Маленький ангел

Катя заметила её сразу. Не потому что та пыталась привлечь внимание — наоборот. Девушка во втором ряду будто специально делала всё, чтобы стать незаметной. Стояла чуть ссутулившись, руки напряжены, пальцы сжаты так сильно, словно она готовилась либо защищаться, либо убегать. Рыжие волосы были заколоты палочками. Даже под ярким светом студийных ламп они казались слишком яркими на фоне остальных — чёрной одежды, тёмных худи и уставших лиц. Девушка выглядела так, будто случайно оказалась не в том месте. Катя машинально скользнула взглядом по остальным участницам, но снова вернулась к ней. Маленькая. Настороженная. Испуганная. Особенно глаза. Даже с расстояния было видно — она постоянно следит за всем вокруг. За движениями. За голосами. За расстоянием между людьми. Режиссёр что-то говорил, кто-то нервно смеялся, прожекторы неприятно били в лицо. Атмосфера давила. Обычно в таких ситуациях люди начинали шуметь, строить из себя кого-то, пытаться показать характер. Эта же будто хотела раствориться в воздухе. Катя поймала себя на странном желании — подойти к ней первой. Просто чтобы та не стояла одна, пока остальные начнут сбиваться в компании. Она шагнула вперёд и протянула руку. — Катя. Девушка подняла голову чуть выше, и на секунду Катя увидела растерянность в её глазах. Настоящую. Не наигранную. — Арина, — тихо ответила та. Очень тихо. Катя даже подумала, что могла ослышаться. Руку в ответ Арина не протянула. Просто застыла на месте, будто только через пару секунд поняла, что вообще происходит. И почему-то это не раздражало. Наоборот. Катя привыкла к людям, которые шумят, лезут вперёд, стараются казаться жёстче, чем есть. А тут перед ней стоял человек, который явно не умел прятать страх полностью, как бы ни пытался. — Красивые волосы, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. Арина дёрнулась так, будто её поймали на чём-то постыдном. — А… спасибо. Катя слабо улыбнулась. Она уже хотела сказать что-то ещё, но вокруг сразу начали собираться остальные. Пространство моментально стало тесным и шумным. Кто-то смеялся, кто-то знакомился, кто-то уже начинал спорить. И именно тогда Катя заметила, как Арина резко отступила назад. Автоматически. Как животное, загнанное в угол. Она наткнулась спиной на Адель и тут же дёрнулась вперёд, явно растерявшись ещё сильнее. Катя увидела, как напряглись её плечи, как она опустила взгляд, будто мысленно уже ругала себя за неловкость. Странное чувство кольнуло где-то под рёбрами. Жалость? Нет. Скорее… понимание. Катя слишком хорошо знала, каково это — постоянно ждать от людей чего-то плохого. Пока остальные переговаривались, Арина почти не участвовала в разговоре. Только молча рассматривала всех вокруг своими внимательными карими глазами. Костенюк замечала мелочи. Как Арина держит дистанцию. Как вздрагивает, когда рядом резко смеются. Как старается выглядеть спокойной, хотя пальцы у неё постоянно напряжены. И почему-то именно это цепляло сильнее всего. Не показная грубость. Не агрессия. А человек, который явно пришёл сюда через силу — и всё равно остался.

***

Катя сама не заметила, в какой именно момент Арина стала для неё чем-то большим, чем просто соседка по комнате. Сначала всё было максимально обычно. Ну… насколько вообще может быть «обычно» в школе Пацанок. Все друг к другу присматривались, проверяли границы, пытались понять, кто чего стоит. Кто-то сразу начинал лезть в конфликты, кто-то наоборот закрывался в себе. Арина явно относилась ко второму типу. Она не пыталась казаться круче, чем есть. Не лезла в центр внимания. Не устраивала показательных истерик. Просто тихо существовала рядом. И именно это сначала цепляло больше всего. Катя помнила, как впервые нормально заговорила с ней ночью. Тогда почти все уже спали. Только свет из коридора немного падал в комнату через щель двери. Катя ворочалась на кровати, потому что уснуть после очередного дня съёмок было невозможно, и случайно заметила, что кто-то тоже не спит. Арина сидела на своей кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в окно. Просто смотрела. Тихая такая. Спокойная. Но почему-то от неё в тот момент веяло такой тоской, что у Костенюк внутри неприятно кольнуло. — Эй, огонёк, ты чего не спишь? — тихо спросила тогда она. Арина вздрогнула от неожиданности и повернула голову. — Какой ещё огонёк? — Пока не знаю, — хмыкнула Катя. — Но тебе подходит. — Очень смешно. — Я старалась. На секунду между ними повисла тишина. А потом Арина вдруг тихо рассмеялась. И всё. Катя тогда пропала. Потому что этот смех был… настоящим. Не натянутым. Не нервным. Живым. И очень красивым. После этого разговаривать они начали чаще. Сначала — по мелочам. Кто пойдёт за чаем. Кто опять украл чью-то резинку. Почему Катя орёт в семь утра так, будто её режут. Почему Арина спит по четыре часа и считает это нормальным. Почему Адель смотрит на всех так, будто сейчас убьёт. Почему Ира опять психует. И как-то постепенно всё это переросло во что-то большее. Катя начала ловить себя на том, что первым делом ищет глазами именно Арину. Потому что рядом с ней было… спокойно. Даже когда вокруг происходил полный пиздец. Арина умела создавать ощущение дома там, где его в принципе быть не могло. Она всегда замечала чужое состояние. Если кто-то грустил — садилась рядом. Если кто-то психовал — молча приносила чай. Если кто-то плакал — обнимала так осторожно, будто человек сейчас рассыплется. И делала это настолько естественно, будто сама не понимала, насколько это важно. Катя особенно ярко запомнила один из вечеров после тяжёлой психологии. Тогда всех накрыло знатно. Кто-то молчал. Кто-то срывался. Кто-то лежал лицом в подушку и просто не хотел разговаривать. А Арина… просто встала и пошла на кухню. Без лишних слов. Через двадцать минут уже все сидели на кухне с кружками чая, мёдом и каким-то печеньем, которое Железняк прятала в сумке. — Откуда у тебя это вообще? — тогда ахнула Катя. — Магия, — невозмутимо ответила Арина. И вот тогда Катя впервые назвала её мамочкой всерьёз. Потому что это реально выглядело так, будто их тут всех взяла под крыло одна уставшая, но очень заботливая мать. — Девочки, пейте чай, пока горячий. — Мам, а можно мне две? — Катя, иди нахуй. — Всё, значит можно. После этого прозвище приклеилось намертво. Причём не только у неё. Даже Лида начала иногда звать Арину мамочкой. Ира — ворчать: — Вон ваша мать пришла, сейчас всех строить будет. Адель вообще однажды абсолютно серьёзно сказала: — Она реально за нами как за детьми следит. И это была правда. Арина постоянно о ком-то заботилась. Даже когда самой было плохо. И это одновременно восхищало и бесило. Потому что Катя прекрасно видела — рыжая почти никогда не думает о себе. Вообще. Особенно это стало заметно, когда они начали сближаться сильнее. Арина постепенно начала открываться. Совсем немного. Урывками. Иногда ночью. Иногда на кухне, пока остальные спят. Иногда после психологии, когда внутри уже ничего не остаётся и держать всё в себе просто невозможно. Катя до сих пор помнила момент, когда впервые увидела её слёзы. Тогда Арина сидела на полу возле кровати, обхватив кружку руками, и тихо рассказывала про Ваню. Про то, как скучает. Как боится сделать что-то не так. Как переживает, что он вырастет и однажды поймёт, какая у него «неправильная» мать. Катя тогда чуть не задохнулась от злости. Потому что человек, который переживает о ребёнке настолько сильно, априори не может быть плохой матерью. И именно тогда ей окончательно захотелось защищать Арину от всего мира. Хотя это было почти смешно. Потому что сама рыжая, если нужно, могла вцепиться в человека так, что мало не покажется. Но эмоционально… Эмоционально она была слишком ранимая. Слишком. Просто очень хорошо это скрывала. Катя начала замечать и другие вещи. Как Арина инстинктивно тянется к теплу. Как расслабляется, когда её обнимают. Как сначала пугается чужой заботы, а потом буквально тает от неё. И каждый раз внутри что-то болезненно сжималось. Потому что становилось очевидно — раньше у неё этого почти не было. Наверное поэтому Катя сама всё чаще лезла к ней. Обниматься. Лежать рядом. Таскать за руку на кухню. Просто сидеть плечом к плечу. И ей нравилось, что со временем Арина перестала напрягаться от этого. Наоборот. Начала отвечать тем же. Иногда сама запускала пальцы брюнетке в волосы. Иногда могла уткнуться лбом в плечо. Иногда тихо смеяться от её тупых шуток так, будто действительно отдыхает рядом. И именно в такие моменты Костенюк понимала — они стали семьёй. Странной. Шумной. Местами ебанутой. Но семьёй. Настоящей.

***

Катя заметила это раньше всех. Даже раньше самой Адель, наверное. Хотя нет. Шайбакова, скорее всего, всё прекрасно понимала. Просто молчала. Как и всегда. А вот Арина… Железняк вообще ничего не видела. Абсолютно. И это одновременно умиляло и бесило. Сначала Катя думала, что ей кажется. Ну подумаешь, Адель часто смотрит на рыжую. Ну подумаешь, постоянно оказывается рядом. Ну подумаешь, каждый раз, когда Арина смеётся, у Шайбаковой лицо становится мягче. Может, просто привязанность. Обычная. Человеческая. Но потом этих «подумашь» стало слишком много. Катя начала замечать детали. А детали, как правило, не врут. Например, то, как Адель всегда автоматически искала Арину взглядом, когда они заходили в помещение. Это происходило буквально машинально. Даже если она разговаривала с кем-то другим. Даже если была злая. Даже если делала вид, что ей вообще всё равно. Глаза всё равно первым делом находили рыжую. И только после этого она окончательно расслаблялась. Или вот ещё. Арина терпеть не могла, когда к ней лезли слишком резко. Особенно в первые недели. Вздрагивала. Напрягалась. Иногда вообще уходила в сторону. Но Шайбакова почему-то всегда подпускала ближе остальных. Очень близко. Костенюк как-то поймала себя на мысли, что рыжая вообще неосознанно тянется к брюнетке. Садится рядом именно с ней. Во время психологий ищет глазами именно её. Если нервничает — хватается за её руку. Если устала — опирается плечом. Если смеётся — первым делом смотрит на реакцию Адель. И при этом сама даже не замечает этого. Вообще. Как-то вечером Катя лежала на кровати и наблюдала, как Арина сидит у зеркала и пытается расчесать мокрые после душа волосы. Получалось херово. Потому что рыжая постоянно морщилась и тихо шипела себе под нос. — Да дай сюда уже, — не выдержала тогда Адель. Арина удивлённо повернулась. — Зачем? — Потому что ты сейчас себе половину волос выдернешь. — Я справлюсь. — Угу, вижу. Шайбакова тогда просто забрала у неё расчёску и встала сзади. И Катя до сих пор помнила выражение лица Арины в тот момент. Сначала — растерянность. Потом осторожность. А потом… Расслабленность. Настоящая. Она буквально растаяла, когда Адель начала аккуратно разбирать её волосы пальцами. Тихо. Бережно. Будто это что-то драгоценное. И самое смешное — сама Адель в тот момент выглядела спокойнее, чем обычно. Будто ей тоже это нужно. Катя тогда лежала, уткнувшись носом в подушку, и мысленно орала. Потому что это уже было невозможно игнорировать. Особенно после того, как Адель начала ложиться к Арине. Сначала всё выглядело максимально невинно. Ну подумаешь, села рядом. Ну подумаешь, осталась поговорить. Ну подумаешь, уснула на чужой кровати. Но потом это стало происходить постоянно. Катя просыпалась ночью и видела одну и ту же картину. Арина спит, завернувшись в одеяло. А рядом — Адель. Иногда просто лежит близко. Иногда обнимает её во сне. Иногда Арина сама во сне прижимается к ней сильнее. И выглядело это настолько естественно, будто так и должно быть. Как будто они уже давно привыкли засыпать вместе. Хотя вслух никто ничего не говорил. Вообще. Но Костенюк не была бы собой, если бы не начала их подъёбывать. — Ну что, молодожёны, доброе утро. — Катя, отъебись, — сонно буркнула тогда Адель. А Арина просто спрятала лицо в подушку. И это было ещё смешнее. Потому что рыжая краснела. Реально. Совсем чуть-чуть. Но Катя замечала. Она вообще начала замечать, что рядом с Адель Арина становится другой. Более мягкой. Спокойной. Живой. Будто рядом с Шайбаковой ей не нужно постоянно держать оборону. И Адель рядом с ней тоже менялась. Очень сильно. Потому что обычно Шайбакова смотрела на людей так, будто морально уже закопала половину из них в лесу. Жёсткая. Резкая. Закрытая. Но рядом с Ариной… Всё это исчезало. Она начинала говорить тише. Улыбаться чаще. Иногда даже позволяла себе нежность. И это выглядело настолько непривычно, что Катя первое время просто охуевала молча. Особенно её добивали моменты, когда Адель думала, что никто не видит. Например, после тяжёлых испытаний. Когда Арина сидела где-нибудь на кухне с кружкой кофе и молчала. Адель тогда всегда оказывалась рядом. Без лишних слов. Просто садилась близко. Касалась коленом. Забирала кружку, если у Арины дрожали руки. Поправляла ей волосы. И смотрела так… Блять. Так не смотрят на человека, который тебе безразличен. В этих взглядах было слишком много. Слишком. Катя особенно ярко поняла это после драки с Гастелло. Потому что тогда Адель реально испугалась. По-настоящему. И пусть потом она вела себя спокойно, держала Арину, успокаивала её, гладила по волосам… Катя всё равно видела. Видела, как у неё дрожали руки. Как она смотрела на рыжую, когда та плакала. Как осторожно касалась её лица. Будто боялась сделать ещё больнее. И вот тогда Катя окончательно убедилась. Они обе влипли. Просто одна уже всё поняла. А вторая пока ещё нет. Но это был вопрос времени. Потому что невозможно так смотреть друг на друга и остаться просто друзьями.

***

Катя сразу поняла, что что-то не так. Сначала — по стуку в дверь. Резкому. Торопливому. Потом — по голосу Дианы, который донёсся из коридора: — Девчонки, принимайте вашу принцессу. Катя тогда сидела на кровати, лениво споря с Ирой о том, что вкуснее — пицца или бургеры, и уже хотела съязвить что-то в ответ, но замерла, когда дверь открылась. Потому что Арина буквально висела на Диане. Бледная. С растрёпанными волосами. С полузакрытыми глазами. И дрожащая так сильно, что это было видно даже издалека. У Кати внутри всё неприятно ухнуло вниз. — Какого хуя?.. Диана тяжело выдохнула, придерживая рыжую крепче. — Она после испытания еле дошла. У неё температура, по-моему, пиздец какая. И тут Катя боковым зрением заметила, как рядом с ней буквально сорвалась с места Адель. Без слов. Моментально. Шайбакова подлетела к Арине быстрее, чем кто-либо вообще успел нормально среагировать. И это выглядело настолько инстинктивно, что у Кати внутри что-то щёлкнуло. Будто Адель даже не думала. Просто увидела, что рыжей плохо — и всё. Уже рядом. Уже держит. Уже забирает её себе. — Иди сюда, лисёнок, — тихо произнесла она, осторожно перехватывая Арину за талию. Та почти сразу уткнулась носом ей в шею. Будто на автомате. И Катя вдруг очень чётко поняла — Арине рядом с Адель спокойно. Даже в таком состоянии. — Пиздец, ты вся горишь… — голос у Шайбаковой стал совсем другим. Не таким, каким она разговаривала обычно. Мягче. Тише. И от этого Кате почему-то стало одновременно тепло и больно. Потому что выглядело это слишком… правильно. — Давай её на твою кровать, — быстро сказала Катя, уже подскакивая с места. — Не хватало ещё, чтоб она со второго яруса ебнулась в таком состоянии. Адель только коротко кивнула. Она вообще сейчас смотрела только на Арину. Будто кроме неё никого в комнате не существовало. И Катя поймала себя на том, что наблюдает за этим слишком внимательно. За тем, как осторожно Адель усаживает рыжую на кровать. Как поправляет ей волосы. Как автоматически касается губами её лба. Совершенно естественно. Будто уже привыкла. И самое страшное — Арина даже не дёргается от этого. Наоборот. Только сильнее кутается в её худи и одеяло. — Ира, чай! — скомандовала Катя. — Уже иду! — Лиду позовите кого-нибудь из учителей найти! Диана ещё пару секунд стояла у двери, явно не понимая, нужна ли тут помощь, а потом тихо выдохнула: — Ну… я пойду тогда. — Спасибо, что довела, — искренне сказала Катя. Потому что в таком состоянии Арина реально могла где-нибудь рухнуть по дороге. Дмитриенко кивнула и ушла, тихо прикрыв дверь. А в комнате сразу стало как-то… тревожно тихо. Только слышно было тяжёлое дыхание Арины. И голос Адель. Очень тихий. Почти шёпот. — Ты зачем вообще согласилась идти в таком состоянии, а? — Потому что… надо было… — еле слышно пробормотала рыжая. Катя закатила глаза. Конечно. Кто бы сомневался. Даже с температурой под сорок эта ненормальная всё равно пошла бы ради команды. — Я их разъебала, девочки, представляете… — вдруг сонно выдала Арина, приоткрывая глаза. И вот тут Катя не выдержала. Заржала. Прям нервно. Потому что это было настолько в её стиле, что хотелось одновременно смеяться и плакать. — Умничка ты наша, — фыркнула она, поправляя одеяло. Адель в этот момент смотрела на рыжую так, будто та только что вернулась с войны. Слишком внимательно. Слишком нежно. И Катя снова поймала себя на этой мысли. Блять. Да они же вообще пропали. Обе. Причём окончательно. Особенно когда Шайбакова снова наклонилась и поцеловала Арину в лоб. Совсем легко. Почти невесомо. Но у Кати внутри от этого жеста всё равно что-то дрогнуло. Потому что так не целуют просто друзей. А Арина… Арина только тихо выдохнула во сне и будто сама потянулась ближе к Адель. Совсем немного. Неосознанно. Но этого хватило. Катя тогда просто молча переглянулась с Ирой, которая как раз принесла чай. И по её лицу сразу стало понятно — она тоже всё видит. Очень хорошо видит. — Ну всё, — тихо пробормотала Катя себе под нос, глядя на этих двоих. — Пиздец вам, девочки.