Муза

Энид плакала так сильно, что из её рта перестали доноситься всхлипы, и теперь она судорожно пыталась глотнуть воздуха. Мокрые щеки пускали слезы к подбородку, откуда они капали на колени и траву. Компания столпилась вокруг поваленного дерева, на которое все пересели с простыни около часа назад, и не замечала ничего дальше трех метров в наступившей темноте. Она видела перед собой силуэт Уэнсдей, чувствовала на плечах её кофту, застегнутую до подбородка, но не могла нормально объяснить, что случилось. Не просто не могла, а стыдилась. Всё произошедшее этим вечером теперь казалось ей надуманным и постыдным. Не покидало ощущение, будто она весь вечер просидела под этим деревом возле дороги, ведущей обратно в лагерь, и не участвовала ни в чем. Любое прикосновение сейчас казалось вторжением в её личные границы, поэтому протянутую ладонь Уэнсдей она отвергла, отвернувшись с новым потоком слез. Хотелось вернуться в безопасную комнату в академии или хотя бы закрыться в палатке. Сквозь шум в ушах до неё долетали вкрадчивые попытки Уэнсдей поговорить с ней и наладить минимально возможный сейчас контакт, но сознание не переваривало предложения. Прохладный ветер надувал в мокрые глаза и трепал волосы. У Уэнсдей на произошедшее был другой и абсолютно конкретный взгляд. Бруно сделал ей больно, когда она не была в состоянии даже нормально ходить, и ничего иного она слышать не желала по поводу этой ситуации. В голове крутилась тысяча вопросов и предположений, исходящих из увиденного. Полчаса назад ей до рвотного рефлекса надоел пьяный смех и брызги с озера в темноте. От желания спать стало холодно, пустые разговоры начали раздражать, и она решила возвращаться в палатку. Энид ещё сорок минут назад отошла с улыбающимся Бруно за деревья и до сих пор не появилась, хотя Юсон уже вернулся и пил пиво рядом с Ксавье. Уэнсдей посидела несколько минут на краю бревна, водя сорванным стебельком травы по крупному жуку. Нужно было сказать Энид, что уходит спать. Пока они жили в одной палатке, она считала это за обязательство. Не очень приятно, когда тебя будит полупьяная Синклер, падающая с ног. И такое уже было. И вдобавок ко всему прочему хотелось убедиться в её состоянии. Рядом с Энид была куча друзей весь вечер, но никто понятия не имел о недавней физической и, Уэнсдей была уверена, глубокой эмоциональной травме. Как Бруно может так спокойно оставлять её одну в лесу? К тому же, когда они уходили, Энид не стояла ровно на ногах. Уэнсдей встала на ноги и, огибая пьющих подруг на берегу, начинающих завывать песни, направилась на тропинку, на которой совсем недавно растворилась соседка. Чем дальше она отходила, тем тише становилось. В кронах деревьев громко пели соловьи и слышалась кукушка. Несло болотом. На траве уже осела роса, и особенно длинные стебли мазали по ногам. В лесу видимость ухудшалась раза в три, поэтому она вглядывалась в обе стороны, пока наконец не уловила силуэт справа. — Энид, — Уэнсдей сделала к ней шаг и почувствовала, как та отстранилась на два. Ветки под ногами хрустнули. Липкое предчувствие заполнило с ног до головы. Мгновенно захотелось отстраниться в ответ, увидев подобную реакцию на жест, давшийся непосильным трудом. Любое проявление тепла перед Аддамс стояло огромной горой. Но это была пьяная, оставленная одна посреди леса Энид. В темноте было толком не разобрать, что с ней. Энид стояла с опущенной головой и пыталась глотнуть побольше воздуха, но не плакала, если слух не изменял. Уэнсдей в несколько широких шагов преодолела расстояние, ловко перепрыгнув через разбитую бутылку, и обомлела от зрелища перед собой. Светлая кофта, совсем недавно скрывающая бинт, была порвана на два лоскутка, свисающих с низа живота. Лифчик вымазался кровью, которая сочилась через порезанный чем-то бинт. Уэнсдей с замиранием сердца перевела взгляд на побитую бутылку из-под водки под ногами, перепрыгнутую несколькими мгновениями ранее. Горлышко могло прорезать человеку сонную артерию при правильном нажиме. Она то знала. Первой мыслью было, что Энид порезалась сама, но что тогда с кофтой? Никогда она не теряла рассудок при пьянстве настолько, чтобы резать на себе кофту, да и Бруно был рядом. В голову начали закрадываться подозрения отвратительного рода, но нормально подумать мешал расстерянный, панический вид испуганной и замерзшей до трясущихся рук Энид. Уэнсдей собрала всю себя воедино и взяла её за локоть, чтобы дать опору. В темноте не было видно даже порезов под бинтом, не говоря об уровне тяжести повторного повреждения. Медицинская ткань разъехалась и порвалась. Видно сейчас было только это. Сколько не вглядывайся, помочь прямо сейчас было невозможно. От Энид несло алкоголем, руки безвольно болтались по бокам, её глаза остановились на какой-то точке в стороне и не двигались. — Энид, рука болит очень сильно? — Уэнсдей задала вопрос как можно вкрадчивее и мягче, но он ударился об стену молчания и полного отсутствия хотя бы крошечного участия. Нужно было вывести её на свет и посмотреть внимательнее, перевязать чем-нибудь повторно, пока не заберут бинт из аптечки, которую учителя предусмотрительно взяли с собой, вывозя кучу подростков на открытое пространство с лесами, озерами и различными насекомыми. Уэнсдей расстегнула замок на кофте, наброшенной под вечер сверху, и осторожно накинула её на чужие плечи, не вдевая руки в рукава. Казалось, сейчас любой контакт порезов с внешней средой мог заставить Энид испытывать боль. Запачканный кровью лифчик нужно было чем-то прикрыть, поэтому молнию пришлось застегнуть прямо так. И что делать теперь? Уэнсдей никогда не думала, что окажется в ситуации, когда её единственным желанием будет помочь и избавить от боли. Осторожно придерживая Энид за локоть, она помогла переступить через побитую бутылку и вывела на длинную тропинку обратно к компании. Безвольное тело перенесло половину веса на неё и Уэнсдей с готовностью его приняла, чувствуя себя странно. Никогда раньше ей не приходилось приобнимать пьяного человека и вести, смотря под его ноги, чтобы тот не зацепился случайно. Пока они шли, мысли становились хуже и хуже с каждым шагом, но постепенно сводились к одному — Бруно виноват в её состоянии. Как он мог оставить её пьяную в лесу, даже если ничего не делал? Она была разбитая и обледеневшая, ещё и в крови. Энид оступилась и чуть не потеряла равновесие. Уэнсдей обхватила её за плечи одной рукой и мимолетно глянула в лицо. Она дышала сквозь приоткрытые губы, её челюсть была слегка выдвинута вперед, взгляд расфокусирован, но зрачки сужены. Всё бы ничего, если бы кончик языка не облизывал нервно губы каждые несколько секунд, а горло не содрогалось от бесконечного сглатывания. — Тебя тошнит? — мысли в голове судорожно спорили между собой. Что вообще нужно делать в таких ситуациях? Пока Уэнсдей пыталась найти в темноте место, куда её можно посадить, Энид начала стягивать с себя кофту, хотя конечности отдавали льдом. — Прекрати, оставь кофту. Энид наклонила голову и сплюнула на землю. Телу было необходимо защитить пищевод от кислоты, слюна образовывалась в четыре раза быстрее нормы. Значит, осталось секунд тридцать. Уэнсдей свободной рукой собрала её волосы на затылке как могла, и надавила на спину. Тряпичное тело не сопротивлялось и склонилось верхней частью к траве. Дыхание стало резким, вдохи короткими. Голубые глаза наполнились слезами, пока лёгкие сокращались с прерывистыми беззвучными всхлипами. Веки начали непроизвольно смыкаться, голова рефлекторно наклонилась ниже. Энид вытошнило будто всем, что она пила, сразу. Небольшие непереваренные кусочки шашлыка остались на траве с первым позывом, а во второй раз с горла выплеснулась желтоватая слизь вперемешку со слюной. Уэнсдей замерла, внимательно следя за её дальнейшей реакцией. Лужа на земле ни капли не смущала. Сердце начало сокращаться с бешеной скоростью, толкая дыхание на бег, ледяные руки вспотели. Испуг Энид чувствовался невербально. Воды рядом не оказалось, а ей надо было хотя бы смочить губы, поэтому обратно стоило поторопиться. Уэнсдей аккуратно развернула её лицом к тропинке, с которой они сошли, крепче обхватила за плечи и повела дальше, прислушиваясь к каждому звуку. Постепенно Энид начала всхлипывать и трястись. Разговоры и смех друзей раздавались всё ближе, пока перед ними не начала открываться поляна. Деревья поредели. Уэнсдей почувствовала, как её руку стиснули каменной хваткой. Энид быстро отрицательно закачала головой, сжимая губы. Ей не хотелось возвращаться, и это ещё больше убедило в правоте выстроенных самостоятельно догадок. Пришлось почти заставить её пройти вокруг поляны, чтобы оказаться рядом с другой тропой, которая вела их прямиком в палатку. Короткий путь больше не подходил, потому что Энид не могла уклоняться от веток и держаться за деревья. Когда Уэнсдей наконец усадила её, придерживая за талию, волчица вцепилась в её плечи мёртвой хваткой. Ей было страшно оставаться одной до такой степени, что она глотала ртом воздух и нечаянно царапала кожу около шеи вылезшими когтями. Сухие всхлипы начали перетекать в рыдания с пугающей быстротой. До сплошной паники оставалось около четырёх минут, если Уэнсдей считала правильно. — Я пить хочу, — Энид находилась на грани слез. Тихий и жалобный шепот пару раз соскочил на хриплый громкий голос, как бывает при гормональном подскоке после травматического окаменения организма. — Я знаю. Сейчас я отойду буквально на сорок секунд, посчитай их в голове, — Уэнсдей с трудом подбирала нужные слова, пытаясь успокоить и её, и в тайне саму себя. Мысленно она гордилась тем, как хорошо получается для человека, которому всю жизнь свойственны часовые описания пыток при виде чужого страдания. Но сейчас перед ней сидела пострадавшая девушка, не способная защитить даже комара, не говоря уже о себе. И это была Энид, догоняющая её во снах и мыслях неделями. Совершенно беззащитная, расстроенная и испуганная Энид. Пришлось приложить усилия, чтобы пальцы Энид на шее разжались. Она смотрела на землю, словно даже не замечала теперь наступившего одиночества. Не хотелось оставлять её одну и секунду. Уэнсдей схватила первую бутылку с чистой водой, лежащую на оставленной простыни, и почти бегом вернулась. Заново посмотрев на Энид после пусть и короткого, но отсутствия, стало физически неуютно. Суженные зрачки без фокусирования метались по темноте, нижняя губа дрожала, руки сжимали траву, и она плакала, пытаясь содрать остатки бинта под кофтой. — Не снимай кофту, ты замёрзла, — Уэнсдей старалась констатировать базовые факты, чтобы немного заземлить и отвлечь. Наскоро проверив, не повредила ли она себе хуже прежнего кожу, пальцы начали застегивать кофту до подбородка. Слезы катились к губам, Энид неосознанно слизывала их, но бутылку рядом не видела. Она сейчас, наверное, вообще ничего не видела, кроме собственных мыслей. Уэнсдей справилась с кофтой и оторвала плотно закрученную крышечку. Нельзя было после тошноты с желчью на посттравматическом состоянии давать пить ей столько, сколько захочется. Чуть-чуть запрокинув, она аккуратно прижала к её губам горлышко бутылки. Энид постаралась глотнуть, но Уэнсдей почти сразу отняла. Было тяжело смотреть, как голубые глаза с трудом сфокусировались на ней и выразили глубокую печаль с непониманием. — Я понимаю, что очень хочется пить, но тебя только что стошнило. Давай подождём хотя бы двадцать минут и тогда посмотрим, не будет ли тебе ещё хуже, — как бы вкрадчиво и чутко Уэнсдей не пыталась донести, какую бы мягкую форму не подбирала, Энид сейчас не была к этому восприимчива. Её глаза раскрылись шире, и она захватала ртом воздух. Сейчас слёзы польются градом. Уэнсдей села рядом и, пересилив себя в сотый раз за эту отвратительную ночь, оказала необходимый для минимального ощущения безопасности контакт — взяли её руки в свои. Теперь они сидели лицами друг к другу, только одна смотрела внимательно и не отводила глаз ни на секунду, а другая опять опустила голову. Показалось, что Энид сейчас стошнит снова, но она только громко расплакалась. По щекам и подбородку бежали слезы, капали на край шорт и кожу выше коленей. Она захлебывалась и с каждым таким порывом сжимала свои пальцы, накрытые руками Уэнсдей, сильнее. Хорошо, что удалось отвести её подальше, иначе сбежалась бы вся компания. Шло разграничение произошедшего и настоящего. Именно в этот момент мозг начинал возвращаться в тело и осознавать, что происходит вокруг в настоящий момент. До этого состояние висело в моменте получения моральной травмы. Даже если прошло время, сменилось место и самочувствие, сознание не воспринимало никаких перемен до толчка сдачи контроля. Ощущение дереализации крепко держало. Если бы не мост эмоциональной связи, старательно построенный Уэнсдей попытками прочувствоваться состоянием Энид, становлением себя на её место и телесным контактом, никакие опирания на теоретические знания не помогли бы. Теперь Энид плакала горькими слезами, не стесняясь резких покашливаний в моменты удушения от кома в горле. Уэнсдей знала, что в этот момент префронтальная кора отключается: самоконтроль теряется, общественное мнение отодвигается на последний план, социальные нормы перестают существовать. В этот момент человек не чувствует ничего, кроме удушающего осознания произошедшего и беспомощности. Руки рефлекторно сильнее сжали ледяные пальцы с выпущенными когтями. Теперь, когда они сидели друг напротив друга и видели так, как никогда раньше, Уэнсдей ощутила хрупкую связь. Обычно с другими людьми она не чувствовала невербальных линий, тянущихся между ней и человеком. Странное чувство. К семье она была крепко привязана с рождения и не ощущала в этом ничего нового. Но рыдания соседки побуждали чувства, которых раньше не было. Она не знала, сколько они так просидели, но всхлипы стали реже. Уэнсдей пристально смотрела, но спешно вспомнила — это вызовет слишком сильную волну стыда в момент отката эмоций, что может в следующее сильное потрясение спровоцировать полное задавливание эмоций, а это верный путь к тяжёлому состоянию, болезням и психическим расстройствам. Отпустив голову, она наткнулась на сплетение рук. Щёки вспыхнули, табун мурашек прошёлся по телу. Периферийным зрением Уэнсдей видела, как Энид приподняла голову и несмело посмотрела на неё, боясь увидеть отторжение или ещё что-то. Сейчас одновременно очень хотелось узнать, что в её голове, и не хотелось посягать на личное пространство и скрытые страхи. Всхлипы начали становиться всё реже. Вокруг установилась тишина, изредка прерываемая голосами друзей издалека. Когти спрятались, и одна рука выскользнула из хватки. Энид начала вытирать мокрое лицо сначала тыльной стороной ладони, а после рукавом кофты, пряча его от нахлынувшего стыда. Нужно было помочь ей обнадеживающими словами, но сквозь слова даже в такой ситуации Уэнсдей не могла выразить теплоту. Это было чуждо ей всегда. — Если тебя не тошнит, можешь попить, — их взгляды столкнулись в первый раз после ухода Энид в лес. Бутылка лежала на земле, по ней полз муравей. Уэнсдей смахнула его, открутила крышку и протянула. — Стыд является иррациональным чувством, особенно в этой ситуации. Твоё тело сбрасывало адреналин. Это был абсолютный максимум из всего, что она могла сказать. Энид мелко глотала, шмыгая носом и иногда отодвигая бутылку, чтобы отдышаться. Нужно было отвести её в лагерь, пока тело не перешло от сильного потрясения в восстанавливающую фазу глубокого сна. Уэнсдей оттолкнулась от земли, с удивлением заметив, что вторая рука волчицы по-прежнему находилась в тесном контакте с её. Алкоголь немного смягчил углы, иначе Энид отреагировала бы гораздо эмоциональнее в негативном ключе. В голове крутились нежелательные при таком раскладе вещи: не делать резких движений и не торопиться, не показывать свои сомнения, не уходить в роль «жертвы», свести разговоры к минимуму. Вопросы задавать тоже не стоило, потому что в подобном положении, а в частности при переходе от перевозбужденности к сонливости, мозг не был в состоянии устанавливать причинно-следственные связи или отграничивать свою нужду от навязанного желания. Энид шла достаточно устойчиво, чтобы позволить себе не грузить её лишний раз физическим контактом. В любой другой ситуации от прикосновений стошнило бы именно Уэнсдей, а вторая прижалась бы крепче и затискала насмерть другого, однако ситуация была необыкновенная, мягко говоря. Нельзя было перегружать морально пострадавшего человека после приступов паники и рыданий тактильностью. Поэтому обе молча шли по тропинке, достаточно широкой для двоих, погруженные в свои мысли, хотя в голове у Энид сейчас, вероятнее всего, была пустота. После свежего воздуха почти летней ночью в палатке оказалось хуже, чем просто жарко. Тем не менее, у Энид до сих пор конечности оставались ледяными, а при малейшем открытии молнии внутрь налетала живность, поэтому довольствоваться было нечем. Энид сидела в спальнике с выражением разбитости и разочарования либо в себе, либо в жизни, либо во всем и всех сразу. Её ладони поглаживала своё колено — частый признак неуютности в своём теле. Уэнсдей сидела рядом в нерешительности, поглядывая на постепенное расслабление мышц лица и сонные глаза. Выброс адреналина теперь полностью сменился сонливостью. Пять минут назад пришлось полностью снять изорванный бинт и повязать новый, за которым Уэнсдей ходила к аптечке, стоящей около умывальника. Неловкость между ними исчезла, как будто они всю жизнь проводили в тишине на паре квадратных метров. Энид все время крепко держала чужую руку переплетенной со своей. Когда глаза совсем закрылись, Уэнсдей машинально потянулась к бутылке воды, слегка ослабляя контакт рук, что спровоцировало резкий всплеск страха покинутости в организме, пребывающем в стрессовой зоне беззащитности. Энид в панике распахнула глаза и приоткрыла губы, заново потеряв нормальный доступ кислорода. Уэнсдей схватила её руку сильнее, чем прежде, но сигнал потери уже сработал. Из-за панической реакции во время затрудненного дыхания желание отдышаться сталкивалось с тупиком. Осторожно посадив её и слегка надавливая между лопаток для наклона, левые руки сплелись. По нервным окончаниям разлилось дежавю. Прошло совсем немного времени с приступа рвоты в лесу. — Дыши. Я не ухожу. Мы в палатке, никого больше нет, — пришлось аккуратно погладить её между лопаток. Констатация факта была привычна и надёжна. Не хотелось нагружать ей голову, но Энид снова начала резко облизывать губы. — Тебя тошнит? Жарко? Давай выйдем на свежий воздух. Энид снова начинала плакать, при этом крепко вцепившись в руку. Уэнсдей открыла палатку и вылезла первая, чтобы потянуть за собой. Походка снова стала петляющей и неустойчивой, хотя алкогольное опьянение практически сошло на нет. Не так много было выпито. К тому же в стрессовых ситуациях организм гораздо быстрее, чем в нормальных условиях, возвращается к трезвости. Стоило им отойти на несколько шагов дальше от лагеря и оказаться под деревья, Энид снова стошнило. Уэнсдей сильно пожалела, что позволила ей пить воду без остановки. Это было почти полностью запрещено первое время после тошноты. Теперь, однако, выворачивало исключительно водой без желтоватого окраса желчи, но спиртовой запах всё ещё оставался. Хотя бы токсины вышли и алкоголь выветрился. Пока Уэнсдей держала ей волосы, пытаясь понять, как ввязалась в такую ситуацию, Энид вытерла ладонью губы и лихорадочно задышала с блеском в глазах. Вторая волна всегда спровоцирована остаточным стрессом и застывшими эмоциями, которые не успели полноценно вылиться. Приходилось молиться всевышним силам, чтобы ребята не пошли сейчас обратно в лагерь и не встретили их. Разжав кулак с блондинистыми волосами, Уэнсдей вытянула Энид обратно на дорожку, придерживая за плечи. Она плакала и не могла успокоиться. Уэнсдей просто не могла не попытаться спросить, узнать хотя бы немного о том, что с ней случилось и кто её обидел. — Тебе кто-то сделал больно? Ты что-то увидела? Сделала? — плачь перешёл в рыдания, тело затряслось, и она закашлялась от количества слюны, всхлипывая и сильно качая головой из стороны в сторону. — Я никому не расскажу. Мне нужно знать, как тебе помочь. Об этом никто не узнает, — голос сменился четким шёпотом, — я не стану тебя осуждать или думать о тебе плохо. Молчание было мучительным, но громкие рыдания останавливали любые новые вопросы. Энид не была в состоянии отвечать, рассказывать даже самую краткую информацию, и это было понятно. Уэнсдей перестала пытаться идти с ней в сторону палатки, боясь громкими звуками разбудить соседние палатки, хотя и на краю лагеря нельзя было исключать эту возможность полностью. Но и закрыть рот Энид она не могла, поэтому стояла в расстерянности, искренне пытаясь что-то придумать. Она сделала шаг в сторону палатки, и Энид сделала ответный, словно на самом деле была искусственной куклой. — Несколько шагов и мы будем в палатке. Ты согреешься и уснёшь. Давай, ещё несколько, — нужно держать ориентир словами, даже если кажется, что они отскакивают от глухой и прочной стены. — Хочешь спать? Ты устала. Ещё шаг. Уэнсдей дёрнула замок вниз и, обхватив Энид за нейтральную зону —поясницу, усадила внутрь. Когда пальцы обхватили лодыжки, чтобы переставить их в палатку, те оказались хуже льда. Мигом юркнув в палатку, одной рукой она ответила на резкую и сильную хватку Энид, вцепившуюся в её пальцы, а другой соединила ткань друг с другом, чтобы не позапускать комаров. Сознание сковывало страхом и ощущением беспомощности. Никогда раньше она не проводила поздний вечер вот так. Помощь пострадавшим и пьяным девушкам не входила в её привычный круг обязанностей обычно. Мокрые и опухшие глаза Энид начали закрываться сами собой быстрее, чем в первый раз. Истеричный плач сменился усталостью и замедленной реакцией. Из последних сил её рука дёрнула Уэнсдей. Когда голова соседки прилегла на плечо, отторжение подступило к горлу. Захотелось расставить чёткие границы и грубо ответить, но сейчас нельзя было проявлять собственные эмоции. Это разрушило бы хрупкую связь между ними, нарушило доверие и разбросило по разным углам. Хотелось помочь и дать почувствовать себя и свои чувства важными, поэтому привычную модель поведения пришлось прикрыть. Стоило им лечь, Энид прижалась щекой к плечу естественно, как было бы, будь они самыми близкими подругами. Её беглое дыхание стало чересчур медленным и глубоким, дрожащие губы разомкнулись. Черная кофта, наброшенная на плечи, чуть сполза и обнажила яркую лямку лифчика. Уэнсдей не могла уснуть ни через полчаса, ни через час. Рука, обхватывающая чужие плечи, затекла, но волновала меньше всего. Было непонятно, как Бруно, если упустить возможность его полного причастия к состоянию Энид, оставил её в глуши посреди ночи совсем одну, так ещё и пьяную. Это было глупо, невозможно и странно, поэтому подобная вероятность разбивалась в пух и прах. Спустя миллион обдуманных ситуаций и различных взглядов на них со всех сторон, мозг слегка расслабился. Мысли изменились в сторону происходящего в настоящий момент. Энид спала на ней уже почти тёплая, спокойно дышала и только изредка всхлипывала, крепче сжимая ладонь в своей руке. Переведя взгляд на её лицо, Уэнсдей задумалась, как могут мужчины посчитать его достаточно беззащитным для применения силы или морального унижения? Других причин для настолько глубокого травмирования в считанные минуты не находилось. Теперь сомнений в содействии Бруно не оставалось, хотя никаких причин для подобного отношения к нему в данной ситуации, кроме того, что Энид в лес повёл именно он и оставил там одну, не было. При виде чужой хрупкости единственным желанием было обезопасить и выстроить достаточное расстояние с угрозой. Если бы когда-то она целенаправленно обидела человека или существо слабее себя, совесть сгрызла бы её до костей. Энид очень плохо спала. Всю ночь она просыпалась от собственных всхлипов или задержек дыхания, просила пить и параллельно вытирала слезы на щеках. Организм находился в бесконечном напряжении, подкидывая отвратительные кошмары, которые она начинала рассказывать с перебоями и жутким страхом. Уэнсдей, как бы не пыталась утешить её, сталкивалась с остаточными выбросами адреналина раз за разом. Было ясно, что Энид не контролирует себя и даже на каплю не анализирует, с кем сидит и кому сжимает руку. Тем не менее, тело и сознание быстро приходили в утомление и полностью её отключали, упекая в быстрый и полный тревог сон. Поспать удалось только под утро, хотя последующее пробуждение, когда лагерь начал греметь в зоне приёма пищи и около раковин, стал самым неприятным из всех предыдущих. Уэнсдей открыла глаза в душной палатке и мгновенно почувствовала лёгкость. До этого всю ночь на неё наваливалось чужое тело, укрывая и горячей собой, и тёплой кофтой. Сейчас она была одна. Тревога вспыхнула в грудной клетке. Просыпаться с охлажденным сознанием и контролем над всеми ситуациями в жизни было гораздо приятнее, чем вылезать и искать глазами человека. К неприятному удивлению, её нашли первой. Йоко с довольной улыбкой, бутылкой воды и щёткой появилась со стороны раковин, на которые вечером был отличный обзор отсюда, но утром слишком сильно слепило солнце, чтобы увидеть хотя бы силуэты. — Вот тебе и доброе утро. Вы куда вчера делись? Вместе с волчонком с леса сбежали по более интересным делам? А мы ведь вас так ждали все. Но не волнуйся, я поняла, что такие дела не ждут, — Танака в привычной манере приподняла брови, театрально переходя на тон, полный драматичной романтики. А от её выделенных слов к горлу подкатила тошнота и раздражение. — Я так пыталась разговорить Энид, а она, представь себе, ничего мне не сказала. Твоя странность, Аддамс, постепенно начала переключаться на неё. Я поражена быстротой происходящего. Я, конечно, рада, но не нужно портить мне мою лучшую подругу. Тебя нам хватает вдвойне, не нужно ещё и Синклер такой же делать. Уэнсдей обозленно повернулась на Танаку, но та прекрасно осознавала, что ей ничего не будет, кроме пустых угроз. Дружба с Аддамс была самым странным видом взаимоотношений в её жизни, но она быстро привыкла. Порой даже удавалось предугадать её следующий шаг или угрозу. В последнее время было всё проще пропускать мимо ушей её препирания с Энид, больше походившие на ссоры енотов, чем зрелых и взрослых людей. Их молчаливые убегания по своим углам комнаты и истеричные жалования лучшей подруги через несколько десятков минут, когда она вламывалась в комнату вампирши, забавляли. Причины были иногда мелочные и надуманные до кошмара. Уэнсдей перестала смотреть по сторонам и сделала шаг ближе. Йоко играючи отшатнулась, подняв руки в воздух в жесте сдачи. Никакой оригинальности. — Так ты Энид потеряла. А я то думаю, чего ты оглядываешься, как слегка сумасшедшая, — Уэнсдей возмущенно открыла рот и приподняла брови от провокации, но Танака сменила свой издевательски писклявый тон на обычный, сложив руки на груди. — Да умывается она, где ей ещё быть? Она сегодня медленная, до палатки три часа ползти будет, так что ты успеваешь. Я побежала, меня Дивина ждёт, — Йоко помахала рукой, подмигнула и, чуть не уронив полотенце на землю, убежала завтракать. Уэнсдей вздохнула, проследив за её силуэтом до самого скрытия. Почему у некоторых всё так легко? Неприятная зависть на несколько секунд окружила, но быстро исчезла, когда солнечный луч запрыгнул прямо в глаза. Она залезла верхней частью туловища в палатку, схватила черное полотенце, опираясь на руки, и вылезла. Около умывальников людей было пруд пруди. В солнечном свете брызгались и перебрасывались полотенцами самых разных цветов. Энид стояла около раковины и набирала в «лодочку» воду, полоща рот. Её заплаканное лицо в зеркале с разводами и чужими отпечатками пальцев было слишком спокойным и безучастным. Розовая щетка лежала на краю раковины на светло-желтом полотенце. Персиковые шорты с белыми полосками обнажали стройные ноги, на верхней части тела голубая легкая кофта в обтяжку. Было раннее утро, но уже характерно припекало на солнце. Для других выбор одежды Энид, которая обычно ходит в коротких юбках и порой вульгарных майках, казался, наверное, странным. По крайней мере, Уэнсдей была благодарна друзьям, которые промолчали и ничего не стали ей говорить вчера и сегодня по поводу внешнего вида. Подойдя сбоку, а не со спины, она нерешительно замерла в двух шагах. Сейчас они обе сделают вид, что ничего между ними не произошло сегодняшней ночью? Поздороваются и пройдут мимо? Хрупкая эмоциональная связь, выстроенная за несколько часов, теперь казалась сильно их сблизившей, а от этого болезненной и беспокоящей. Это было то ненавязчивое и слегка тревожное чувство, когда в душе и разуме человека начинает зарождаться привязанность. Уэнсдей оно всегда приводило в жуткий страх и отрицание, желание избежать возможных будущих разочарований, закрыться в себе и никому не позволять влезть в личную жизнь. Привязанность всегда сопровождалась, даже если не была взаимной, вхождением чужого человека в личное пространство. Это всегда было неприятно, как будто ходят по твоей комнате, открывают страницы с личными записями, отпускают комментарии по поводу детских фотографий и семьи, роются в одежде и ложатся на кровать. Пока Уэнсдей стояла в замешательстве, Энид положила кусок уже частично смыленного мыла в круглую пластиковую мыльницу, подхватила полотенце с мокрой щёткой и повернулась к ней лицом. Смущение запрыгнуло на её до этого спокойное лицо. Щёки приняли более естественный вид, кончики ушей, за которые были заправлены слегка влажные надо лбом волосы, тоже покраснели. Она издала какой-то странный звук между удивлением и мяуканьем, но такой тихий, что Уэнсдей списала его на «показалось». Обе замерли в нерешительности, поглядывая друг на друга. При этом Энид то и дело опускала к земле заплаканные глаза. — Как ты себя чувствуешь? — Уэнсдей первая нарушила смущение и молчаливое напряжение. Это на самом деле беспокоило её. И она по-прежнему надеялась, что Энид расскажет ей о произошедшем в лесу вчерашним поздним вечером. Сколько бы она вчера не выпила, алкоголь обычно не блокировал серьёзные травмы, а сильный испуг помогал блокировать обыкновенные побочные эффекты алкогольного опьянения, закрепляя в памяти всё до мелочей. Но так было до резкого спада адреналина. После мозг запоминал не всё, так что Уэнсдей оставалось гадать, много ли ей удалось запомнить утешений, состоящих из бесконечного тактильного контакта и словесной помощи. Она видела, как Энид нервно заправляет волосы за уши, водит ногтем по краю полотенца и отказывается смотреть в глаза. В сердце теплилась надежда, что она честно ответит ей и позволит не выстраиваться между ними обыкновенной каменной стене. Иногда ожидания бывают сладкими, но за ними наступает быстрое разочарование, а иногда бывают мучительными. И чаще всего именно за самыми мучительными ожиданиями пробивается белый свет. — Лучше, чем вчера, — как солнечный зайчик, на лицо Энид запрыгнула маленькая, мимолетная улыбка. — Немного тошнит и постоянно хочется пить, зато рука почти не болит. Мы крепко перевязали. От слова «мы» внутри вспыхнул свет и разлился по нервным окончаниям. Это было похоже на чувство возвращения домой на летние каникулы, когда тёмное поместье открывало для неё двери, а знакомый запах с кладбища залетал в её комнату в уединенной башне. И всё равно это было другое. Нити, тянущиеся к Энид, будто наткнулись на точно такие же, только ответные. Новое чувство внутри было похоже на саму виновницу, когда та бегает по комнате в поисках пятого купальника или крутится перед зеркалом с новой парой сережек на ушах. Сны, где они занимались чем-то вместе или болтали на рассвете под качающейся луной в семейном поместье, дарили иллюзию. А стоять вот так друг напротив друга и дышать одним воздухом жарким утром мая после отвратительной ночи — другое. Уэнсдей смахнула наваждение и подошла к раковине. Всё это тревожное чувство в груди были придуманным и надуманным. Слова родителей о смертельной любви, настигающей абсолютно любого Аддамса, делали своё дело, кажется. Уэнсдей открыла кран, поднесла руки под ледяную воду и наклонилась, умывая лицо. Маленький напор заставлял жариться под солнцем в разы дольше. Теперь, когда они не смотрели прямо в глаза друг другу, напряжение слегка ослабилось. Голоса людей вокруг тоже делали происходящее более естественным. Как лучше спросить, что так сильно ранило её и напугало, чтобы не оттолкнуть от себя? После подобного душевного потрясения человек первое время ранимый и мнительный. Любым опрометчивым шагом можно повредить уравновешенность, наставшую после качелей назад-вперед. Хотя это и уравновешенностью назвать нельзя, скорее хождением по хрупкому краю моста. Уэнсдей чистила зубы и не могла отвязаться от мысли, что должна спросить. Энид стояла рядом и щурилась от солнца, подкрашивая ресницы с другой стороны зеркала. Людей в этой зоне теперь стало гораздо меньше. Почти все либо помогали учителям с завтраком, либо пошли в палатку ещё немного полежать. Наступившая тишина была такой спокойной, что разрывать её совсем не хотелось. Энид запачкала тушью бровь и всунула руку поверх, когда Уэнсдей мыла щётку. Намочив водой пальцы, она принялась стирать чёрные мазки. Громко пели птицы. За умывальниками трава была гораздо выше. Над ней в солнечном сплетении пролетели две лимонные бабочки. — Не хочешь поговорить о ночи? — Уэнсдей видела в зеркале, как несколько человек, идущих мимо, подняли брови и посмотрели на них, мягко говоря, удивлённо. Двусмысленность фразы теперь обожгла кончик языка. Пришлось проигнорировать смущение и последующие перешептывания. — Если он... Если кто-то сделал тебе больно или обидел словесно, скажи мне об этом. Или ты допустила ошибку? Всё это решаемо, но мне нужно сузить границы. Ты не представляешь, сколько вариантов произошедшего крутится у меня в голове. Будет гораздо лучше, если ты поделишься со мной. Это не шутки. Я не спрашиваю тебя о безобидной оплошности, ссоре или страхе. Речь о нервном срыве, Энид. Сначала я вижу тебя в истерике и с расцарапанной когтями рукой, — голос перешёл на шепот, — потом нахожу пьяную в лесу в одном лифчике и с порванным бинтом. Ты так плакала, что я просто не знала, что и думать. Ты идти не могла. Энид опустила пальцы с брови и отвернулась, сделав вид, что увлечённо вытирает руки. Мокрые участки волос быстро сохли и шли лёгкой волной. Уэнсдей осмотрела её с ног до головы и прислушалась, не плачет ли она. Видеть отдаление и чувствовать, как тепло внутри погасает, было неприятно и скользко. Она хотела помочь, но не натыкалась на ответную реакцию, поэтому стояла и бездейстовала. — Я помню почти всё, что было вчера. И мне правда стыдно, что ты увидела меня в подобном виде, — Энид повернулась лицом, переложила полотенце на локоть, согнув руку, и скользнула голубыми глазами-блюдечками по её. — Я очень хотела бы отблагодарить тебя чем-то подобным в ответ. Нет, не прям настолько подобным... Я бы не хотела, конечно, чтобы ты оказалась в такой ситуации, — она сильно нервничала от каждой возникающей путаницы. — Я хочу сказать, что мы поговорим об этом, но не сейчас. Мне тяжело думать об этом, а говорить тем более. Сейчас всё хорошо и это главное, ведь так? Уэнсдей хотела возразить, но попросту не смогла. С каждым словом паника новым слоем захлестывала Энид, заставляла её задыхаться в потоке воспоминаний. Покрасневшие глаза уже увлажнились, а начинать день с чуть зажившей за ночь раны не хотелось. Через силу кивнув, она взяла свою щётку с полотенцем, и обе пошли в сторону столов без слов. Молчание Энид могло значить только очень глубокое потрясение. Обычно она принялась бы болтать или ругаться с Уэнсдей, выглядя при этом взвчинченной и на деле такой громкой, что их комнату обходили стороной даже учителя. По пути закинув вещи в палатку, они наткнулись на Бруно с Аяксом. Те только направлялись умываться и выглядели сонными, хотя на самом деле это было всего лишь похмелье. Парни помахали. Наверное, они вчера выпили столько, что теперь любое проявление речи было для них непозволительной роскошью. Уэнсдей вонзилась глазами в Бруно в надетой наизнанку майкой, ожидая, что он привычно обнимет и поцелует в губы свою девушку. Как кому-то могут нравится поцелуи с привкусом алкоголя после нескольких часов закрытого рта ночью? Её бы стошнило. Следом в голове возник вопрос, было бы ей неприятно, если бы любимый человек не пришёл в таком состоянии, как Энид ночью, к ней? Определённо. Она бы решила, что между ними нет доверия и абсолютного желания справляться с печалями вместе. Уэнсдей с отвращением почувствовала, как родительская модель поведения проснулась в её голове, и отогнала её подальше. Но если на самом деле виноват Бруно, она не хочет допустить и капли его прикосновений к расстроенной и беспомощной Энид. С самого первого дня в академии он казался фигурой весьма легкомысленной. Вокруг него бесконечного вились девушки и каждую он одаривал подмигиваниями, параллельно с этим подкатывая к Синклер. Первое время в их комнате только и слышались щебетания с Йоко, как ему нравятся её разноцветные волосы и количество самой разной одежды, а потом воцарилась тишина, потому что Юсон тащил её к себе в комнату, хотя это было против правил, и на свидания. Несколько раз в компании Ксавье жаловался, что Бруно постоянно выгоняет их из комнаты, чтобы посмотреть очередной слащавый фильм с Энид. Юджин первое время освобождал пространство вместе с остальными, а потом начал возмущаться, как им не удалось за столько времени, пока остальные вынуждены шататься по библиотекам, чтобы сделать уроки, пересмотреть все фильмы на свете. После пары таких встреч Энид кружилась вокруг Танаки и хлопала в ладоши, сообщая на всё общежитие, что они поцеловались. Уэнсдей была готова стерпеть раздражение, внимательно наблюдая за Бруно, но он прошёл мимо, набрав воды в рот. Энид ни одной эмоцией не продемонстрировала обиду или удивление, опустив глаза на ноги в миллионный раз за сутки. Они прошли мимо друг друга. Мгновенно большинство догадок в голове Уэнсдей подтвердилось, но утверждать о конкретном нанесенном ударе было неправильно. В конце концов, все отвратительно слащавые парочки часто ругаются, потому что не сходятся в взглядах на розовые пузыри или начинают скандалить на фоне беспочвенной ревности, потому что им не хватает драмы. Но сердце глухо стучало, сдавленное дурным предчувствием. Насколько практичной по натуре она не была бы, отец с детства учил её всегда брать в расчёт шестое чувство. Когда они подошли к столу, и Энид взяла маленькую миску с разноцветными шариками хлопьев в молоке, а Уэнсдей забрала пластиковую тарелку с куском творожного пирога, им помахала Дивина, сидящая в окружении неполной компании. Энид выдавила из себя улыбку и помахала в ответ, направляясь к столу. — Вы поругались с Бруно? Когда, если у вас вчера все было в порядке? — Уэнсдей торопливо выдала первое, что пришло в голову, не отфильтровав, иначе они сели бы за стол к друзьям и пришлось бы обходить подобную тему стороной. Энид оглянулась на неё со странным взглядом, пожала плечами и выдала неразборчиво что-то о том, что это несерьёзно и вообще ерунда полная. Они сели по правую руку от Дивины рядом друг с другом. Йоко поиграла бровями, и её захотелось ударить со всей силы. Парни вернулись через пять минут с гораздо более довольными лицами. Их смех долетал до сюда издалека и становился всё громче с каждым метром приближения. Когда они сели сбоку от неё, потому что Энид была заключена с обеих сторон, мысленно Уэнсдей позлорадствовала. Пускай сидит подальше от неё и не трогает своими грязными руками. Энид не участвовала в разговоре и водила по размякшим в молоке хлопьям в тысячный раз. Её бледное лицо было наклонено в тарелку, она дышала через слегка приоткрытые губы. Уэнсдей наблюдала за ней всё время, съев ровно половину пирога и теперь оставив его без внимания. Когда все начали подниматься и уходить переодеваться, потому что именно на сегодня был запланирован подъем к водопаду в самой гуще леса, тарелка с творожным пирогом подвинулась к Энид ненавязчивым жестом. — Съешь хотя бы немного, иначе тебя снова начнёт тошнить. Вообще не понимаю, зачем так рваться идти через весь лес в таком состоянии. Тебе может стать плохо, ты почти не спала и испытала сильный стресс. Давай останемся в лагере и ты полежишь? — Уэнсдей на самом деле выразила надежду, что выйдет позаботиться об Энид хотя бы таким способом, потому что на данный момент открыто проявлять поддержку, когда она смотрит на неё абсолютно трезвым и понимающим взглядом, было трудно. Энид отрезала ложкой мягкую остывшую массу и съела, слизав языком с ложки то, что не доела. Её качания головой из стороны в сторону были приняты без уговоров об обратном. Если уж Синклер пожелала что-то, то никто её в этом не переубедит. Упрямство проявлялась в ней стержнем даже в периоды жизненных потрясений. И даже в такие периоды Энид собиралась как обычно. Её летания между собственной палаткой и палаткой Йоко и Дивины привели её в чувства лучше, чем любая еда или сон. Она не стала переодеваться, только заменила легкие шорты на свободные белые штаны, потому что небо затянулось тучами. Сильные порывы тёплого ветра сгоняли духоту. Ещё одна причина, по мнению Уэнсдей Аддамс, чтобы отменить этот поход. Если они окажутся посреди леса в ливень и грозу, визгливые крики кучи подростков и безостановочное нытье убьют её. Однако, все вокруг ходили с радостными лицами, будто ждали невероятный праздник. Пока Энид увлеклась сборами, её настроение приподнялось и значительно улучшилось. Казалось, она думать позабыла о произошедшем вчера, но как только учителя дали краткий инструктаж и повели их по тропинке, Энид снова стала померкшей и молчаливой. Уэнсдей всё время держалась рядом с ней, как и остальная их компания, но теперь гораздо ближе, чем Бруно. Тот вообще не собирался заводить никаких бесед со своей девушкой, судя по недовольному взгляду и полному игнорированию, даже если речь в разговоре друзей прямо заходила о чем-то, что касалось их пары. Чем глубже они проходили в лес, тем меньше за пышными кронами деревьев было видно затянутое небо. Вокруг стало темно, душный воздух стянулся и заставил всех немного сбавить обороты, потому что становилось слишком жарко быстро идти сквозь ветки, переступать кочки и параллельно успевать вести оживленные разговоры. Когда они остановились около ненадежных дощечек между рекой, почти все принялись их перепрыгивать, не желая провалиться в холодную воду. Как только собственные ноги дотронулись до земли, Уэнсдей оглянулась на друзей. Йоко скучающе осматривала доски, стоя уже рядом с ней, Ксавье только перепрыгнул, Дивина осторожно прошла по дощечкам, а вот Аякс пытался уговорить Энид прыгнуть, а не идти по хлипкому сооружению, хотя несколько предыдущих человек благополучно уже перебрались через них. Аякс, а не Бруно. Тот уже тоже перепрыгнул и теперь почти не обращал внимания на свою девушку. О какой любви может идти речь, если из-за какой-то ссоры, пусть даже и серьёзной, если она была таковой, он оставляет её одну перед страхом. Неудивительно, что после ночи она видела пространство вокруг себя искаженно. Ей требовалась помощь. Уэнсдей встала на край обрыва и протянула Энид руку, которую та со смущением приняла. Как только она наступила на середину доски, свободная ладонь сомкнулась опорой на её пояснице и поставила Энид на землю. Йоко сзади омерзительно зааплодировала. Она её сегодня доконает. Проигнорировав привычное поведение подруги, она разомкнула руки на соседке и посмотрела в сторону Бруно. Теперь он закончил играть в игнорирование и смотрел прямо на неё со странным выражением лица. Смесь униженности, разбитого хрупкого эго и ревности. Ну конечно, сам ничего не сделал, хотя это в первую очередь его обязанность оказывать должную поддержку во всех аспектах, раз ему повезло получить согласие на отношения от такой девушки, а как только кто-то не бросил её одну, так мгновенно вот такие взгляды. Ничего нового. Полная безответственность в отношениях почти всегда сопровождала и подростков, и взрослых людей. Как можно не презирать чувства, исчезающие при первом малейшем недопонимании? Люди, которые начинают играть в игнорирование, когда любимый человек затрудняется перебраться на другой берег, никогда не будут ею уважаемы. Теперь они обе шли немного позади компании. Бледное лицо и до сих пор дрожащие руки точно заметили остальные. Энид мучило сильное недомогание, и это было видно. Она ни с кем не пыталась разговаривать, отсутствующе смотрела под ноги и не выпускала из рук бутылку с водой, постоянно останавливаясь, чтобы попить. Уэнсдей была в какой-то мере благодарна, что никто из друзей не полез к ним с распросами. Заготовленного ответа у них не было, а импровизация в подобной ситуации вызвала бы ещё больше вопросов. Пошёл мелкий дождь. Кроны деревьев плотно закрывали землю, но иногда на головы капало сквозь листья. Оживленные разговоры возобновились, но всем уже хотелось побыстрее дойти и отдохнуть. Духота вынуждала одежду липнуть к телу. Теперь Уэнсдей была твёрдо убеждена, что Энид следовало остаться в лагере и никуда не ходить. Ранее яркое желание, пусть она старательно и не показывала этого, превратилось в длительные мучения. Она постоянно оступалась, не могла адекватно оценить расстояние от одного предмета до другого и наверняка испытывала тупую боль в руке. — Твоё упрямство не доведёт тебя ни до чего хорошего. Ты не можешь нормально идти, а нам ещё предстоит такой же путь обратно, — Уэнсдей отодвинула крупную ветку, от которой лицо Энид находилось в опасной близости, и пропустила её идти по узкой тропинке, сама сойдя на влажную траву. — Не пей так много. Тебя может опять начать тошнить, Энид. После ночи ты не поела. Весь этот поход изначально был очень плохой идеей в твоём случае. Энид, повернув лицо, чтобы ответить, зацепилась за руку и чуть не упала на землю с вскриком: «Уэнсдей!» Уэнсдей рефлекторно схватила её за локоть и не дала оказаться на земле. Десяток голов, включая их компанию, повернулась к ним с удивлёнными глазами. Мелкая змея, на которую наступила Энид, теперь изворачивалась в двух сантиметрах от их ботинок. Грудная клетка соседки ходила ходуном, глаза блестели от паники. Ничего критичного, обыкновенный уж. Но Энид цеплялась так, словно попала ногой в капкан. И даже в капкане Уэнсдей не видела ничего настолько ужасающего. Лёгкое неудобство. Аккуратно толкнув Энид к траве справа, они обошли змею и примкнули к друзьям. — Девочки, у вас там всё нормально? — Капри вклинила свой любопытный нос между ними, мило улыбнувшись змее. Уэнсдей пришлось напомнить себе, что её работа заключается в наблюдении за безопасностью учеников, но раздражение не схлынуло. С самого первого дня в новом учебном году Капри не вызывала положительных чувств, хотя все от неё приходили в полный восторг. Талантливая учительница с багажом знаний после окончания престижной школы, а по совместительству вундеркинд в прошлом с целым альбомом в десять лет. Впечатляюще, но не слишком. Сверхумные дети обычно значительно теряли свое интеллектуальное превосходство с возрастом и оставались до конца дней серой массой, когда-то пережившей стремительный взлет и не менее быстрое падение. Капри окликнул учитель фехтования, с которым она активно флиртовала до этого без капли стеснения, и она мгновенно вернулась к волнующей беседе. — Сильно испугалась? — Бруно приблизился к Энид и взял её за руку, в которой она крепко сжимала бутылку с водой. Его тон сквозил тошнотворной мягкостью, как будто он разговаривал с ребёнком. Он смотрел на свою девушку снисходительно. Ссоры между ними и сплошного игнорирования словно не бывало. Подобное поведение сошло бы с рук в голове влюбленной девочки с розовыми облаками перед глазами, но Уэнсдей видела его фальшивость. Как он мог подойти и схватить её за руку после того, как игнорировал её видимое плохое самочувствие с самого утра? Уэнсдей хотела остаться в стороне, но её действия опередили её. Обычное правило сначала думать, а потом делать, в этот раз ушло на второй план. Она накрыла руку парня на бледном запястье Энид и только теперь поняла, как сильно он сжимает её. Бруно от неожиданности одернул руку, а Бьянка сделала шаг вперед. — Не нужно хватать её. Ты по-моему предпочитал делать вид, Бруно, что ты тут сегодня один. Продолжай в стороне, — Уэнсдей держалась равнодушно, но не сводила глаз с пораженного парня, пока тот не отошёл на несколько шагов вперед, что-то говоря Ксавье и оглядываясь на неё. Обсуждения странностей преследовали Уэнсдей с рождения, поэтому она давно не обращала на них никакого внимания. Какая разница, что о ней скажет своим дружкам человек, обращающийся со «своей любовью» как с игрушкой. После мыслей о том, что именно Юсон может быть причиной самоповреждений и терзаний Энид, она не могла перестать видеть в нем угрозу. Бьянка вернулась к компании с круглыми глазами, и они снова остались вдвоём чуть позади остальных. Энид молчала, а Уэнсдей не хотела заводить никаких разговоров. Ей нужно было закрыться одной и подумать в тишине о странной ответственности за другого человека, которую она по неизвестным причинам взвалила на себя за последние дни. Энид встряхнулась произошедшем и теперь постоянно поглядывала на неё своими глазами щенка. Дождь усилился и всё чаще капал на голову. Совершенно неудачный день для контакта с дикой природой. Молчание больше не было приятным, а порождало вопросы и сомнения в голове. Мысли о вчерашнем вечере захватили сильнее прежнего. Отчаянно хотелось увидеть уже ненавистный водопад и побыстрее вернуться в лагерь. Желание спать тоже резко навалилось толстым одеялом. Уэнсдей почувствовала облегчение, когда Йоко оставила подруг и вклинилась между ней и Энид, бросив очередную глупую шутку. Напряжение, внезапно образовавшее между ними растяжением до звона нитей, ослабло. И всё равно воздух теперь душил.