Икона по памяти

      В каюту проникает холодный воздух и так же быстро исчезает. Вот-вот наступит октябрь, а за окном всё ещё поздно темнеет. Луна уже исследует то, что прячут за окнами, но удовольствие прерывает хрип.       Так Мурингтон не может изобразить словами недовольство, а, может, что похуже. Он знает, что его боятся, что опасаются... но и он просидел в молчание почти месяц, почему же они такие? Раздражительные. Они раздражают. Он сам слишком...       По комнате шаги. Он наматывает круги, безостановочно говоря в пустоту. Только стены и кактус слышат его бред. Как продолжает ходить, слыша чужой голосок.       — ...И я же ничего не сделал, а они... — он замедляется, — а она...       Теперь фоновый шум перетекает в реальность. Клэй поворачивается к шкафу. За закрытыми дверьми кто-то молча открывает рот.       Заполнив лёгкие сиплым вдохом, подходит к дверце. Не смело тянет руку, дёрнувшись от импульса. По итогу открывает резко, что петли скрипят.       На него в ответ весело смотрят глазки-алмазики.       Бережно сжимая в огромных руках плюш, осторожно поправляет красную чёлку из фетра.       — И ты тоже... виновата... — не ясно, про что именно вещает, однако выдох становится тяжелее.       Мини-Мэйси в его руках всё такая же, как и когда-то... когда-то. Всё так же рот перевёрнутой цифрой три, всё та же мягкая броня, и всё тот же лёгкий запах шампуня, которым могла бы пропитаться и его одежда; теперь и перчатки, которые не снимает днями, а только когда никого нет.       Медленно поднеся её, он касается носом её макушки. Волна дрожи топит корабль спокойствия, оставляя после себя глубокое дыхание. И дышит до головокружения, не прекращая водить пальцами по её маленькой ручке.       Однако отстраняется, так и не сумев утихомирить пархание бабочек. Её смеха нет в этом чистилище, нет фраз, которые звучат слаще утреннего пирога, и нет... просто этого здесь нет. Её здесь нет. Но она же тут — в его ладонях, в которых бурлит энергия.       Не замечает, как касается губами её лба, а после целует веки и ушки. Что чем дольше это делает, тем сильнее прижимается в маленькое игрушечное тельце. Что подходит к кровати без единой складки одеяла, опускаясь на колени.       — Маргарет, почему ты так со мной поступаешь? — он с грустью осматривает её милое лицо.       Опускает плюш на недостаточно мягкую поверхность.       — Тебе же это нравится, да? — голос обретает звук трения зубов.       Пульс бьёт в виски очередной иллюзией её голоса. В глубине сознания звучит что-то ещё, хотя сейчас другого не слышит. Только собственное биение то в горле, то в груди, то в...       Наклонившись над ней, он едва касается её губами. Проводит по щеке с веснушками, дольше замирая у, скрытой за воротом, шеи. И вновь смотрит, приоткрыв рот.       Зрачки становятся непривычно больше. Как адреналин ударил в голову. Или сравнимо с предстоящим ужином после долгой голодовки. Но уже ночь, а он итак ест больше положенного. Может потому искусственные материи кажутся не теми — хочется чего-то более реального. Не организм, но уже не безликая вещь.       — Нет-нет, я не буду, не буду, — он тараторит через усилие.       Слова перекручиваются, как и остатки рассудка, который пошатнули слишком рано и слишком поздно всё сломалось.       — Но ты, ты... — возвращает низкий тон.       Схватив её за ватные плечи, от его укуса она могла бы лишится половины головы. Лишь выражение лица всё то же, будто на ней не остались следы клыков.       — Нет, не-е-ет... — шепчет не отрывая взгляда.       И всё равно он тянется к штанам. Щелчок растёгивающейся молнии слышен как шелест листьев за окном, хотя ему казалось это настолько громким, что за звукоизолироваными стенами все всё поняли. Мурингтон так и замирает.       — Смотри, что ты со мной делаешь. Видишь? — повторяет агрессивнее.       Игрушка просто смотрит в потолок и в то, что застыло над ней: как тень накрывает её тело, что это что-то дрожит пульсацией, и что капли падают ей на лицо. Ткань медленно пропитывается чужим запахом, а после полностью им поглощается.       Удерживая предмет, воин с потерянным видом начинает терется об мягкость. С каждым разом нежность теряется, а на её месте остаётся подобие стонов. Совсем тихо, ведь плюш звучит громче.       Клэй в аффекте действует импульсивно, не различая, вжимается ли в плюш, или уже втираясь в матрас. Подсознание всё так же крутит её реплики, от чего он изредка громче произносит "А". Стоило бы остановится, прислушатся, правда только и мог, что вжимать предмет в кровать.       И всё действительно прекращается. Вместе с треском, который напоминает болезненный крик. Комок в горле не сглатывается, а кадык ходит ходуном. Он отлипает от игрушки, которая промокла влагой. На ней остаются липкие разводы, не стирая улыбку-тройку.       Он неконтролируемо приподнимает её. Разглядывает, осмелившись заглянуть ниже. Только смотрит в ноги, как видит нитки.       Шов разошёлся в самом уязвимом месте.       Едва он касается разреза пальцем, как слышит стон отчаяния. Вглядывается в наполнитель, как загипнотизированный.       Он пал. Настолько, насколько проскользнувшая мысль остаётся в мозге навязчивым зовом. Треск ткани звучит не просто приглашением — доказательством порочности. А что может быть лучше, чем снова убедить себя в том, что ты чудовище?       — А... Ах-а... А-ха... — дыхание стаёт вязким.       Клэй едва касается чувствительностью синтетики, сразу же открывая рот от нехватки воздуха. Проталкивается вглубь колючей плотности, набивая игрушку новым содержимым. Несколько раз качает тазом, касаясь её макушки изнутри. Ткань трескается всё больше.       — Лишите меня чести... — жалкий, ничтожный писк.       Великий воин ничтожно сгибается над тиражированым продуктом, ростом которая не больше двадцати пяти, учитывая ноги. Она набухает на каждый толчок, не изменяясь в лице. И как её тянут ближе, что больно может быть не только ей, а и ему самому. А вместо того мечник продолжает натирать кожу колючей набивкой, то ли причиняя боль, то ли лаская себя.       Синтепон вываливается маленькими комочками. Вместо хлопков только удары бёдрами в основу кровати. В порыве стягивается футболка со вспрелого тела, как если бы человек не различал, что перед ним. Надрываются новые нити, пока он приоткрывает рот. Каждый звук, пропитанный мускусом и едва уловимым персиком, звучит отчайно, словно последний.       Не понятно, сколько проходит времени. Пять минут или все десять. Оно растягивается, как и маленькое тело игрушки. Что принимает глубокие толчки, не имея возможности даже эмоцию сменить.       Комната замолкает. Устройства гудят за стенами, пока в каюте человек почти задыхается стонами. По губам стекает капля слюны, которую даже стереть не может. Только судроги, пока накрывает собой мини-Мэйси.       И сидит на коленях перед краем кровати. Синтепон на покрывале, немного на полу, остатками запутался во влажной дикости. Расширенные зрачки так и смотрят в дыру, где остался его биологический след. Наполнитель пропитывается грязным ароматом удовольствия.       Как в трансе, Клэй дышит через рот. Растрёпанный следит за тем, как игрушка улыбается ему. Она всё приняла, поняла, но она осуждает. Может, и не она, а та, кто в его голове смотрит за этим, как за ночным кошмаром. Она бы точно сбежала.       Действительно, зачем ей "больной"?       — Мэйси, прости, Мэйси... — он шепчет с надрывом.       Дрожащие руки застывают над ней, а не касается, будто причинит ещё больше боли. Различия между человеческим телом стирается, ведь чем игрушка, с лицом Дамы, не она?       — Пожалуйста, не молчи, хоть что-то... — его глаза краснеют, хотя не появляется ни слезинки.       Он судорожно дергает себя за штаны. Пытается застегнуть, только путается в движениях.       — Меня казнить нужно, заслать, да?.. — трепет разливается по его телу ударом молнии.       Вскочив, теперь он выглядит ещё больше в этой комнате. Уже разбирает вещи в ящике стола, найдя иголку. И, подойдя к шкафу, достаёт куртку, отбросив вешалку. В последствие ножницами надрывает слой ткани, вытаскивая синтепон оттуда. И бросает её на пол, принявшись заселять иглу нитками.       Действуя как можно осторожнее, рыцарь вынимает из плюша весь мокрый наполнитель. И начинает засовывать чистый, сухой. Поднимает иглу.       Вводит её так, будто настоящее тело перед ним. Ожидает крика, вздрагивания и прочих признаков боли, а в ответ ничего. Это не мешает колоть пальцы иглой в кровь, пока пытается зашить настолько, что шов стягивается тугим узлом.       — Прости, прости меня... — хнычет, а слёз нет.       Но она молчит. Улыбается.       — Мэйси, я не хотел, пожалуйста... — бубнит с надрывом.       Или хотел.       После долго лежит в кровати. Игла где-то там, в матрасе, но её так и не убрал на место; может, так и надо, если она намертво застрянет в нём. Потому лишь лежит без движения. Приобнимает маленькую игрушку, скрутившись калачиком. Пытается гладить, как обычно успокаивают детей, но лишь шепчет раскаяниями, дрожа от нехватки воздуха.       А мини-Мэйси смотрит в потолок, улыбаясь.

***

      Утро пустое, будто нет ни шума базы, ни вкусного запаха с кухни, ни самого солнца, которое так и не появилось из-за тучи, хотя светит другим в окна. Опустощённо ступая по таким же глухим коридорам, Мурингтон иногда замирает, чтобы продолжить идти ещё медленнее. Сейчас он идёт то ли в главный зал, то ли... уже и не помнит, куда. В голове лишь то, как проснулся с головной болью и безжизненной пульсацией. Как вжимал игрушку в сердце, надеясь, что в ней оно тоже появится.       Однако так и бродит по путям, не замечая большего.       — Доброе утро, — звучит совсем рядом.       Хотя он сначала почувствовал родной запах, а уже потом услышал голос. Клэй поднимает взгляд, а мимо него уже проходит Мэйси. Она едва машет ему рукой, будто избегает взгляда, хотя улыбается. Она всегда улыбается ему чаще остальных.       Её шаги уже за спиной. Дева скрывается за поворотом, где ещё недавно сам был. И он смотрит ей в след.       Как качает бёдрами в плавном движение. Что огненный хвост со стороны в сторону качается. И что, заходя за угл, невесомо проводит пальцами по металлической стене.       Командир так и смотрит в след. И что на каждый её шаг слышит треск. Кажется, будто из неё выпадают внутренности. Это синтепон вылазит, на котором капельки крови.       Он идёт за ней, резко позабыв этикет. Где только что прошла она уже стоит он, глубоко вдыхая, что расширенные зрачки могут треснуть. Он смотрит за ней из-за угла, пока дева оставляет дорожку из наполнителя.       Дорвать бы.       Она заходит в другой поворот, а Клэй прикасается в стене. Стоит в развилке трёх путей. Тянет в правую сторону, пока слева моргает лампочка, а перед глазами коридор, в котором они "столкнулись". Опираясь спиной в опору, дыхание становится тяжёлым. Незаметные пятна скользят по пространству, замыливая взор. И медленно сползает на пол. Поджимает колени и закрывает лицо руками, ощущая всё те же кожанные перчатки. Его настигает длительная тряска...

———

      В главном зале Ава сидит перед огромным монитором. Щёлкает по клавише, просматривая записи с камер. Рядом возится Робин, настраивает Мерлока, которого всё никак не могут внести обратно в Фортрекс.       В какой-то момент Прентис останавливается, убирает кружку кофе и встаёт.       — Пошли, — говорит она безэмоциональным голосом.       — А? — он встаёт просто потому что она просит, и уже идёт возле.       — У Клэя опять паника, — сухо вздыхает.