Муза

Уэнсдей застыла в дверях, оторвав взгляд от забежавшей за ней части тела, и внутренне содрогнулась от увиденного. На розовой половине комнаты у кровати сидела Энид, обняв себя за колени, и плакала навзрыд, попутно шепча что-то самой себе, как умалишенная в припадке. Опухшие глаза было видно отсюда, ноги разъезжались в стороны, руки трясло такой дрожью, словно академия брошена в эпицентр землетрясения. Сердце сорвалось с петель и хрустнуло под ботинками. Видеть Энид такой сломленной было жутко. Обычно радостная и щебечущая, она не могла раскрыть глаза от потока горячих слез. Уэнсдей ощутила, сколько боли принесло увиденное и какой уязвимой это делало её. Ей было бы гораздо легче, если бы Энид не преследовала её во снах и отвратительно постоянных мыслях, появившихся после миллиона проведённых дней рядом друг с другом, пусть они и были полны редкого яда. Стоило покрасневшему лицу оторваться от коленей и посмотреть в сторону входа, когти оборотня вцепились в левый рукав и со всей силы проехались от срединной локтевой вены к запястью разрывая ткань и вместе с ней кожу. Два неровных куска кофты развалились и повисли лоскутками вниз. Уэнсдей не смогла сдержать быстрые шаги вперед, когда на бледной коже проступили кровоточащие порезы достаточно глубокие, чтобы мелкие алые капельки собрались на краях ран. Физически стало дурно от болезненных метаний кусочка солнца в мире, хотя обычно чужие страдания вызывали эмоции исключительно положительные. Она могла бы развернуться и уйти, оставить человека предаваться самым тёмным сторонам сознания, но это была Энид. Невыносимо было признавать в потоках рефлексии, что эта девочка начала ощущаться не просто куском жизни, но и объектом непонятной ранее привязанности. Уэнсдей все время списывала это на количество проведённого времени в одной комнате и частости деления личного пространства. Энид всхлипнула громче прежнего. Вещь активно заперебирал пальцами к своему лучшему другу, но Уэнсдей опередила его. Как только она опустилась на корточки перед соседкой, слабость в конечностях стала почти осязаемой, как будто окунули в ледяную воду. Вблизи ужасом и паникой голубые глаза были залиты полностью. Расширенные зрачки напротив бегло прыгали с лица напротив к руке, к выходу, к замершей сбоку части тела, не в силах сфокусироваться. Множество вопросов в голове Уэнсдей перечеркивали попытки трезво мыслить. Её кто-то так сильно обидел? Кто-то сделал что-то плохое или она совершила что-то непоправимое? Осторожно, пытаясь успокоить собственное сердце, но в первую очередь облегчить ношу на сердце Энид, Уэнсдей заглянула ей в зрачки, старательно выстраивая зрительный контакт. Показать эмоциональную связь было сейчас важнейшим этапом. Показать, что её чувствуют и слышат. Для неё самой это было тяжело. Никогда раньше не происходило ситуаций, в которых она пыталась бы помочь человеку без преследования своих целей. Это было непросто, но она была готова попытаться, потому что её ворон исходился терпкой привязанностью к светловолосому оборотню, особенно когда ей было так изнурительно плохо. Её натура никогда не отличалась холоднокровием и стойкостью к страданиям ближних. Все предпочитали видеть мрачность и равнодушие и делать из этого свои выводы, безнадёжно затрагивающие худшие человеческие пороки, которые Уэнсдей отвергала всем своим существом на протяжении жизни. — Посмотри на меня, — голос получился тихим и осторожным, но таким неимоверно мягким, что Уэнсдей затошнило. Пускай она посмотрит и увидит, как невыносимо странно для Аддамс быть готовой не просто мстить, а пытаться преждевременно успокоить и привести моральное состояние другого человека в порядок. Как только голубые глаза взглянули в ответ, Энид тут же попыталась спрятаться от всплеска стыда. Уэнсдей захотелось заполнить все эти трещины неуверенности и тревоги своей готовностью послужить опорой. — Что случилось? Нет, не нужно так делать, — периферийное зрение уловило, как Энид, больше прежнего раздражая кожу потираниями об кофту, старается спрятать её за спину. — Тут никого нет, кроме нас. Не нужно прятаться, я никому не расскажу. Как же ей хотелось, чтобы Энид хотя бы кусочком здравого сознания доверилась ее словам и позволила помочь. Свойственных Уэнсдей причин для помощи не находилось, поэтому она предпочла молча радоваться, что в данном состоянии Энид задумываться об этом не станет. Задумываться то не станет, но рефлекс не доверять и держаться в стороне от ненавистной соседки уже начал делать своё дело. Движения стали более стыдливыми и скованными, зрачки напуганного хищника вылазили за радужку, руки сотрясала мелкая дрожь, и Уэнсдей от происходящего больно кольнуло сердце. Осторожно, словно боясь напугать резким взмахом руки, ладонь скользнула за спину, обхватывая талию и подвигая к себе. Собрав все силы и поднявшись, Уэнсдей ощутила половину, если не больше, веса Синклер на себе. Мало того, что подняться самой для Энид стало непосильной задачей, ноги ещё и не хотели гнуться. До ванной было всего несколько метров, но с каким же явным трудом она делала эти шаги. Как побитая канарейка. Такая же пестрая, но печальная. Странная болезненная ситуация. Во-первых, она не могла даже представить, что вместо отмененной практики фехтования с Бьянкой придётся вести под руку в ванную заплаканную и испуганную Синклер. Во-вторых, страшно было даже предположить, что подобная проблема окажется пошатывающей её душевное спокойствие. Непривычно ощущать что-то настолько острое и неприятное после вечного равнодушия и зацикленности на себе. Это было ново и не так тошнотворно, но приятного все равно мало. Настолько резкий выход из привычной зоны заставлял мозг свыкаться с неожиданным сценарием дня. Тело сбоку было горячим и безвольным. Таким, будто это случалось с Энид не в первый раз, и её сознание смирилось с тревогой и страхом и теперь перекатывалось в пустое подчинение и согласие со всем. Уэнсдей ощутила внутреннюю борьбу. Хотелось отстраниться от такого близкого контакта и не позволять настолько много. Границы пошатнулись. Другая часть твердила помочь той, которая сейчас не в состоянии позаботиться о себе сама. Вместе с этим шло отвержение полной безвольности. Желание, чтобы Энид наконец перестала так послушно и непривычно тихо себя вести, стояло поперёк горла. Сердце требовало дать ей почувствовать, что она в полной безопасности и изоляции от мира, который может обидеть её. Уэнсдей искренне попыталась выдавить из себя просьбу довериться и рассказать, где и что болит, но не смогла. Голову захлестывало инстинктивным для Аддамсов чувством: желанием узнать обидчика и отомстить или, если случилось что-то, в чем никто другой не виноват, решить эту ситуацию за неё. Посадить её смотреть слащавые романтические комедии и снять с неё ответственность. Пока мозг пытался справиться с тысячей ранее неизвестных эмоций, Вещь только путался под ногами, мешая сосредоточиться. Энид оперлась рукой на косяк, когда Уэнсдей переместила её туда, чтобы не тянуть к выключателю на другой стене. Один щелчок и на пояснице снова оказалась чужая рука, поддерживающая каждый крошечный шаг. Свет в ванной показался резким и ослепляющим на фоне синего неба и тёмной комнаты с маленькими огоньками. Энид рефлекторно зажмурилась и стала тяжелее прежнего. Уэнсдей с чуткой аккуратностью перевесила силы в сторону раковины и заставила опереться её здоровой рукой, как до этого на косяк. Она стабилизировалась так быстро, что это заслуживало похвалы. — Я не могу держать тебя на весу, иначе не выйдет промыть порезы. Ты постаралась, они достаточно глубокие, чтобы инфекция без препятствий проникла в кровь. Устойчиво стоишь? — вопрос был скорее риторическим, чем требующим ответа. Ну конечно, если она не могла толком даже фокусировать взгляд, то стоять долго в таком положении тем более. Поиски предмета, куда можно сесть и не навернуться, стоит Уэнсдей отвернуться и отобрать опору, увенчались успехом достаточно быстро. Она сделала крошечный шаг вперед, по-прежнему удерживая Энид левой рукой, и подтолкнула корзину для белья плотнее к стене. Крупный, но лёгкий предмет глухо стукнулся об стену. Уэнсдей оторвала чужое тело, вцепленное со смертельной силой, от раковины и опустила его на край корзины, помогая подвинуться ближе к середине. Оставалось надеяться, что дешёвая пластмасса окажется достаточно прочной, чтобы выдержать человека. — Ты сидишь нормально? Видишь меня чётко? — рука продолжала придерживать плечо Энид. Это было странно, учитывая глубокое отрицание прикосновений с младенчества. Особенно удивительно было ощущать под пальцами порезанную руку ненавистно яркой соседки, которую первые недели жизни на одних квадратных метрах хотелось придушить подушкой. Потерянный взгляд в зрачках напротив, разъезжающиеся края ран, дрожащие руки и онемевшее тело торопили. Уэнсдей отошла к небольшой полочке сбоку от раковины. Маленькая коробочка, которую они считали за аптечку, вообще была от какой-то посылки, но очень даже славно поместилась на полке. Бросая осторожные взгляды в сторону Энид, которая сидела с чуть приоткрытым ртом из-за затрудненного дыхания и пеленой в глазных яблоках, она торопливо открыла пальцами крышку. Лекарств было критически мало. Несколько чёрных пластырей и два маленьких с самолётами, один из них порванный на четверть, моток медицинского бинта, пачка сильного обезболивающего от живота, половина из которой уже закончилась из-за чрезмерного потребления их Энид в период с первого по четвёртый день месячных, несколько маленьких упаковок леденцов от простуды с мёдом, малиной и брусникой, бутылка перекиси, занимающая большую часть коробки, какие-то блестящие наклейки, хотя в последний раз их здесь не было и происхождение их оставалось загадкой, и соль для ванной. Уэнсдей, старательно огибая кукольные наклейки, взялась за перекись и потрясла бутылочку. Достаточно, чтобы обработать даже несколько рук. Практичный мозг мгновенно ощутил перебивающую привычные мысли неприятную пульсацию. Не хотелось бы, чтобы пришлось смотреть на сразу несколько пораненных рук Энид в то время, как одна давила на сердце тревогой и ужасом. Она открутила крышечку и повернулась к Энид. Состояние её не изменилось даже на маленькую каплю. Руки сложены на коленях, пострадавшая чуть отведена в сторону от ткани одежды и приподнята в воздух на расстоянии от всех предметов, окружающих их. Пока это более, чем устраивало. Но смотреть на расстерянный взгляд девушки, что всегда была центром света и счастья, было выше, чем запрыгивали раньше эмоции Уэнсдей. — Дай мне свою руку, — нулевая реакция. Она была готова попросить ещё мягче, чтобы показать выстроенную связь между ними в данный момент, лишь бы Синклер не боялась, что кто-то может сделать ей ещё больнее или обидеть. Было видно, как на самом деле далеко чужие мысли. Голубые радужки скрылись под стеклом печали и уныния. — Я поверну и немного обработаю. Обычная перекись. У нас нет стягивающих пластырей. Обычных, разумеется, тоже почти не водится. Те с самолётами не помогут даже при царапинах. Когда это у нас в последний раз аптечка полная стояла? — Уэнсдей с болью заметила, что её попытка хотя бы немного разрядить обстановку встретилась с еще большим потускнением. Она наклонилась к её лицу и постаралась в очередной раз установить зрительный контакт. Пускай видит, что ничего плохого не было в уме, когда констатировала факт того, что вечно забывают докупить лекарства. Вдруг Энид и из-за этого станет чувствовать вину? — Куплю, когда получится, но пока главное разобраться с рукой. Дай мне ладонь, можешь сжать моё плечо. Слова не встретились ровно никакой реакцией, поэтому Уэнсдей, чуть помедлив, сама вытянула её руку. Перед глазами выстроились неровной цепочкой несколько длинных порезов. К счастью, из-за одного жеста когтями края не заходили друг на друга, иначе это сильно затруднило бы обработку и подвязку. Подхватывая бинты, мысли лихорадочно переключались между попытками понять, что так глубоко ранило и огорчило Энид. Она встретила Вещь в столовой, где он рассказывал о путешествиях и о том, чем уже поделился с подругой, а затем о побеге за едой. Они устроились вместе и провели некоторое время за обсуждением семьи. Учитель фехтования отпустил всех домой, заявив об отмене занятий на сегодня, мимо проходящая Бьянка с сожалением попросила перенести встречу из-за срочных дел в городе. Наверное, снова что-то с матерью. Вещь дождался окончания их разговора и они поторопились в общежитие до проливного ливня. Но по возвращении Энид уже сидела на грани нервного срыва, умирая от желания утешить саму себя бредовыми словами. Ещё сложнее было осознавать, что Уэнсдей есть до этого дело. До какой-то яркой и странной девочки с розово-голубыми волосами и целым шкафом одежды, включающей в себя одинаковые штаны, потому что не смогла выбрать, какой же цвет понравился больше, серебристыми кроссовками и в целом разной обувью. У Синклер буквально не закрывались полки от количества дешёвой бижутерии в них. Сосредоточившись на центре самого глубоко пореза, Уэнсдей чуть наклонила руку, чтобы перекись могла растекаться, и капнула несколько первых крупных капель. Энид, до этого сидевшая без признаков жизни, с дикой силой одернула пострадавшую часть тела и круглыми глазами посмотрела с таким ужасом, как будто только сейчас начала осознавать происходящее. Уэнсдей видела, как задрожала её нижняя губы и затряслись колени. Только не слезы. Пускай хоть оборотнем станет и расцарапает её в клочья, только не сидит тут с таким жалобным видом, разводя сырость. Умение утешать было нулевым, а вот желание помочь граничило с желанием разбить родителям лбы друг об друга, когда снова начинали вылизываться в машине. — Избегание боли делает её приближение только более болезненным. Тебе кажется, что ты себя спасаешь, но залечивание ран нельзя миновать. Сейчас это дело пары минут, но чем больше времени проходит, тем дольше и больнее станет, — она правда пыталась, как могла. Привести несколько заземленных аргументов было зоной, в которой она всегда оставалась безошибочна. Только вот Энид это не слишком помогало, потому что глаза той по-прежнему стояли на мокром месте, бессильно переводя зрачки с руки на лицо, выражающее неожиданную поддержку. — Я постараюсь сделать побыстрее, если ты дашь мне руку. Закрой глаза, если тебе так легче. — Ты можешь подуть? Сразу, как только начнёшь лить, пожалуйста, — Уэнсдей едва не подавилась слюной, насколько наивно звучала Энид, протягивая ей объект лечения. Неужели её акт доброты воспринялся настолько белым флагом на пути их бесконечных ссор? Неужели она вообще могла подумать, что Аддамс сейчас начнёт подавать ей руку, как маленькой девочке? Несколько резких качаний головой воспринялись Энид жалобным видом, но спокойствием и смирением, которое было бы ей свойственно, если бы она ежедневно получала отказы. Странное ощущение захлестнуло с головой. Вот так живёшь с человеком в одной комнате, просыпаешься в одно время, ходишь в душ после него, знаешь наизусть весь гардероб и почти привыкаешь к тошнотворно сладким песням, а потом этот же человек узнается со стороны настолько далекого от выстроенного мозгом образа, что сидишь и думаешь, были ли вы когда-то так близки, как казалось? Можно делить один кислород сколько угодно, но узнать настоящее эмоциональное состояние чужой души — привилегия. Точно так же, как заполучение доверия. Раньше Уэнсдей казалось, что Синклер доверяет каждому встречному и держит язык развязанным, но шли недели, и стало ясно, что какой бы разговорчивой ни была со всеми подряд, хрупкие и серьёзные темы она обходит очень тщательно. Вот и сейчас Энид сидела абсолютно далекая и недосягаемая в своих истинных печалях. Смиренность в её повадках разрушала душевное состояние сильнее, чем слезы и агрессия, которые она вылила на саму себя получасом ранее. Несколько крупных капель перекиси упали в открытый порез и расплылись, слизали крошечные капли крови на краях и зашипели в местах соприкосновения с самыми глубокими участками. Рука Энид дёрнулась, и Уэнсдей ощутила острый укол желания задержать и, если это так требуется для нормальной обработки, подуть, но она вовремя одернула себя, испугавшись непонятных мыслей. Неизвестное всегда не пугало её, а доставляло удовольствие и волну энтузиазма узнать новое. Но не тогда, когда этим новым является чувство постыдной и неприятной нежности к самому странному объекту, который вообще можно было выбрать своим нездоровым мозгом и сердцем, раз уж дело в покачнувшемся душевном состоянии. Иначе не стала бы сидеть здесь с перекисью в руках. Следующие капли сопровождались редким шипением. Уэнсдей отмотала длинный кусок бинта и понадеялась, что его будет достаточно, чтобы в несколько слоев покрыть все увечья. Аптечка не пополнялась слишком давно. Да и когда была необходимость? Сама она никогда не пользовалась обезболивающим, не перевязывала раны и уж тем более не заклеивала мелкие царапины пластырем. Её бы скорее стошнило от липкого куска на руке, чем пришло облегчение. А если Энид нужны были таблетки срочно, она предпочитала взять несколько у Йоко или Дивины, не имея сил отправиться в Джерико с больным животом или ушами. Звук порванной ткани перебил бесконечный тихий скулеж Энид, вытянувшей руку теперь ещё сильнее, чтобы наконец закончить мучения. Пользоваться выскочившими когтями в отношении самой себя в порыве гнева было, разумеется, поприятнее, чем сидеть перед ненавистной Аддамс и терпеть до беспамятства болезненные перевязывания. Уэнсдей прижала лоскуток стерильного бинта, зафиксировала указательным пальцем, и плотно начала перевязывать по всей длине. Куска пока хватало, но все равно не хотелось не рассчитать и оставить несколько царапин вообще без повязки, пока другие будут обмотаны в несколько слоев, поэтому было принято решение сначала хотя бы двумя слоями накрыть всю повреждённую кожу, а потом крутить поплотнее. Эти движения были почти безболезненными, поэтому обе сидели в тишине. Вещь смущённо залез на край ванной и делал вид, что происходящее его не смущает, хотя изредка поглядывал на Энид, ожидая эмоций. По его мнению, после такой бури рассказов о чувствах она просто не могла никак не реагировать. Её лицо, сменившее бледность на алый оттенок, заставило убедиться в мыслях сильнее прежнего. Энид, какой напуганной и подавленной сейчас не была бы, ловила прикосновения с наслаждением, как доверчивая кошка, знающая только грубость и пренебрежение. После нескольких томительных секунд Уэнсдей встала с корточек и сложила крошечный кусочек бинта в аптечку. Выкинуть не решилась. Вдруг когда-то понадобится очень срочно. Его хватило на несколько слоёв, так что тревоги оказались напрасны, но только в этот раз. Становилось волнительно, когда в голове нежданно вертолётами появлялись фантазии, что это может быть далеко не последний раз. Или он вообще не был первым? Энид сидела послушная и непривычно тихая на самом краю, рассматривая перевязанную руку. Вещь залез к ней на колени, но с вопросами не приставал. — Тебе будет лучше вернуться в комнату и отвлечься на что-то положительное, если ты не хочешь прилечь, хотя именно сон был бы сейчас очень кстати, — поворот к выходу был окончательной границей, проведённой между ними после момента нежного и хрупкого, но Уэнсдей знала, что не сможет оставаться далекой и равнодушной, пока рядом с ней разрывается от боли не просто человек, а хрупкая девушка. В комнате Энид обессилено уселась спиной к изголовью кровати и бесцельно начала перебирать в руках взятую с полки шкафа коробку со старыми украшениями, привезенными из Сан-Франциско в первый учебный год. Несколько мелких подделок бриллиантовых колец скользнули между пальцами и упали на пол. Уэнсдей, усевшись за роман, нутром ощущала напряженную атмосферу в комнате. Вещь не знал, чем возможно помочь при ситуации, о которой он и без того не имел никакого понятия, поэтому утешающе находился в поле зрения. Очень трудно было расслышать, что говорит Энид ему, но в конце точно повисла умоляющая просьба принести попить. Вещь мгновенно сбежал в столовую за полными бутылками. Не успела Уэнсдей встать, чтобы закрыть дверь, в проёме появились Дивина под ручку с абсолютно неповторимой раздражительницей и, что признавать не хотелось, но было абсолютной правдой, приятельницей Аддамс. Йоко собственной персоной подпирала плечом косяк, приспустив очки на нос. Энид, до этого без движений и эмоций сидящая на простынях, встала и уперла руки в бока, выглядя при этом далекой от возмутимости. Её выдавали красные глаза и бледное лицо, а ниже пояса ещё и дрожащие руки. И всё равно её взгляд сквозил спокойствием, смешанным с усталостью. — Вы нас ждали, ну разумеется. Дверь уже приоткрыли... — Танака вальяжно сделала шаг в комнату, тут же всё-таки отодвигаясь на несколько шагов в противоположную от Аддамс сторону. Энид выглядела так, будто ей стало чуть полегче от одного присутствия подруг, немного развязанных весёлым настроением. Алкоголем, по крайней мере, пока что не несло. Дивина отпустила локоть Йоко с медлительной тягучестью. Уэнсдей ощутила укол неприятного чувства, омерзительно напоминающего неуверенность в себе. Девочки одним присутствием смогли уменьшить страдания Синклер, пока она сидела совсем близко так долго. — Одна как обычно сбежала сразу после уроков, а вторая сегодня вообще не появилась. Энид, что за дела то такие? Но сейчас о приятном. Помните, нам в сентябре обещали поход с палатками в горы? — Уэнсдей презрительно закатила глаза и отвернулась, возвращаясь к столу. — Поедем послезавтра утром. А занятия отменили из-за этого, а не из-за погоды, просто кто-то не умеет слушать до конца... Ладно-ладно, это ведь так здорово! Там сейчас совсем туманно, тепло и влажно. Накупаемся. Так что достаём свои пыльные купальники и не раскисаем. Май на дворе, а вы тухнете в четырёх стенах. Уэнсдей отодвинула стул, чтобы вернуться к роману, но не смогла не повернуться к яркой половине комнаты. Голубые глаза Энид загорелись и она приподнялась на цыпочки, едва не хлопнув в ладоши от восторга. Теперь в воспоминаниях всплыли моменты сентября, когда Энид днями обсуждала этот поход в компании. Она хотела этого больше, чем остальные, но потом как-то всё забылось, потому что тогда рано пришли холода. Сердце сжалось и заболталось между лёгкими, будто тряпичная кукла. Радость на лице Энид была такой привычной и облегчающей, что кошмары сегодняшнего дня немного расплылись, как расплывается мармеладный мишка на жарком солнце в июне. И всё равно неприятное ощущение никуда не ушло, потому что с расстояния в несколько метров на неё смотрели по-прежнему красные глаза с пустотой. Уэнсдей держала неожиданный зрительный контакт, ощущая себя под прицелом пытливых лиц Дивины и Йоко, но отвести не могла. Только больше вглядывалась в помутненные остатком страха глаза. Это не должно было продолжаться вот так вот. Непонятное напряжение и смущение не было желанным гостем между ними и всё равно вклинилось, разбив привычный ритм жизни. Уэнсдей отвернулась к роману и взглядом проскользила по начатой странице, аккуратно закрепленной в печатной машинке. Пора было вернуться к проблемам Вайпер де ла Муэрте, а свои покинуть до более подходящего часа. У неё вообще иногда бывают подходящие часы на выдуманные чувства? Пальцы почти не встречались с клавишами. Написать какую-то ерунду и выкинуть в тридцать третий раз лист не хотелось, поэтому каждое предложение Уэнсдей старательно выстраивала в голове. Слух раздражающе откликался на щебетание подружек, обсевшихся вокруг Энид, а мозг без спроса реагировал на неприятное понимание, что обычно центральная фигура в разговорах сейчас рта не открывала, чтобы вставить хоть слово. Она глубоко ранена чем-то, о чем Уэнсдей не имеет малейшего понятия. А если бы имела, смогла бы найти в себе чувственность, чтобы помочь? Макиавелли как-то сказал: «Дружба — почётное право наблюдать, как человека охватывает самое черное отчаяние, и наоборот». Они не были друзьями, но были ближе, чем люди, живущие в тишине и холодном игнорировании. Бесконечные споры говорили друг о друге больше, чем смогла бы сказать мимолетная дружба и слащавый вид искусственного уважения, хотя изначально Уэнсдей не имела малейшего желания проводить половину вечеров за криками. Кричала, разумеется, всегда Энид. Уэнсдей колко отвечала и смотрела на её руки, мелко дрожащие от едва сдерживаемой злобы и возмущения. Иногда у неё начинала трястись нижняя губа, как будто через две секунды она заплачет. Прошло около сорока минут, прежде чем двери за девочками, стоящими на пороге и договаривающими всё, что забыли сказать, закрылись окончательно. Вещь залез к Энид и аккуратно положил на её колени бутылку уже вторую по счету. Первую она выпила за время приёма неожиданных гостей. Уэнсдей дописала последние пару абзацов главы и бережно сложила рукопись в стол. Вайпер в последние недели мучила её, не желая появляться образом в голове. Было тяжело сосредоточиться и написать хотя бы пару дельных страниц. Иногда всё тело охватывало ненавистное чувство нежелания начинать делать даже самые крошечные шаги. Сюжет казался плоским, но что главное — стоящим на одном месте без малейшего продвижения. Этого нельзя было допускать, но выдавить из себя что-то интересное выходило туго. Если слишком сильно насыщала главу событиями, они переставали быть прописанными. Вдохновение всплыло на поверхность и без желания возвращаться качалось на волнах. Раздражение переходило в вину за пустые листы, всё сильнее отталкивая желание писать. Не оставалось выбора, кроме как насильно сесть и писать, пока мозг не станет кипеть. С тихим вздохом Уэнсдей отодвинула стул и встала, скользнув по покусанным губам, аккуратно обхватившим только половину горлышка. Энид крепко сжимала в пальцах бутылку, делая мелкие глотки с тихим звуком. Напряжение между ними характерно спало. Раздражение на роман тоже схлынуло, уступив место желанию укрыть от страхов, сбившихся кругом на расстоянии двух шагов от искаленной болью волчицы.

***

До этого тихое место, наполненное птицами и шелестом редких волн в озере, теперь вмещало в себя такой поток разговоров и взрывного смеха, что голова беспомощно раскалывалась. Уэнсдей, никогда не жаждущая и в целом презирающая коллективное сборище подростков для заливания желудка алкоголем, включающим в себя кучу мелких и не менее идиотских развлечений, сидела на деревянной лавке, наблюдая за силуэтом волчицы. Энид умело приковала палатку к земле, а теперь стелила внутри спальники и развешивала розово-синие гирлянды. Её тело наполовину скрылось внутри, и теперь Уэнсдей лицезрела только выглядывающие ноги и край розовых шорт с белой полоской. Солнце застряло между центром неба и горизонтом. Розоватые краски просвечивали сквозь пушистые бело-прозрачные облака. Дневная жара сменилась духотой и редкими порывами ветра. Хорошо, что они успели занять место ближе к лесу и теньку. Чем дальше от гула учеников и сопровождающих их учителей, тем менее ненавистным становится проведение времени здесь. Ей всегда нравилось ходить в походы и проводить ночи на свежем воздухе, но когда это совпровождалось одиночеством, а не обществом идиотов. Энид вылезла из палатки и обтряхнула колени. Из-за долгого сидения на них кожа покраснела. Прошло несколько дней и десятки просьб поехать в этот поход. Уэнсдей почти не сопротивлялась, не имея сил бороться со всхлипами посреди ночи и отсутствием эмоций в течение дня от человека, вносящего в их комнату жизнь. Теперь Энид, пусть и по-прежнему заплаканная, пребывала в приподнятом настроении и легко поддавалась всеобщему настрою. Они с девочками уже намешали в пакеты и бутылки из-под соков слабоалкогольные коктейли и собрались купаться, как только все учителя лягут спать. Вся компания пойдёт, поэтому у Уэнсдей не оставалось выбора. К сожалению, когда-то и она стала частью этой компании. — Половина одиннадцатого, — Энид села рядом и потянулась, как заспанная кошка. На лиловый верх купальника была накинута серая кофта, но одна из лямок всё равно виднелась. Её разноцветные ногти на руках отрасли, а на лице не было ни капли макияжа. В вечерних сумерках она выглядела ангелом. Уэнсдей отвела от неё глаза и механически кивнула. — Йоко напишет, когда все начнут укладываться. Отсюда половину палаток не видно. Под кронами леса на самом деле не было видно большую часть палаток, потому что некоторые открывались в другую сторону, а на некоторые невозможно было смотреть из-за слепящего солнца. Энид встала и снова полезла в палатку, а в следующую минуту показалась с несколькими прозрачными бутылками с красочной оберткой вишнёвого сока и обтягивающей кофтой на купальник. Лямки купальника торчали с правой стороны. Жидкость внутри бутылок была красная. Уэнсдей нисколько не смутилась бы, если бы только Энид не вытащила из рюкзака почти пустую бутылку водки. — Нужно долить в сок, который остался. Пришлось сюда везти, потому что в школе не успела отдать Бьянке. Это она отвечает за алкоголь вообще. Я едва вместила всю одежду. Бутылки занимают больше места, чем все мои штаны, — Энид приукрашивала, разумеется, потом что штанов у неё было больше десятка. — Вот, подержи, — она всучила ей открытый сок и открутила пробку от водки, склонив над горлышком. — Не понимаю, зачем это пить. Алкоголь является психоактивным веществом и депрессантом, к тому же вызывает сильное привыкание. Для чего тебе в таком возрасте заливать желудок подслащенной соком водкой, я понять не могу, — Уэнсдей брезгливо покрутила в руках бутылку, убирая руки с липковатого горлышка. Видимо, сок соседка пыталась влить прямо туда. Её отношение к алкоголю всю жизнь оставалось категорически отрицательным. Зачем разрушать клетки мозга и сердце под эйфорией, если гораздо приятнее это чувствовать? — Как может быть приятно находиться под действием наркотика и не запоминать половину действий, вытворяя глупости. Одна только реакция становится в несколько раз замедленнее. Солнце сквозь ветви деревьев начало слепить прямо в глаза. Уэнсдей вытянула руку в ответ на протянутую ладонь Энид и отдала ей стеклянную бутылку, не задумываясь в этот момент практически ни о чем. Вечер стоял тёплый и достаточно терпимый, чтобы не закрыться в палатке с очередным делом или пытаться написать ещё хотя бы несколько страниц. В такие дни дома она всегда уходила пофехтовать с отцом во двор, когда была маленькая. — Ты уже слишком преувеличиваешь. Я не напиваюсь до бессознательного состояния. Я же не Кент. Пару пакетов из-под сока — мой максимум. Они же совсем маленькие, там даже на пошатанную походку не хватит, — Энид своим размягченным, то ли от долгожданной вылазки из школы, то ли от отсутствия нормального сна в последние дни, голосом напоминала непорочного ангела. Водка разливалась по пакетикам сока, капая на траву. Уэнсдей бессознательно пялилась на то, как подползает на перебинтованной руке ткань выше при каждом движении. Ей, наверное, было очень жарко сидеть в обтягивающей кофте. К счастью, ноги были абсолютно чистыми и без повреждений, поэтому короткая юбка с шортами под ней позволяла не сгореть от жары на закате. Как бы Уэнсдей не убеждала Энид, что любые раны не стоит прятать от общества, та оставалась абсолютно непреклонной, ссылаясь на придуманные на ходу бессмысленные аргументы. В конце концов, она не имела никакого права давить на соседку с распросами об истинной природе такого резкого отказа от летней одежды выше пояса. Хочется ей прятать царапины, значит, есть причина. Около умывальников во всю брызгались первокурсники и несколько слащавых парочек. На поляне левее, где ещё совсем недавно устраивали барбекю, учителя убирали одноразовую посуду и остатки овощей. Половина уже постелила спальники и теперь укладывалась. — Готово, — Энид радостно закрутила крышку и бросила вытащенный рюкзак в открытую палатку. — Сейчас пойдём через лес и никто не заметит. Я знаю хороший путь. Уэнсдей не особо верила хорошим путям, но встала и пошла за Энид, прикрыв палатку, чтобы не напустить живности и не привлечь учителей внутренней пустотой. Энид вообще редко задумывалась над практичной стороной жизни. Так казалось многим. И это было правдой, но частичной и далекой от чужих представлений. За время их совместного проживания и бесконечных часов рядом стало ясно, что она испытывает гораздо более яркий восторг от красоты, чем от необходимости. Десятки джинсов, куча абсолютно одинаковых пледов разного дизайна, блокноты, в которых она и не собиралась писать лекции, самые разные духи одинаково тошнотворной сладости, маленькие свечки с почему-то почти всегда одинаковым запахом, но тысячей вариаций, сотни фотографий без изменения ракурса и столько всего ещё, что Уэнсдей скорее предпочла бы остаться без руки, чем жить в таком хламе. К сожалению, её половина комнаты в стерильном порядке не была абсолютным спасением, потому что глаза непроизвольно ежедневно видели ад. И тем не менее, Энид всю жизнь прожила в семье без должного достатка. Сейчас, когда академия выплачивала стипендию, она могла наконец закрыть свою потребность в красивых вещах, которыми всегда была обдлена, пусть и покупала их за дёшево. Большинство её одежды и побрякушек вблизи представляли из себя синтетику с кривыми швами и хрупкую пластмассу. Но со стороны это выглядело иначе. Иногда Уэнсдей с тяжестью на сердце наблюдала за тем, что другие не замечают. Первые порывы нежности к соседке появились ещё в моменты, когда по вечерам пару раз в неделю Энид говорила по телефону с родителями и обещала нормально распределять деньги. Они не присылали ей ни копейки, а одновременно с этим почти никогда не заботились о том, как она одета и что ест. Со своей кровати Уэнсдей наблюдала за механическими кивками в пустоту и беготне глаз по разноцветным кофточкам, большинство из которых были уже ношенные, хотя Энид стыдилась признаваться в этом с детства. Но, живя в одной комнате, невозможно скрыть реальное положение семьи и пару долларов за очередной браслет, реальную цену которого тщательно скрывала от друзей. Невозможно было и скрыть траты, которые она отрывала от сердца, чтобы на несколько мгновений почувствовать себя той, кем всегда мечтала быть. Дорога была настолько тёмной и заросшей растущими вплотную друг к другу деревьями, что приходилось постоянно пригибаться и царапаться об торчащие ветки. Уэнсдей наблюдала за спиной впереди и параллельно пыталась поместить в голову факт того, что этот человек на самом деле настоящий хищник, способный ломать стволы, за которые сейчас она тщательно цепляется здоровой рукой. В тишине и разряженной обстановке между ними мысли бежали вперед, развивая из каждой темы новую. Давно она калечит себя? Если это был не первый раз, значит ли, что она наносила себе увечья за стенкой в ванной, пока Уэнсдей писала роман и не задумывалась, почему соседка моется настолько долго? Или она просто ранила кожу в одиночестве на кровати, пока комната пустовала. Тошнотворной груз вины давил на сердце. Она считала проявлением слабости показательное увлечение изувечиванием под печальными рассказами о тяжёлой судьбе. Позиция жертвы, в которую люди становились добровольно, не вызывала в ней и капли сочувствия, но Энид была другим делом. Даже если она занималась самоповреждением, она делала это так скрытно, что даже Вещь ни о чем не догадывался, иначе сразу же донес сомнения ей. Или нет? Энид отодвинула последнюю ветку и оглянулась, придерживая её для Уэнсдей. При этом её лицо ничем не отличалось от заплаканного ангела, спавшего меньше половины нормы на этой неделе. Они вышли на берег, где уже вовсю купались девочки, и Уэнсдей невольно снова задумалась о том, что так сильно волнует обычно неугомонную Энид. Её молчание тяжело ощущалось на фоне смеха и взбудораженных криков компании. Непривычно. Мальчики жарили мясо, о котором до этого Уэнсдей не имела и малейшего подозрения. — Не боитесь, что вам прилетит за запах дыма и, — Энид заглянула за руку Аякса, насаживающего мясо на шампур, и сосредоточенно посмотрела на крупный кусок, — свинины? Я думала, это хотя бы говядина. В худшем случае курица. Разве мы сегодня не только пьём? Обе оглянулись в поисках Бьянки и её волшебного рюказка с кучей алкоголя, но она была слишком увлечена брызгами с Йоко. И опять Уэнсдей увидела, какими глазами Дивина смотрит на вампиршу. Она вгляделась внимательнее, но картина и без этого стояла чёткая. А затем Йоко оторвалась от игр с подругой, брызнув последней волной в лицо, и подплыла к Дивине, ни капли не стесняясь предшествующих этому взглядов, хотя с большей вероятностью заметила их. Энид уже отвернулась от воды, ничего не заметив, но Уэнсдей осталась стоять в мыслях с головой, повернутой в сторону озера. Внутри между рёбрами разливалась тёплая жидкость. — Вы там купаться идёте? — Бьянка, отвлеченная от игры, наконец обратила на них внимание. Энид уже сбросила низ, оставшись в ярком низе о купальника лилового цвета с белыми звёздами и облегающей кофте, сославшись перед девочками на то, что уже сгорела и боится стать совсем красной. Она рефлекторно тронула Уэнсдей за ладонь и кивнула на воду, сама тут же побежав к девочкам. Её стройные ноги мяли высоковатую траву, затем послышались громкие всплески воды. Фиолетовые завязки купальника намокли и стали в два раза темнее. Уэнсдей всплыла на поверхность и вернулась в реальность, вспыхнув от невинного прикосновения покалеченной руки к её. По телу пробежала волна мурашек, от которой тело чуть не дёрнулось. Нежное и рефлекторное прикосновение руки от девушки, с которой они всегда делили исключительно неприязнь, а несколько дней назад ещё и бессоную ночь в попытках перевязать сползающий бинт, взбудоражило и повело в размягченные мысли. Глаза сфокусировались на намокших цветных кончиках светлых волос и кофте, прилипшей к лифчику под ним. Йоко пристально посмотрела на неё и хлопнула по воде, подняв новые брызги. — Уэнсдей, ты купаться к нам пойдёшь? — своим размягченным сознанием мозг уловил только движения тела Энид. Она подплыла чуть ближе к берегу и посмотрела своими голубыми глазами сначала на неё, а затем на Бруно, о чем-то его спрашивая. Уэнсдей, обогнув вход в воду, ступила на кладку и устроилась там по-турецки. Молчаливый отказ заставил Йоко пожать плечами и вернуться к развлечениям. По небу плыли редкие облака. Солнце совсем исчезло, и теперь всё накрыло сумерками. Тёплыми и безветренными. В воздухе пахло жареным мясом и озером. Тишина, даже если устанавливалась на пару минут, пока все спокойно плавали, после нескольких мгновений обрывалась и заполняла пространство смехом и посвистываниями со стороны Бьянки, пытающей спасти то Энид, которая налетала на Йоко с таким довольным лицом, как будто её вовсе не беспокоила рука под кофтой, то саму Танаку, делающую при этом такое лицо, словно она пострадавшая жертва. Дивина в играх не участвовала, а плавала чуть позади остальных, но Йоко при этом так часто на неё поглядывала, что Уэнсдей пыталась уловить происходящее между ними голыми руками. Бруно без серьёзности ругался с Ксавье по поводу правильной жарки мяса, хотя оба стояли в стороне и наблюдали за крутящим шампуры Аяксом, ни капли не участвуя в процессе. Бруно, кажется, не горел желанием, а Ксавье с серебряной ложкой во рту с рождения не имел ничего общего с приготовлением еды. Уэнсдей прикрыла глаза и с удовольствием уловила лёгкий и долгожданный среди затишья ветерок по коже. Через полчаса все устроились на постеленной на траве простыне кругом и достали одноразовую посуду. Огонь отгонял комаров, а сильный запах дыма будоражил аппетит. Все уже несколько раз поблагодарили самих себя, что решили жарить мясо, а не только пить. После долгой активности в воде есть хотелось до посинения. Уэнсдей не чувствовала сильного голода, потому что в воду так и не зашла, поэтому просто крутила в руках небольшую бутылку минеральной воды, продолжая наблюдать за сидящими вокруг и звёздной ночью. Когда Бруно сел рядом с Энид, собственнически положив ладонь ей на поясницу, на её лице отразилось напряжение. Она мило улыбнулась ему и встала с тарелкой, чтобы отложить себе несколько кусков мяса. Пока она стояла рядом с Аяксом, накладывающим ей еду, её глаза то и дело возвращались к парню с тревожными всплесками. Внутри раскрылась и снова закрылась венерина мухоловка. Проблеск понимания вспыхнул в голове и тут же снова закрылся, не позволяя словить его. Мысли разбегались, как пауки от муравьёв. Если у них что-то случилось, то нет и малейших причин волноваться, ссоры случаются в каждой паре. Но Бруно игнорировал настроение Энид, а та, в свою очередь, смотрела на него без злости, а с непонятным месивом эмоций. Нельзя было, в конце концов, отрицать факт обычного надумывания и ложных фантазий. Всё происходящее с соседкой в последнее время смешалось в один сплошной ком, ведущий к неприятным домыслам, большинство из которых даже не могли происходить на самом деле. Уэнсдей с отвращением подумала, как отвратительно устроен человеческий мозг. Не существовало никакой логики в тревоге, в которой люди проводили кучу времени из-за собственных фантазий, к тому же имеющих свойство сбываться один на миллион. Уэнсдей переместилась так близко к Бруно, чтобы между ними осталось место для всего лишь одного человека. Когда Энид вернулась с тарелкой и села между ними, сердце подпрыгнуло от желания отсадить её подальше от потенциально опасного мужчины. Все мужчины потенциально были опаснее, особенно когда она сидела покалеченная без возможности выйти из человеческого облика. Её хрупкие плечи и рука, которую она механически в собственную защиту чуть прижимала к почти полностью высохшей кофте, кроме куска рукава, который питался влажностью из абсолютно промокшего бинта, слегка пушистые после воды кончики волос и бледное лицо сильнее прежнего заставляли думать о её беспомощности рядом с мужчиной. Над головами шелестели листья, месяц болтался в небе и отражался в воде. Когда Энид потянулась за пакетом из-под сока на середине стола, Бруно сжал её поясницу сильнее. — Тебе, я думаю, хватит на сегодня. Ты уже три раза открывала новую порцию, — ласковый голос не привлёк чужого внимания, но Уэнсдей почувствовала, как Энид кивнула и вернулась на место с пустыми руками.