Икона по памяти

      Монитор гудит, освещая лицо в темноте. Маленькая каюта кажется больше, чем при дневном свете. Только мышка щёлкает, иногда по клавишам постукивают. Во всей мгле статная фигура напоминает часть интерьера.       Уже давно за полноч. Командир привычно сидит за письменным столом, разглядывая пиксели. То ли смотрит, как команда жила без него, то ли... иного пока что нет. Записи с видеокамер пролистываются, как и дата сменяет дату. Минуты летят быстрее секунд, но зоркий глаз всё улавливает.       Может, это бред — просматривать то, чего не видел. Будучи в тот период камнем, разве не стоит оставить всё как было? Не знать — слабость. Это страх.       Мурингтон улавливает неправильные движения, дрожь рук и частное моргание — команда в то время и вправду была потерянной. И вот теперь все их "ошибки" видны, даже когда не заметили сами. А потом он переключает следующую локацию. И останавливается.       Камера тренировочного зала почти всегда цепляет только одну фигуру. Всё те же движения и приёмы. Немного оперевшись на стол, Клэй едва прикрывает глаза и ладонью скрывает рот.       Вот Хальберт. И опять она. И снова.       Девушка возносит булаву и делает выпад. После крутится и бьёт так, что изображение на миг гаснет. Потом встаёт в стойку, словно на горе трупов.       Она была самой частой в это время. Почти всегда замирала и смотрела в стену. И так же с силой кидала булаву, будто снесёт преграду. В редкие моменты в её руках меч — очень знакомый и явно не для рук воительницы. Как берёт и... держит. Осматривает, крутит, изредка прижимает. Пытается рубить голограмму, но останавливается и закрывает глаза руками. Вздрагивает, и через неопределённое время опять встаёт.       Молчание в комнате затягивается, хотя до этого не было признаков жизни. Сейчас жизнь притаилась, и даже кактус на полочке решает спрятать иголки.       Только шорох — "глаза Фортрекса" медленно откидывается на спинку. Пальцы сами нащупывают громкость. Совсем немного увеличивают показатель; опять перебарщивает, выкрутив почти в максимум.       За экраном взмах слышен чётче. Как удар проходит вибрацией. И что помимо звуков боя мелькает дыхание. Сбитое и напряжённое. Слишком для сражения и мало для потери пространства.       Пульс заостряется, как оружие после полировки. Сердцебиение начинает раздражать — Клэй трёт виски, пытаясь его унять. От собственной жизни не слышит чужую.       А на Мэйси тянется ткань. Подстраивается под движение тела. Очерчивает силу и какую-то неопознанную деталь, которую хочется досконально ощупать. Она сбивается, гнётся, встаёт, дрожит, бьёт... Словно сопротивляется.       Правда зрачки мечника расширяются на каждый глухой зойк, и его дыхание подстраиваться под помехи съёмки.       Руки ощупывают стол. Натыкается на ручку и тянет. Он судорожно вытягивает наушники, которые когда-то подарил Фокс, не прекращая рассматривать картинки. Подключает, настраивает, натягивает чёрный ободок...       Звуки объёмные. Будто сам стоит в этом зале, а она кружится вокруг. Вальс, где вместо напарника булава.       От шума голова медленно забивается ватой. Хотя громкость устройства почти в минимум, сквозь лязг всё так же рябит дыхание. Иногда он жмурится. Чувствительность бьёт в нервы. Как бы не опасался сенсорики, перегрузка в мирное время настигает особой болью.       Сканируя каждый день на видео, где мелькает красный хвост, даже невольно замирает, что не мешает ощущать давление на себе...       — Прости, прости, прости... — не понятно кому и зачем.       Он смотрит в окно впереди. Третий этаж, что тут такого. И всё же берёт скотч, какие-то листы и заклеивает стёкла. Двери давно заблокированы, а теперь и звёзды не могут заглянуть в страшное таинство. Так и сев на место — трение ткани как наждачка.       Несколько раз опускает руки, чтобы остановится. И всё равно стягивает тяжесть. Челюсть подрагивает от невыносимости объёма.       — Ну здравствуй, тело... — ирония проскальзывает сжатием губ.       На экране очередной выдох. Намного громче, словно она видит его реакцию на себя. Он даже пытается прикрыться, сгорая лицом, а вместо того стягивает перчатки. Они падают на пол хлопком, который слышен сквозь наушники. Обнажает разорванные руки, и блёстки едва отлетают от него.       В ушах грохот. И хрип.       Клэй заливается трепетом. Боязно прикасается, издав непонятный звук. Ток проходит сквозь пальцы, оставив покалывание.       Шуршание волос. Скрип металла.       Сжав тягу, в организме коротит статика. Остаётся слой искр во влаге. Он дёргается от импульса, то ли страдая, то ли испытывая восторг.       Её голос почти слышен. Она что-то ворчит, мямлит, всхлипывает...       Взявшись за регулятор, командир дёргается. Стул скрипит, когда отодвигается. И опять жмётся в спинку — громкость в таком же максимуме как и аудиопытка. Одно Мэйсино движение — жмется, будто в какафонии кузницы стоит.       Откинув голову, даже не смотрит на запись. Мышцы забиты. Кровь всё больше оттекает, когда сводит колени. И бесконечно взглатывает, дрожа ресницами. И боль звуками, словно в кошмаре.       Женское дыхание вертится внутри, как в пустом сосуде. Совсем близко. Почти за спиной, или возле, или спереди. Она по кругу, затягивая в свои руки, хотя не касается.       На заряженый скулёж мужчины звучит её мелодия — как и нет этих наушников и безликого стекла, а только тёмная комната и лёгкий аромат простыни... и пот, сткающий с подбородка на горло и ниже, за ворот футболки.       Наушники сбрасывают на стол. Клэй скатывается на пол, заползая под стол, возможную нору. Из устройства звуки не кончаются, но уже намного дальше. А он всё жмется в угол, весь покрыт блёстками. И продолжает дёргатся, вбиваясь в ток. С прииоткрытых губ стекает слюна прямо на него.       На аккордный стон мазохизма, сопровождающийся судрогами, с полки падает Кодекс...