вместо бодрящего душа. Энид без капли веселья усмехнулась, закинув руку за голову. Ей нравилось раздражать Уэнсдей будильниками с громкой музыкой энергичного характера, но сегодня она свой даже не поставила. Без малейших попыток подняться она слушала ветер. Свет, включенный в ванной, отбрасывал короткие тени на потолок, потому что дверь была оставлена приоткрытой. Уэнсдей то включала, то выключала воду. Как же хотелось остаться в этом прочном коконе полной безопасности. На мгновение она прикрыла глаза, пытаясь представить, как Уэнсдей возвращается и целует её в щёку, пытаясь разбудить, говорит ужасные вещи о том, какие пытки стоило бы применить в этой ситуации, но смотрит иначе, чем обычно. У них в ногах путаются простыни, тёмные пряди волос падают на подушку к её белым. Так нельзя. Глупые фантазии были единственным утешением, о котором никто не мог догадаться, но проблемным становилась тяга к переносу на реальность. Чем больше она думала, тем чаще смотрела на ненавистную соседку со смесью жуткой нежности. Уэнсдей повесила на крючок серое полотенце и вышла из ванной. — Свет не выключаю, ты идёшь? — голова повернулась в сторону яркой части комнаты. Энид по-прежнему лежала в одеяле, не соизволив хотя бы сесть. Казалось, прошло совсем мало времени. Отсюда был виден её светлый затылок и покрасневшие от контраста температуры под одеялом и в комнате щеки. Абсолютно невольно Уэнсдей пробежала глазами по её припухшим после сна губам и по шее, выпирающей в районе гортани. Краешек розовой ткани выглядывал из-под одеяла, когда она высовывала ногу, чтобы немного поморозить и вернуть в тепло. Энид часто так делала, сама того не замечая. — С кем я разговариваю? Такими темпами не успеешь зубы почистить, пора подниматься. Энид сжала губы в плотную линию, выглянув с левого края безопасного одеяла. Уэнсдей уже отвернулась и продолжала заниматься обыденными делами. Всё шло своим чередом до резкого звука. Дверь скрипнула, привлекая их внимание, и Энид едва не подскочила и не захлопала в ладоши от радости. Вещь спрыгнул с дверной ручки и потащил по полу небольшой чемодан, двигая его к тёмной половине комнаты, свободными пальцами настукивая приветствия. Для Уэнсдей они были саркастичными и мрачными, но полными тепла и настоящей привязанности, а в обращениях к Энид он был гораздо более смотрителен и мягок. Боже, как же долго они не виделись! Вещь два месяца назад покинул привычную комнату общежития, сбежал по лестнице, запрыгнув на колесо дяди Фестера, перелез чуть повыше и скрылся в дождливых лесах Джерико, уходящих на много миль севернее. Кажется, страннейшему из Аддамсов нужен был соучастник очередного преступления. Энид пока не знала, как относится к этому странному мужчине, потому что почти никогда не говорила с Уэнсдей о её семье, не считая споров о том, у кого хуже семья и кому в этой жизни повезло меньше. И всегда она первая начинала наступать в этой грязной манере выхода на самое болезненное в жизни людей в их возрасте. А вот Вещь часто упоминал Фестера Аддамса, но со своей стороны. Для него он был забавнейшим мужчиной, надёжным другом, искусным грабителем, экспериментатором в области электричества и пыток, жителем всевозможных психиатрических больниц, куда он отправлялся на каникулы из тёмного родового гнезда брата. В тот день она потеряла единственного друга, в котором была уверена на все сто процентов. Как иронично это не было бы, с тех пор она ни с кем не делилась по-настоящему личными мыслями и чувствами, хотя болтала без остановки с каждым встречным. Вещь, если и замечал — непременно замечал со своей наблюдательностью — её неожиданные слова о соседке, никогда и ничего ей не рассказывал, храня каждый её секрет. Только перед ним она могла позволить себе сознаться в чем-то, в чем не позволяла самой себе. Именно это и стало отправной точкой в их крепкой дружбе. Удивительно, как быстро получилось поладить с Вещью, пока его двуногая родственница на метр не подступала к примирению. Не то чтобы Энид горела этим желанием, но моментами хотелось сесть и по-человечески поговорить, разобравшись с разногласиями, достигшими между ними апогея. Спустя столько времени, проведённого в одной комнате, Уэнсдей перестала восприниматься образом бесчувственной и жестокой девочки, умеющей исключительно молчаливо ползти по жизни к смерти. Энид спрыгнула с постели, едва не уронив сброшенное одеяло за кровать. Её лице осветилось такой радостью и счастьем, что на глазах проступили слезы. Радость, когда становится редкой, бурлит самая искренняя. — Я думала, ты приедешь вечером. Сам добрался, — не смотря на отстраненность и отсутствие эмоций в чужих глазах, невербально все присутствующие почувствовали тепло, исходящее от холодного голоса, — или залез к кому-то на колесо? Поговорим вечером. Мы уходим, — Уэнсдей скептически оглядела взъерошенную соседку в пижаме, словно не веря собственным словам. Уходим, ну конечно. Синклер, судя по всему, именно вот так и вылетит в потоке ледяного ветра. Энид уселась прямо на пол, возбужденно покачиваясь из стороны в сторону. Сонливость пропала, а желание идти не вернулось. Наоборот. Оно упало ниже плинтуса. Очень хотелось остаться в комнате и вдоволь наговориться с Вещью, слушая его в высшей мере нестандартные рассказы. Её чуть не тошнило от подробных описаний, что они ели и что видели. Не было людей, перед которыми она могла бы довольно похвастаться, что стала чуть менее восприимчива к жестоким смертям и их описаниям, но собой очень гордилась. Они провели бы несколько часов за маникюром, а затем, выливая весь груз, упавший на сердце, Энид начала бы смеяться в слезах. Каждому человеку необходим друг, умеющий облегчить боль в ране на сердце и прикрыть её солидарностью и поддержкой. Решение проблемы пришло быстро, как в начальных классах, когда ещё жила в Сан-Франциско и делала вид перед арифметикой, учительницу которой боялась до дрожи в коленях, что умирает от зубной боли. Пока Вещь на радостях пустился греться на ее кровать, Энид повернулась к Уэнсдей, легонько наклонив голову в сторону. — Я останусь сегодня. Мало поспала и паршиво себя чувствую. Ничего страшного, если пропущу один день. У меня сегодня даже нет предметов моей направленности, — оправдание прозвучало скорее перед самой собой. Природа оборотней и их история изучались всего несколько раз в неделю, но это не было причиной для пропуска остальных предметов. — И я соскучилась по Вещи. Уэнсдей не остановилась, складывая учебники на край стола. Взгляд упал на руки, сложенные внизу живота. Ещё вчера здесь творился полный беспорядок после часа романа, но Энид давно уяснила, что бардак, пусть и творческий, не держится вокруг Аддамс больше нескольких часов и является редчайшим явлением. Зато беспорядок в жизни и в её сумасшедшем ритме был абсолютной нормой для черно-белой семейки. Вот уж это уяснить не заняло бы много времени у кого угодно. Щенячьи глаза нарисовались сами собой, когда Энид подняла их от прибывшего друга и вперила вверх. Трудно было не уловить крошечный ответный взгляд. В солнечном сплетении взорвались сотни искрящихся мотыльков. Тёмные, почти чёрные глаза соседки стрельнули, как чертовски болезненный Амур. Круглые, украшенные ресницами, которые становились гуще и были посажены чуть выше у висков. Такие кошачьи, что щенок внутри завыл от желания посмотреть ещё раз. Но взгляд уже переместился. Сначала упал на сложенные учебники, а после убежал к окну. Энид не смогла словить, как бы ни пыталась, хотя бы крошечную частицу объяснения увиденному проблеску чего-то отличного от обычного. Или снова надумывает? Рот Уэнсдей открылся, и животное внутри завиляло хвостиком в беспокойстве. — Делай, что хочешь. Ты сильно отстаешь по истории. Про фехтование, видимо, лучше уже будет промолчать. Странно, что об этом помню я, хотя следует тебе, — тон снова принял облик мёртвого и равнодушного. И всё равно от последней фразы пёсик в животе активно залаял. — Ты находишь глупые оправдания своему поведению. Не спишь ночами, постоянно крутишься, даже выкладывать свои сплетни перестала. Сомневаюсь, что они закончились. Иногда читала на досуге. Полезно узнавать, что ты публикуешь обо мне в своём блоге. Тебя что-то мучает, но ты думаешь, я не вижу. Что-то болит? — размягченный вниманием мозг Энид не уловил ничего, кроме двух последних слов, показавшихся верхом заботы Аддамс. Язык даже не повернулся сообщить, что в сплетнях о ней ничего не мелькает. И нет, в этом нет вины жутких угроз, посланных Уэнсдей в день, когда та узнала о блоге. Сердце подпрыгнуло в воздух, перекрутилось и упало вниз живота подтаявшим. Наблюдение показалось таким простым и заботливым, что она онемела. Если бы Уэнсдей только знала, что на самом деле здесь нет места физической боли. Всё гораздо запущеннее и страшнее. Не зная, что сказать на неожиданное подмечание, Энид опустила голову снова, резко заинтересовавшись розовыми ноготочками с нарисованной бабочкой. К тому же щеки предательски порозовели. — С чего ты взяла этот бред? Нормально я сплю. Подожди, а как давно тебя интересуют сплетни, позволь узнать? Рада, что ты так фанатеешь по моему каналу и жаждешь сенсаций, но у меня перерыв от социальных сетей, знаешь ли. А что касается моей успеваемости... Я не просила тебя за ней следить, сама справляюсь, кажется, — прекрасно зная, что так только больше делает из себя лживую дуру, она подняла голову выше, гордо дёрнув подбородоком. Вещь перестал устраиваться на одеяле и развернулся к ним. — Ты опаздывала, Аддамс, или передумала и останешься с нами на сеанс маникюра? Черный у меня был, кажется, но только если тебя устоит слегка засохший. Присаживайся, но только на мою кровать, — Энид пожала плечами. Приглашение, пусть и издевательское, заставило Уэнсдей расстеряться и бегло взглянуть на Вещь, словно не веря в его подтверждение. Часть тела замерла, пропуская услышанное через фильтр собственного мнения, и не успела даже шевельнуться, как Уэнсдей слишком аккуратно взяла черный рюкзак и, покачав головой, оказалась за дверью. Даже не хлопнула дверью, оставляя их в звенящей тишине. Стало стыдно и горьковато за слишком резкий ответ на мимолетную заботу, случайно брошенную и отыскавшую волну сарказма.

***

Они проболтали весь день напролёт. Сначала Вещь поведал ей об охоте на перуанских пеликанов в Южной Азии, на что Энид удивлённо раскрывала рот, находя в телефоне фотографии больших птиц с огромным клювом. Не смотря на то, что сначала она нажала на картинку с розовыми птицами и разразилась причитаниями о том, какие красивые и бедные птички, увидев нужный вид спустя несколько попыток Вещи нажать на зависший экран, её голубые глаза ни капли не изменились, оставшись такими же жалобными. После нескольких минут уверений в том, что с пеликанами не случилось ничего страшного после нескольких влитых в них сосудов экспериментального чудо-средства дяди Фестера — оно оказалось неудачным в составленных пропорциях — и рассматривания пестрых уточек, которые шли ниже найденных фотографий, Вещь стал распинаться о невероятной психиатрической больнице, куда они попали откровенно случайно. Если верить его рассказам, а их он подробностями наделял редко и все время был краток, всё вышло вполне логично. Они, только что промокшие в редких лесах, выехали на зелёную поляну под тучным небом и наткнулись на длинный ряд небольших помещений в одном здании. Приняв сооружение за мотель, оба заглянули внутрь. Мотель оказался отдельными комнатами для неуравновешенных престарелых приступников. Вещь клялся, что всё выглядело настолько скрытно и незнакомо, что он не увидел ни одного хотя бы смутно знакомого лица, зато дядя Фестер встретил одного давнего приятеля, с которым они на пару колесили с очаровательной мадонной, хотя в это Энид совсем не верила, по Трансильвании. На некоторое время они остановились там, но время поджимало и пора было возвращаться домой. Обычно они не спешили и могли путешествовать неопределённое количество времени, но в этом году Вещь обещал Уэнсдей вернуться к середине весны, а Фестер надеялся успеть побродить несколько недель по длинным коридорам родового поместья почти один, пока брат с Мортишей досрочно забирали Пагсли из школы в Трентоне. Когда время перевалило за полдень, тучи на небе сбились так густо, что академия окунулась в сумерки. В комнате было тепло и сухо. Невозможно было не порадоваться, что три недели назад общежитие подверглось массовой починке окон. Когда сильнейший ветер перестал пробиваться через пошатанные стекла, стало гораздо теплее. Плохо, что это не случилось зимой, которая в этом году выдалась особенно холодной и снежной, но пережитые холода остались лишь в неприятных воспоминаниях. Иногда Энид думала, каково были в те ледяные дни Уэнсдей. В то время, как даже самое теплокровнейшее существо мерзло под тонной одеял и в нескольких пижамах, налезших друг на друга, как себя чувствовала соседка, живущая в вечной мерзлоте? Энид видела, что та не накрывается кучей пледов, потому что у неё их изначально и не было с собой, а половина магазинов оказалась закрыта. Как бы школа не пыталась утеплить детей, у них не было столько ресурсов. Уэнсдей всегда была одета в несколько слоёв, но этого было недостаточно. Не смотря на отсутствие жалоб, Энид несколько раз замечала, как та выключала воду в ванной после душа и проводила в потеплевшей от пара комнате следующие полчаса, ничем не занимаясь. Они с Вещью перебрались на кровать и достали новый лак, о котором благополучно позабыла, напевая Уэнсдей про засохший черный. Абсолютно новенький и жидкий чёрный лак спрятался среди жёлтого, розового, голубого и тысячи оттенков фиолетового. Энид купила его из-за яркого блеска, который оказался эффектом удачных ламп в магазине, а не настоящими блёстками. Поэтому глянцевый черный приглянулся именно меньшему члену семьи Аддамс. Хорошо, что хоть кому-то пригодится. Пока она выкрашивала ногти ему, подпиливая то там, то тут, они переключились на её личную драму с приключенческих рассказов и пеликанов. Энид принялась рассказывать, как трудно ей находиться с Уэнсдей больше нескольких минут в одном помещении, как ей не хочется оскорблять её такими жалкими словами, но рот сам открывается в ужаснейших выражениях. Она едва не всхлипывала, роняя из рук пилочку, когда мозг воспроизводил на фоне её высказываний круглые глаза Уэнсдей, смотрящие на неё с обычным холоднокровием, но немым вопросом. Пилочка в пальцах работала грубее прежнего, рука постоянно срывалась к щеке, чтобы вытереть пока что единичные слезы. — Она, наверное, даже не понимает, почему я начинаю говорить весь этот ужас. Знала бы я сама. Какую мелочь Уэнсдей не сделала бы, я срываюсь и начинаю кричать так, будто меня секунду назад выпустили из психушки, — Вещь пошевелил пальцами. — Да, именно из той психушки, в которой вы провели половину своих замечательнейших каникул с дядей Фестером, Вещь! Кричу на неё, а чувствую себя истеричкой без капли радости в жизни. Как бы мне хотелось, чтобы она понимала, пусть и совсем немного, что я этого всего не хочу, но никуда не могу деться. Совсем никуда не могу. Бьюсь об идиотские прутья клетки, в которой меня заперли. Но ей ведь не объяснить, что всё это происходит из-за слишком сильных чувств к ней, это даже звучит нелепо. То есть я умалишенная стерва из-за того, что хочу быть к ней ближе? Слова лились рекой, затрагивая все самые личные струны её души. Все, кроме одной единственной тонкой струнки. Энид так и не сказала, упорно избегая этой темы не только в разговоре, но и в голове, ни разу не упомянула о происходящим между ней и Бруно, будто его не существовало. Всё существо кричало о том, что никто не должен узнать, иначе это обернётся для неё не просто болью, а настоящей катастрофой. Рукоприкладство и унизительные оскорбления ни за что не должны были всплыть на поверхность. Она спрятала это под самый надёжный замок внутри, хотя сама себе надёжной уже давно не казалась. В какой-то момент говорить настолько перехотелось, что покраску ногтей во второй слой их сопровождало глухое молчание. Горло саднило. Внутри было пусто и горько от замкнутого колеса, а котором она катились между бесконечными весенними днями, полными горькости и осознания обречения. За окном всё сильнее выл ветер, срывая мелкие ветки с деревьев, сделалось так темно, что одной прикроватной лампы стало не хватать. Энид убрала кисточку в лак, закрутила поплотнее и встала, сонно потирая глаза. Погода и уныние вгоняли её в апатию. Потянулась, включила гирлянды и остальные светильники. Вещь, как только ногти высохли, проверил, хорошо ли закрыто окно и дверь. Сквозняков только не хватало в эту «чудную» погоду. Комната теперь выглядела особенно уютной. Разноцветные огоньки над по-прежнему расстеленной кроватью переливались, сбитые розовые простыни Энид старательно поправила и взбила подушку. В комнате слабо пахло лаком, успевшим разлететься по всей комнате и стать послабее. Энид сидела на краю постели, любуясь тёплой и привычной комнатой, ставшей для нее роднее дома в дождливом Сан-Франциско. Отсюда хотя бы не было слышно причитаний матери. Многочисленные километры об этом позаботились. Она приподняла ноги в пушистых носках с заячьими ушами, свисающими в разные стороны, задумчиво покрутила. Скрип двери оказался абсолютной неожиданностью, как ранним утром, потому что уроки должны были длиться ближайшие три часа, а Уэнсдей после них собиралась остаться с Бьянкой фехтовать. Об этом ей разболтала слишком говорливая часть тела, сейчас убежавшая на кухню, чтобы стащить несколько свежих булочек с карамелью и заварным кремом, пока в столовую не набежали голодные ученики. Голова рефлекторно дёрнулась в сторону входа. Глаза широко раскрылись со странной быстротой, будто она увидела настоящий ночной кошмар, а не человека, которого лицезрела перед собой ежедневно. Бруно вошёл без разрешения, проигнорировав закон о запрете нахождения парней в женских комнатах даже без оглядываний назад, чтобы проверить, не поднимается ли за ним учитель или говорливый ученик. Дверь за ним закрылась с громким щелчком из-за вечных сквозняков в коридорах академии. Внутри всё оборвалось. Страх разыгрался не на шутку, превратив дыхание в липкий ком, застрявший между рёбрами. Сейчас он не выглядел пугающе, даже насмешливым не казался, но тело и мозг реагировали так, как реагирует собака на хозяина, бьющего его ежедневно, даже если в настоящем моменте он кажется обыкновенным человеком, держащим мягкую игрушку для забавных игр, а не хлесткую палку. Энид поджала ноги под себя, отодвинулась на самую середину кровати, глядя на него унизительно снизу. Почему в её жизни всё складывается одним сплошным унижением? Если бы она сейчас стояла, оба были бы равны, но судьба даже сейчас сделала её ниже по рангу, усадив на эту розовую кровать. Ещё и Вещь растворился. Как бы Бруно не вбивал в её голову, что все друзья тогда всё заметили и испытали настоящее отвращение, она интуитивно ощущала, что при них он не позволил бы себе такой распущенности и прямых угроз, смешанных с оскорблениями. Но сейчас они были одни, и она оставалась абсолютно беззащитной, хрупкой и слабой. Ногти привычно выпустились в ответ на его медленное приближение. Животное внутри реагировало на него не просто как на противника, а как на обидчика, который хочет сделать её безвольной жертвой. Как же Энид злилась, что вся её внутренняя волчица заканчивается на этом бесполезном выпуске когтей. Рядом с ним отпор становился чем-то за рамками возможного. Бруно приблизился, подняв руки в жесте сдачи. От его показных издевательств руки начинали мелко дрожать от сдерживаемой ярости и унижения. Он делал так все дни этой недели, в которых притворялся, что все в полном порядке и ничего страшного не происходило. В его глазах Энид не могла разобрать, правда ли он считает, что случай был грубым и единичным, или специально унижает её ниже плинтуса, балуясь газлайтингом. — Привет. Что ты дёргаешь, как забитая в угол? — Бруно сел на край такой девчачьей постели, что показался нелепым. Голубые глаза судорожно забегали по комнате, находя всевозможные способы избежать заточения в клетку. Если она отодвинется ещё на сантиметр, он точно заметит. Его эмоциональная нестабильность усугубляла положение, делая любую заметную реакцию, особенно отрицательную, оголенным шнуром к электричеству. — Почему тебя не было в школе? Я видел Уэнсдей, но она предпочитает быть максимально немногословной со мной. Сказала, что если я хочу получить отчёт, то обращаться стоит точно не к ней, — улыбка запрыгнула на его губы, но с солнечным зайчиком её сравнивать мысли не решились. Слишком горячее отвращение подогревало нервные окончания. Тревога скатывалась в колючий шар в животе. Энид пожала плечами и повернулась в сторону прикроватной тумбочки с разбросанными заколками, делая вид, что привычно сосредоточена на выборе всего, что касается безделушек и нарядов. Стоит сделать непринуждённый вид и наполнить разговор лёгкостью. Тело откликалось волной прохлады на повороты головы и движения тела Бруно сбоку. Молчать было легче, чем пытаться объяснить своё отсутствие коктейлем глубокой тревоги под слоем кожи на животе. Некоторое время Бруно тоже молчал, разглядывая чистые кроссовки от какого-то известного бренда обуви, который никак не всплывал в памяти, хотя через всё их знакомство тянулась череда бесконечной новой одежды и обуви. Первое время они шутили, что влюбились в общую страсть к нарядам, но уже совсем скоро Энид поняла, как ошибалась. Гардероб Бруно был ей не просто не по карману, а критически дорог. Пока она выискивала разноцветные кофточки на распродажах и в дешёвых магазинах Сан-Франциско с детства, любуясь очередной юбкой с витрин, её парень считал даже такие цепляющие глаз юбки тряпьем, заслуживающим навсегда остаться на вешалках в магазинах. Периферийное зрение слишком поздно уловило, как рука Бруно тянется к ней и накрывает плечи. В порыве она едва не вскочила, но тяжелые объятия не дали этого сделать. Ещё несколько минут назад мысли судорожно крутились вокруг осознания, что комната — клетка. Теперь Энид осознала, что все это время клеткой могло стать что угодно. Крепкие объятия не были железными прутьями, не казались грубыми, но ощущались обманом. Вместе с остальным пугал обыкновенный перевес в силах, о котором жизнь так бессовестно напомнила ей самыми простыми прикосновениями. Раньше она бы подалась ближе, уперлась щекой в плечо и начала бы щебетать о чем-то забавном и лёгком или расплакалась и поделилась самым волнующим, но теперь тело напряглось струной, превратившись в камень. Она не обняла его в ответ, но Бруно будто не ощутил этого. Его левая ладонь, такая горячая и вдруг непривычно огромная, опустилась на лопатки в защитном жесте. Истеричный смешок чуть не вырвался из горла. От кого бы он её прятал? От своего отношения и жестокого поведения? — Ты чего такая молчаливая в последнее время, Эни? Раньше без остановки рассказывала мне эти свои сплетни глупые, хвасталась новой одеждой и о каких-то сериалах вечно болтала. Как не подойду к тебе, ты такая задумчивая и отдаленная. Ты изменилась за пару дней и ведёшь себя так всю неделю. От Аддамс понахваталась что ли? — Бруно отодвинул лицо, свободной рукой убрал несколько светлых прядей, упавших на висок, за розовато-голубой кончик и наклонился к уху в интимном жесте. — Что-то случилось? Говори мне честно, мы разберёмся с этой проблемой. Энид, даже если бы ей очень хотелось, не смогла бы никому доказать, каким лживым и лицемерным слышался сладковатый тон. Она уже не была уверена, что голос этого человека хотя бы когда-то был честным и заботливым и заставлял её трепетать от счастья. Неприязнь к самой себе поднялась с самого низа живота к горлу, заполняя пространство желчью. Как можно было так долго не замечать этот талантливый театр одного актёра? Она вздохнула и подняла круглые глаза на лицо человека, которого будто никогда и не знала. Искра смелости вспыхнула внутри так стремительно, что она вцепилась в неё руками и ногами, боясь, что пройдёт секунда, за ней другая, всё исчезнет. — Ты спрашиваешь меня, что случилось? Это твой новый способ издевательств? Я ночами не сплю, пытаясь понять, как всё докатилось до рукоприкладства. Сначала были милые прогулки. Ты водил меня по парку Джерико, покупал самое яркое мороженое так часто, что я начала засматриваться на другое, переев его, баловал меня сладким, которое я не могла позволить себе покупать так часто, а потом мы целовались около озера, дожидаясь, пока все местные разойдутся по домам. Потом все дружно и одновременно решили, что я твоя девушка, хотя ты даже не спрашивал меня об этом! Ты хоть знаешь, как важен этот момент для девушки? Но ты решил пропустить ванильные признания, лишив меня романтики, зато всем друзьям, моим друзьям, Бруно, в какой-то неизвестный мне момент разболтал, что я с тобой встречаюсь, — слова выливались так скоро, но без единой запинки. Казалось, если сейчас она остановится, вся смелость пойдёт прахом, рассыпавшись в мелкие угольки. Энид уже опустила голову, не выдерживая разочарованные глаза без капли удивления, будто она озвучивала мысли на глупую тему, которая его раздражала, как будто он ожидал большего от сказанного. — А что потом? Потом одним прекрасным вечером после отличной прогулки мы остаёмся наедине. Я привычно жду твоих милых действий, объятий. Я даже не злилась уже тогда из-за наших отношений, ставших официальными без моего участия. Думала, сейчас мы поулыбаемся друг другу, пожелаем хорошей ночи и договоримся погулять на выходных, такая хорошая погода была. Эмоции выходили из-под контроля, пока смелость впадала в глубокое непонимание, смешанное с надеждой, что он поймёт, как глубоко обидел её и как она чувствует себя сейчас. Она так нуждалась в человеческих извинениях. Пускай он бы просто пообещал, что подобное не повторится, глядя на неё честными и искренними глазами, сожалеющими о содеянном. Этого было бы достаточно, чтобы вернуть всё в русло стабильности. Сейчас Энид была готова ради крохотного острова стабильности на многое. Американские горки стояли между горлом, заставляли метаться между тревогой и приступами откровенной паники. Бруно слушал её так внимательно, немного наклонив голову в сторону, что хотелось продолжать. — И вот ты хватаешь меня за шиворот, как маленького слепого котёнка, бросаешь в стену и наклоняешь надо мной. Ты гораздо сильнее меня, — этих слов не должно было быть. Это было равносильно признанию своего полного поражения. Это указывало на то, в каком безысходном положении она находится, но понимающие глаза напротив заставляли её продолжать выливать бурный поток признаний. — Я так испугалась, Бруно. Почувствовала себя совсем беззащитной. Откуда мне было знать, что ты сейчас не попытаешься меня задушить? Ты не был пьян, а это напугало меня больше всего остального, потому что в таком случае я бы нашла оправдание, пусть и крохотное, но хотя бы такое маленькое оправдание твоим действиям. Но ты был трезв. И я начала сомневаться в собственной адекватности. Всё стояла и думала, как ты, обычно такой бережный и ласковый со мной, мог трансформиррваться в монстра в моей голове, — Бруно закивал, слушая. Горячие слезы начали выступать и срываться с нижних ресниц, падая на застеленную кровать без замедлений на щеках. Крупные бусины солёной жидкости беспомощно усыпали кровать, пока их хозяйка пыталась связать нормально предложения под молчаливым взглядом. Ощущение того, что он понимает её, создавало прочный кокон облегчения, которое приходит после травмирующих событий и его форма перестаёт быть важна. Пускай в огромной части её боли виноват сам Бруно, пускай он загнал её в клетку и запугал одним своим существом, но когда он смотрел так спокойно, как обычно, об этом хотелось забыть и больше никогда не вспоминать, как о страшном сне. — Ты понимаешь меня? Правда? — её руки рефлекторно потянулись к крепким плечам и она прильнула, уловив одобряющее движение. Мысль крутилась в голове счастливым потоком, смешанным с затрудненным дыханием и всхлипами: больше он не поднимет на неё руку. Бруно теперь видит, какая она беззащитная и хрупкая, он теперь хочет защищать её сильнее прежнего и оберегать даже от самого себя. В его микродвижениях скользила безопасность и нужное понимание. Стоило ему прижать тело ближе к себе и уткнуться носом в изгиб шеи, Энид почувствовала себя понятой до глубины души. Ощутила, словно он по-настоящему переживает за содеянное. Его сердце немного ускорилось, она ощущала это своей грудной клеткой, прижатой к нему. Тёплые слезы теперь орошали крылья её носа и мочили губы. Энид лихорадочно слизывала их, пытаясь унять всхлипы, ставшие оборванным скулежом. Хоть бы всё на самом деле закончилось и больше никогда не приходило к ней под дверь, заставляя прятаться от безумного взгляда и жестокой улыбки. В этих объятиях хотелось верить, что все на самом деле будет хорошо. Бруно прижал её крепче к себе. Энид немного поворочалась, прислушиваясь то к его дыханию, то к шуму ветра за окном, то к шагам в коридоре. Не смотря на всё положительное произошедшее, по-прежнему никак не хотелось, чтобы Уэнсдей видела их в объятиях друг друга. В объятиях друг друга и в жалких попытках вытереть слезы, причиной которых послужил человек, обнимающий её за плечи. Иначе Уэнсдей не поймёт. Нет, ей будет всё равно. Как же Энид не хотелось видеть её равнодушный взгляд. В нем она то и дело разглядывала линию абсолютного понимания, как будто именно Уэнсдей видит её насквозь, читает все грязные, печальные, самые беспомощные мысли. Она плотнее закрыла глаза, выжимая слезы. Пускай наконец перестанут капать в таком количестве на чужое плечо, на собственную кровать. Она уже вымочила ему кофту. Щека, прижатая к серой ткани, пахнущей мужскими духами, отстранилась. Заплаканные глаза обратились к Бруно, рассматривая лицо и одновременно теребя край пижамы. — Почему ты пришёл в такое время? Разве сейчас нет урока? — рука потянулась к экрану телефона. Палец два раза нажал на экран. Высветились четыре цифры. — Ещё совсем рано, даже обедать никто не пошёл. Или ты прогуливаешь? — он молчал и стало совсем неуютно. Энид попыталась сделать ещё одно предположение. — Забыл что-то в общежитии? Или просто пришёл ко мне? Бруно смотрел на неё глазами серьёзными и спокойными, но глубоко в зрачках можно было уловить убегающий всё глубже огонёк смеха. Энид не понимала, что его так забавляет в неприятнейшей ситуации, но вдруг он просто радуется, что всё так хорошо получалось и образовывалось у них? Ветер завывал с непривычной силой, будто на дворе стоял ледяной вечер ноября, но не было ни дождя, ни минусовой температуры. Резкие порывы сопровождались тёплыми обдуваниями лица на улице, хотя в академии было прохладно. Оба молчали, глядя друг на друга, но Бруно прислушивался к погодным условиям, а Энид старательно пыталась прочитать на его лице хоть какой-то ответ, почему он не разговаривает с ней. Только что ведь крепко обнимал и утешал поглаживания. Отстраненный взгляд, направленный на окно до этого, вернулся к ней. — Тебе не идут слезы. Ты сначала столько говоришь, затем мы обнимаемся и всё становится нормально. Ты сама это видишь. Мы прижимаемся друг к другу, я стараюсь перетерпеть водопад твоих слез, которые ни капли не украшают твоё симпатичное лицо. Молчу, даю тебе возможность успокоиться и опять вести себя как человек, а в ответ получаю ещё больше слез, будто опять делаю что-то не так, — Бруно говорил это с такими покачиваниями головой, что Энид напомнило это строгих родителей, увидивших, как ребёнок нечаянно отламывает кусочек торта криво. Сердце болезненно сжалось. Вовсе он её не понял. Или понял, но зачем-то заявляет об отсутствии права поплакать чуть больше установленных им рамок? Теперь и её слезы провоцируют его недовольство. — Бруно, зачем ты так со мной? Я рада, что у нас все хорошо. Очень рада. Но плачу я от эмоций и чувств, которые пережила за такой короткий срок времени, — голос не слушался и она заикалась, унижая себя всё больше в первую очередь перед самой собой. — Мне неприятно, когда ты винишь меня за слезы. Особенно после того, как я тебе рассказывала, сколько раз мне маленькой запрещалось плакать над своими глупыми, но тогда такими важными для меня, проблемами. То братья куклу порвут, то не возьмут с собой погулять. Мои слезы не означают, что мне не хотелось с тобой привести отношения к норме. Это обыкновенная реакция психики и нервной системы вернуться в нормальное русло после тяжёлых событий. Я ведь волновалась не пять минут, а целыми днями лежала без сна, прокручивая в голове десятки возможных сценариев того момента в коридоре, сотни вариантов, что ждёт меня в ближайшем будущем, если между нами уже произошел момент, разделивший мои ощущение на до и после. Раньше я абсолютно уверена была в отсутствии жестокости в тебе, но после произошедшего... Ты смотрел на меня дикими глазами без тормозов, как будто увидела тёмную сторону, о существовании которой никогда не подозревала. Тогда я даже начала сомневаться в собственном рассудке. Всю неделю пыталась вспомнить, были ли моменты, на которые я просто не обратила внимание. Почему ты смеёшься? — Энид бессильно ударила себя по коленям и встала, стремительно отходя к окну и отворачиваясь. Это было невыносимо. На каждое слово в его глазах находился все более веселящий огонёк. Больше не хотелось показывать свои слезы человеку, скрывающему улыбку, мелькающую от каждого её всхлипа. От отсутствия связи между милейшим созданием и монстром, зажимающим её в углу, а затем обнимающим в резкой переключке режима «любящего парня», легкие полоскались ядовитыми волнами непонимания и сомнений в реальности происходящего. Энид чувствовала себя маленькой и беспомощной, обведенной вокруг пальца и все равно оставленной без намёка на чистую правду. Руки била мелкая дрожь. Глядя сквозь горячую пелену слез на двор, заполняющийся студентами, бегущими в столовую, она чувствовала себя одинокой фигурой на этом сумасшедшем ветре. Все проходили мимо и никто не мог себе даже представить, как больно и тяжело ей на душе от отсутствия человеческого тепла. Подругам рассказывать не хотелось. Да даже Вещь остался в неведении. Ведь рассказать кому-то означало признаться самой себе в том, в чем критически не хотелось. Энид не планировала жаловаться даже в собственной голове, но так хотелось, чтобы кто-то крепко обнял её так ласково, чтобы не осталось сомнений в этом человеке. Она бы прижалась в ответ, сделалась до наивности нежной и чуткой, прикрыла бы глаза и, наверное, уснула от ощущения надёжности и заботы. Воображение рисовало слишком знакомый образ чёрных глаз, приоткрытая гардеробная дополняло фантазию привычным запахом соседки. Энид несколько раз моргнула и зажмурилась, прогоняя наваждение. Две крупные слезы сбежали по губам и подбородку. Язык рефлекторно обвел губы, даря во рту солёноватый вкус. Вкус океана. Интересно, какого сейчас в Сан-Франциско на берегу Тихого океана? Сейчас уже солнечно и тепло, наверное. Никаких дождей и никого тумана обычно в апреле не наблюдалось. Домой в Сан-Франциско не хотелось сбегать даже мыслями, потому что домом то место она перестала называть слишком давно. Её единственное безопасное место теперь измывалось над ней, заставляло мечтать забиться под кровать и целыми днями смотреть детские мультфильмы, уплетая манную кашу. Странное желание, приходящее к ней только в самые тяжёлые моменты, когда всё становится настолько печально, что хочется не просто вернуться в детство, а окунуться в него с головой, сделав вид, что реальности не существует. Но реальность существовала. И сейчас она дарила ей слишком реального человека, сидящего на розовых простынях яркой половины комнаты. Рот снова приоткрылся, чтобы попросить уйти, но в следующую минуту закрылся от резкого рывка за волосы. Бруно сдавил их у самого основания и толкнул в стену, закрывая в клетке между собой и выходом. Энид не заметила, как он бесшумно подошёл. Чувство дежавю накрыло с головой, делая происходящее ещё более ужасающим, чем это возможно. Она ощущала себя в двух местах одновременно: в коридоре после поздней вылазки и здесь, стоящую с таким выражением лица, словно в происходящее невозможно было поверить. Пора было поверить. Бруно, однако, выглядел иначе, чем в тот вечер. В его глазах не было ничего безумного или дикого, только пугающая сосредоточенность вперемешку с величием, которым он сам себя награждал. Энид чувствовала затылком, как несколько волос остались между пальцев парня. — Послушай меня внимательно, шалава, — слово пощёчиной влепилось в голову, обезоруживая её состоянием аффекта. Энид потупила мгновением высохшие глаза и посмотрела в никуда, полностью входя в себя, но пытаясь сохранять ощущение физическое. Было так страшно и неожиданно слышать это от Бруно, пусть он уже и поступил как настоящее животное, что мозг переставал регулировать процессы моральные и материальные гармонично, отдавая предпочтение полному уходу в себя. — Твои жалкие слезы — детская манипуляция, которая проходила дома с родителями, но со мной такого не будет. Можешь плакать, хоть заплакаться. Как я могу не смеяться, когда ты сидишь и несёшь такой откровенный бред? Забываешься, что виновата во всем сама. Ты бы на свою подружку ещё с языком полезла. Смотреть на тебя противно, но люблю ведь, няньчусь. Даже слезы твои терплю, хотя давно нормальный человек врезал бы тебе так, что ты рот не открывала бы потом неделю из-за боли. Ты мне противна с каждым днем все больше, — его рука с грохотом опустилась на стену сбоку от плеча. Энид всхлипнула, опустив глаза в пол, хотя всеми силами держалась с поднятым в равном жесте подбородке. Несколько минут назад всё было вновь хорошо. Эмоциональные качели достигли предела. Бруно смотрел на неё со смесью разочарованности и стыда. В голове пробежала, как грязный кролик в гору, болезненная мысль: «Он меня стыдится». Энид смотрел вперед круглыми глазами и не видела ничего. Только запоздало до неё доносились шаги парня, который принялся мерить комнату, абсолютно не смотря в её сторону. Она побрела к кровати. Ноги не гнулись, делая путь далёким, как в пластилиновой вселенной под температурой. Хотелось упасть на колени и плакать, проклиная день, когда в первый раз решила, что отношения ей нужны. Это было немым ужасом. Клеткой, в которую её заключили и оставили без намёка на побег, потому что силы были разными. Хотелось забыть день, когда на свет появилась. Чувство отвратительно вязкое и тошнотворное накатывало волнами без остановки. В голове Энид бежала по длинному пляжу, оставляя следы на размокшем песке. Прибой смывал их за считанные секунды, но это её не волновало. Пускай эта соленая вода смоет всю ту грязь, что вылилась на неё из уст человека, целующего её в прошлом по несколько раз на день. Желание бежать выливалось в фантазии, но в настоящем она даже не шевелилась, пусто устремив зрачки в дощечку на полу. На периферии до неё доходил возобновившийся монолог Бруно, но сил слушать тонну разочарования и отвращения больше не осталось. Ни одно слово не задерживалось, вылетая сквозь уши. Хотелось закрыть глаза и раствориться. Он всё испортил. В первый раз за долгое время настроение поднялось с грязного пола повыше к облакам. Это закончилось так быстро и неожиданно, что слёзы обиды на жизнь обливали колени, капали на пол. Страх пульсировал в каждой вене, но нервная система не справлялась с нагрузкой. Происходящее с каждой минутой становилось всё более ватным и размыленным. Всё не могло меняться так быстро. Запоздалая паническая реакция на пощёчину сбила её окончательно. Щека горела жарким пламенем, а остальное тело резко стало ледяным. Бруно за шиворот стянул ее с края кровати и бросил на пол. Колени глухо ударились об дерево. Энид настолько не верила в происходящее, что не замечала боли сдертых коленей. Инстинкт самосохранения призывал молчать и не пытаться даже подняться. Это было единственной тонкой ниточкой, за которую она могла уцепиться, чтобы не сойти с ума в буре мыслей. Молчать и послушаться. Так все закончится быстрее. Но упрямая натура внутри твердила, что нужно что-то сделать. Но что она могла, когда он стоял над ней такой властный и жестокий, такой сильный. Ослабевшее тело не подавало почти никаких физических сигналов из-за шока, противоречия внутри постепенно исчезали, оставив лишь молитвы о скорейшем окончании. Судорожно хотелось узнать, сколько прошло времени с момента, когда Бруно вошёл в комнату. Почему он здесь так долго? Вещь тоже должен был вернуться давно, если она не потерялась в хотя бы приблизительном счёте времени. Но вокруг не было никого, кто мог бы ей помочь. Или хотя бы узнать, что происходит за закрытыми дверями, пока все весело обедают в столовой. Боже, она больше никогда на свете не станет оставаться в комнате одна. Слезы обжигали веки. В мутной картинке Энид увидела, как Бруно опускается перед ней на корточки. Его ладонь опустилась на затылок и он сдавил волосы так унизительно, как только это было возможно. Не было бы так больно, если бы она не испытывала к этому человеку доверие так долго и наивно. Но она верила его ласковым словам и нежным жестам, а теперь стала объектом для насмешки. Его тёмные глаза нашли её, стоило дёрнуть голову повыше, и Энид с болью в сердце ощутила, как они напоминают ей глаза Уэнсдей. Нет, только не это. Словно услышав её мысли, Бруно стиснул её голову двумя ладонями и насильно поцеловал. Энид жалобно всхлипнула и со всей силы попыталась отстраниться, но он впечатал её в себя сильнее. Унижение стало настолько сильным, что к горлу подкатила тошнота. Сухие губы и наглый язык, раздвигающий её рот, стали последним толчком к потере реальности. Какими бы сильными не были попытки дать отпор, он держал её с животной силой, а она только царапалась когтями. И даже в полную силу у неё это не получалось. Бруно отклеился от неё и быстро встал. В моменте Энид испугалась, что он начнёт бить её ногами за попытки вырваться, но удар не последовал. В комнате стемнело так сильно, будто прошло несколько часов в этом мучительном аде. И она уже не была уверена в обратном. Всё казалось пластилиновым мультфильмом. Мимолетно, подняв голову в сторону парня, в зеркале мелькнули её заплаканные, красные глаза и дрожащие от обиды губы. Это всё переходило рамки обычного унижения, входило в физические рамки. Головой она понимала это, но эмоции и недосказанности с самой собой, давление от такого родного в прошлом человека, которому, кажется, смогла довериться за откровенно небольшой срок и даже привыкнуть к нему, мешало действовать трезво. — Ты начинаешь сходить с ума. Мне больно на это смотреть, — Бруно остановился, впустил руки в карманы и покачал головой, глядя на её молчаливые приступы слез. Энид пыталась стереть их руками со щёк, но попытки исправить только усугубляли ситуацию. Ей было известно, что жалобный вид только больше провоцировал парня, но над собой у неё больше не было власти. Бесконечный поток с трудом успевал исчезать до появления новый крупных капель. Ноги и руки трясло от накатившего холода. Очаровательные носки с ушками животного больше не грели. Плечи сводило от дрожи, зубы начинали настукивать ритм. Состояние бессознательно начало катиться к истерике. Большими глотками, едва не захлебываясь, Энид глотала слюну и комки, но они появлялись быстрее. Она остервенело начала ритмично сжимать и разжимать пальцы, впиваясь вылезшимм когтями в ладони. Бруно действительно видел в ней больную или специально смотрел такими глазами, что она сама начинала верить в свою неполноценность? Слова матери о «нормальных» отношениях между мужчинами и женщинами вспыхнули случайно и откатили её на несколько серьёзных шагов дальше от истины происходящего. Энид поджала колени под себя и почти беззвучно принялась шептать себе, что всё сейчас закончится. Глупые и успокаивающие слова в сильнейшем приступе паники сделали своё дело. Бруно растворился, будто его никогда здесь и не было, и Энид наконец всхлипнула по-настоящему громко, не переживая о том, что может спровоцировать ещё более агрессивную реакцию. Он испугался, что она окончательно тронулась умом от страха и запутанности. Понимал, что если это оказалось бы на самом деле так, вина легла бы на его плечи. И всё равно ушёл. Это был бессердечный поступок не просто эгоистичного и злого человека, а до костей жестокого. Энид попыталась привстать с пола, чтобы пересесть на кровать и набросить на обмерзшие плечи одеяло. Тяжелая ткань стала бы минимальным утешением. Но ноги согнулись в коленях и тело, без особых порывов борьбы, глухо опустилось на пол. Небольшая боль запульсировала в районе поясницы. Самыми кончиками подушечек дрожащих пальцев она дотянулась до телефона, лежащего экраном вниз между подушками, и потянула к себе. Один раз перевернувшись в воздухе, он упал на пол рядом. Экран засветился, показывая, что прошло полчаса. Гораздо меньше, чем казалось на самом деле, но сколько кошмара произошло за эти минуты, мозг даже вспоминать не желал. Энид безвольно закрыла глаза, подтянула к себе колени и крепко обняла их. Горячие слезы больше не выливались с сумасшедшей скоростью, зато плечи затрясло как в настоящем припадке. Неожиданной новостью оказалось, что дышать абсолютно нечем. Несколько глотков воздуха с трудом проникли в легкие, с каждой минутой требующие больше и больше. Спиной Энид нашла кровать, оперлась сильнее и приоткрыла рот. Как бы ни старалась хлебнуть побольше кислорода, горло выбрасывало половину стараний обратно со свистящим звуком. Во рту всё пересохло от жажды, под верхом пижамы спина промокла. Теперь ей самой мерещилось постепенное схождение с ума. Из-за тревоги глаза замыливались. Реальность теряла очертания. Любые звуки казались слишком громкими. Навязчивые мысли держали её в крепкой узде, мешая так сильно, что физическая — и тем более моральная —помощь самой себе висела на грани нереального. Среди всех фейерверков тошноты, Энид не слышала окружающей обстановки. Звук ветра за окном и сильного ливня, льющего уже десять минут, пролетел мимо ушей, ровно как и шаги в коридоре. Организм отчаянно пытался примириться с засевшей внутри паникой. Волчица металась из стороны в сторону, пытаясь найти безопасный угол. Дверь открылась со скрипом. Когда они уже смажут нормально петли? Всхлипы стали громче и чаще, слова утешения к самой себе более рваными и жалкими. Сознание не приходило в себя, хотя в нем громким эхом разносились шаги и торопливый перебор пальцев, бегущих по деревянным дощечкам. Энид закрылась в кокон страха и отрицания. Всё происходящее было по меньшей мере невозможным. Сердце сделало петлю и расплылось по низу живота, в котором всё пространство плотно застелила пустота. Только сейчас с огромным опозданием она увидела открытую дверь и силуэт перед собой. Нет, только не это. Всё не могло быть настолько плохо. Это отвратительный кошмар. Всё это снится ей. Сейчас под головой мягкая подушка, дурацкие носки с длинными ушами согревают ее под двумя одеялами. Вселенная не могла обойтись с ней так жестоко. Но всё было именно так и ещё хуже. Град слез обрушился хуже прежнего, рука с выпущенными когтями дёрнулась и разорвала светлый рукав, полоснув по бледной коже левой руки.