dirty

      Сквозняк на влажной — смесь пота, слюны и смазки — коже кажется лесным пламенем, он только обжигает, вызывает крупную дрожь. Или это руки Макса на талии, сжимающие до фиолетовых синяков? Или сочащаяся душистой смазкой дырочка Оскара, текущая прямо в рот, пока юноша движется крепкими ягодицами по его лицу в такт глубоким, резким толчкам альфы, что таранит даже не матку, а саму душу?       Грязную. Грешную. Погрязшую в пороках.       Шарль отвернулся от праведности ровно в тот вечер, когда поддался минутной слабости, градусу алкоголя и яркой улыбке Оскара, которую сцеловывал с мягких губ вплоть до рассветных лучей, окрасивших небо в желто-зеленый. Когда толкался тонкими, аккуратными пальцами в теплое омежье нутро, чувствуя как самого скручивает от возбуждения; как собственная матка дрожит под кожей уже болезненно, жадно, умоляюще. Когда отсасывал миниатюрный член, вылизывая стройный ствол без привычного уплотнения у его основания — крепкого узла. Когда получал от этого удовольствие больше, чем от примитивного секса с альфой, чем от красной ливреи Ferrari перед собой, чем высшей ступени подиума.       Шарль прогнил ровно в то утро, когда Оскар поддался чужой грязи. Когда сам нырнул под смятое одеяло, пахнущее гостиничной пустотой, и слизывал с ягодиц подсохшие за ночь и свежие соки. Когда он с австралийским акцентом мурлыкал что-то бессвязное, насаживаясь на чужие пальцы. Когда целовал без алкоголя и не из-за минутной слабости — он хотел.       Они окончательно потерялись в социальных нормах, когда перестали скрывать свои отношения. Когда показали всему миру свою неправильную любовь, рискнув карьерой. Когда наслаждались друг другом, не прячась от людей.       Нужно ли говорить, что гомосексуальная любовь привлекла только больше спонсоров? Поддержка меньшинств не из-за благих намерений проявляется. Это выгода. Это деньги. Это резонанс и внимание. То, что нужно корпоратам. То, что не мешает Оскару и Шарлю.       Их отношения были похожи на сахарную вату. Пушистые, нежные, сладкие. Полные нежности, полные чуткости. Никакой грубости, никакого варварского отношения альф, никакого безразличия. Они берегли друг друга, заботились так, как нужно. Понимали без слов. И трахались так, как не мог ни один альфа. Потому что понимали, чувствовали, знали, проецировали собственные мокрые мысли друг на друге, не боясь навредить. Сложно причинить боль телу, которое ощущаешь, как свое собственное. Сложно причинить боль себе.       Шарль с юношества, ещё задолго до течки, осознал свое влечение к омегам. Было в нём, этом влечении, нечто томное, таинственное, притягательное, с чем пубертат не справился. Он не понимал, почему у него возникло такое желание оказаться в нежных объятиях омеги, ощутить в себе сладость чужих феромонов, сравнить с тяжелыми, крепкими альф. Он любил альф, любил их члены и узлы, солоноватый привкус предэякулята и горечь теплой спермы в горле, но попробовать хоть какого-нибудь омегу хотелось до одури.       На алко-тусовках под всеобщее улюлюканье и под прицелом горлышка бутылки он целовал омег без всяких сомнений и с контролируемым трепетом, лишь бы не дрожали ладони на чужом лице. Он целовал и наслаждался, считая необходимое количество секунд, чтобы весело сосущиеся омежки не стали чем-то инородным в глазах пьяных людей и отпрянуть от смущенного мальчишки, не выдав собственное возбуждение. После каждого «проигранного» раунда он тащил своего парня-альфу в туалет, где принимал по гланды, надрачивая себе под хриплые стоны и пошлую похвалу, от которой мокло нижнее белье.       Черт возьми, как же он обожает альф и их члены. И, блять, он ебануто мечтает об омежьей заднице на своем лице.       С возрастом грязная мечта никуда не делась. Подкреплялась, теплилась под стойким слоем феромонов омег на трибунах; те — в призрачной попытке соблазнить одинокого альфу или хотя бы бету с сетки — приходили в прилично-откровенных нарядах, даже не догадываясь, что доводили до эрекции одного юношу в ярко-красном комбинезоне с номером «шестнадцать» на спине и груди. И он явно не был ни альфой, ни бетой.       А как ему не поддаваться искушению, исследуя взглядом ровные длинные ноги, пухлые аппетитные бёдра и прямые хрупкие спины, совершенно непохожие на его собственную — крепкую, жилистую, широкую.       И всё же он держался. Ровно до того самого вечера, ровно до момента, когда улыбка Оскара оказалась настолько пьянящей, что перебила тяжесть текилы.       Оскар не похож на типичного омегу — крохотного, робкого и кроткого, как и сам Шарль, признаться честно, — но эта амбивалентность стала тем ещё магнитом. У юноши крепкое телосложение с выразительной талией и сочными ягодицами, выделяющимися в кислотно-оранжевом комбинезоне особенно сильно; его характер вовсе не вязался со вторичным полом — сдержанный, хладнокровный, приземленный, однако со временем Шарль наизусть выучил точки чужого тела, легкие прикосновения к которым доводили до жалобных писков, стереотипной омежьей покорности и приторно-сладкой преданности. Но это позже, а в тот вечер монегаск начал с поцелуев.       Оскар не оттолкнул. Оскар принял и ответил. Потому что ему понравилось.       Младший никогда не искал отношений, да и вовсе перестал о них даже задумываться, впервые облачившись в костюм цвета папайи. Его особо ничего не привлекало, что не было связано с его работой. Любовь и прочая хуйня точно не являлись составляющей болида или частью стратегии. Однако он не отрицал возможность таковых — да, призрачную, да, едва ли реальную, да. Нельзя быть уверенным в вечной независимости и обкладывать себя аксиомой перманентного одиночества в угоду карьеры.       Оскар допускал, что рано или поздно появится альфа, который сможет стать неотъемлемой частью его жизни.       Внезапно появился. Не альфа. Омега в лице Шарля Леклера — золотого мальчика Ferrari, фаворита тиффози, названного принца Монако. И Оскару понравилось.       Было что-то запретное в их поцелуях, что-то противоречивое, что-то не такое. И Оскару понравилось. До скрученной матки от возбуждения, до дрожащих конечностей от тех ошеломляющих чувств, до томящегося страха, вожделением согревающего кровь, до насквозь промокшей одежды.       И юноша отпустил себя. Шарль не требовал. Он был рядом. Ловил, когда нужно было. Собирал по кусочках, когда все вокруг разрушало его. Он понимал. Без слов, без намеков, без единого движения. Его феромоны успокаивали, не давили, не пытались подмять и показать главенство. Они легко и открыто сплетались с его собственными, создавая нечто новое. Необычное. Исключительное. Нечто свежее и до теплой кляксы обожания в груди приятное.       Секс был… они словно нашли новый жанр порно, который до этого никогда не смотрели, и он стал их любимым. Им не хватало узлов, но реалистичные силиконовые фаллосы с уплотнением у основания — пусть и не полностью — стали неплохой заменой. С каждым разом их желания и нужды становились извращеннее, темнее, греховнее.       Фаллосы приобретали длину и формы, не предназначенные для людей. Зажимы, тиски, распорки, стеки, крюки, чёртово колесо Вартенберга, разнообразие парафина — цветной, ароматический, низкотемпературный — и даже блядские качели. Они сходили с ума в своем пороке — два омеги, которые научились трахаться так, как не умел ни один альфа.       И всё равно каждую ночь, когда они засыпали в обнимку, мокрые, дрожащие и опустошённые, в тишине между ними оставалась тяжесть неизбежного, болезненного, физического.       Проблема была в одном — альфа. Та часть альфы, которую силиконовый вибрирующий узел не заменит.

      Феромон.

      Шарль и Оскар цвели друг с другом уже год и несколько месяцев, когда игнорировать очевидные проблемы со здоровьем больше не получалось. Началось с пустяков, которые можно было списать на приближение цикла: нестабильная температура тела — то жар, то холод, — острая чувствительность к запахам, тревога. Особенно эта тревожность проявлялась в сексе, но омеги продолжали объяснять всё течкой.       Если Шарль ещё мог терпеть и превозмогать, то Оскар едва держался. Паника становилась ощущаемой, когда отчаяние било через края. Он всё ждал и ждал, а течка не наступала, из-за чего всё его омежье естество изнывало и металось в агонии, пока монегаск прятал дрожащее тельце в своих ласковых объятиях. В такие моменты австралиец казался совсем маленьким, уязвимым и сломленным, и это добивало, сжимало внутренности, перекрывало кислород. Шарль хотел ему помочь, но не знал как.       Оскар стал принимать успокоительные, которые не лишали его концентрации за рулем. Тревога сменилась паническим ужасом, а после, спустя месяцы, проявилась в головной боли. На одной из гонок она вспыхнула прямо в лобных долях, лишила зрения и ощущения пространства на секунду — этого хватило, чтобы влететь в стену, приняв весь урон правым корпусом, и пропасть в больнице на несколько недель с легким сотрясением мозга и трещиной в ребре. Шарль, мучаясь от непрерывного звона в ушах, постоянного физического истощения и нервных тиков, списав всё на переживания за младшего, провёл с ним всё время вплоть до выписки.       Их страдания продолжились и дома. Усилились. Превратили жизнь в ад наяву. Поход к врачу стал едва ли не единственной надеждой вернуться к жизни и перестать выживать.       Надежду обрубили резко и болезненно буднично, не пытаясь подготовить к важной информации. Дело врача — выявить диагноз и назначить лечение. Дело Шарля и Оскара — смириться. — Синдром дефектного феромонного отклика.       Дефект. В этом слове нет ничего радужного. Из уст врача с тем набором слов это и вовсе кажется приговором, последней ступенькой мучений и боли к эшафоту.       Оскар отчаянно сжал ладонь Шарля, словно в ней решение всех проблем, словно она панацея в чистом виде; монегаск только вцепился в ответ, приникнув плечом к плечу, пытаясь хоть так накрыть младшего своим теплом, незатейливо, легко и ненавязчиво. — Что это значит? — тихо, но уверенно спросил Шарль — страх и желание узнать ответ одновременно. — У вас наблюдается гиперактивация феромон-рецепторных путей с последующей отсутствующей фазой стабилизации, что и приводит к дестабилизации гипоталамо-гормональной регуляции, — монотонно проговорил врач — доктор Делакруа, специалист по феромонной регуляции, — не отрываясь от экрана компьютера и продолжая что-то печатать.       Если спросить у Шарля все составляющие двигателя, особенности прижимной силы или важность шасси, он ответит на одном дыхании без запинок, соблюдая все паузы и знаки препинания, не сбиваясь с ритма и интонации, но сейчас и слова не было про болид. Сейчас прозвучал белый шум, слова в котором ни он, ни Оскар не разобрали. — Извините…?       Делакруа тяжело вздохнул, поворачиваясь корпусом к омегам. В его потухшем взгляде и старческих морщинах читалась вселенская усталость. — Организм омеги не завершает феромонный цикл, что приводит к накоплению возбуждающих гормонов без последующей стабилизации, — он говорил медленно и вкрадчиво, словно так юноши перед ним могли что-то понять. — Это вызывает стресс и может приводить к соматическим реакциям.       Недоумение в двух парах глаз никуда не делось, даже не прояснилось. Старик вновь вздохнул, прижав к переносице два пальца. — Проще: ваш организм запускает реакцию, но не способен её корректно завершить. Ваше тело не знает, что делать дальше, оно впадает в тревогу, от того и те симптомы, которые вы описали.       Он остановился всего на секунду, чтобы перевести взгляд с одного омеги на другого. — Омеги и альфы так устроены. У вас есть омега-феромон, — мужчина взял цветной маркер, отсоединил колпачок и чуть выставил его, буквально начав объяснять «на пальцах». — Особенно сильно он выделяется при возбуждении, когда вырабатывается праймерин, гормон, готовящий организм к приему полярного феромонного сигнала. В вашей паре альфы нет, — он придвинул стержень. — Значит нет и полярного феромона. Вы занимаетесь сексом, ваш организм готовится к альфа-феромону, но не получает его. Процесс начинается, но не завершается, — с этими словами врач отстранил колпачок от стержня. — Поэтому…? — Оскар понял, о чем ему говорили, но слова упрямо вертелись на языке, не желая выходить в свет. — Да. Ваши организмы в постоянном стрессе и, как я понимаю, уже долгое время. Этот дисбаланс феромонов и влияет на ваше физическое и эмоциональное состояния. Вам нужно завершить процесс. — А если… мы не завершим? — на этот раз подал голос Шарль. — Остановка сердца. Но это в худшем случае. Поймите, ваш организм буквально не знает, что ему делать: есть определенная программа, которая заложена в ваш вторичный пол, а вы её прерываете.       Мужчина щёлкнул колпачком, закрыв маркер, и указал кончиком на омег, обводя обоих. — Вы запускаете реакцию и не доводите её до завершения. Каждый такой эпизод требует от тела ресурсов. Гормоны, нервная система, сердечно-сосудистая — всё включается полностью, как будто цикл должен завершиться.       Он слегка постучал маркером по столу, будто отбивая ритм собственных слов. — У вас это уже систематика. Нагрузка не снимается, она остаётся, накапливается. Какое-то время организм будет работать в долг и за счёт резервов. Но наступит момент, когда покрывать будет нечем.       Пауза затянулась на долю секунды. — В лучшем случае всё закончится отказом органов, в худшем — как я уже говорил, — остановкой сердца. На данный момент ваше состояние, Оскар, ближе к критическому. У вас, Шарль, организм справляется лучше.       Шарль повернул голову к Оскару, готовясь к самому страшному, но нужному решению. Разорвать отношения. Он стал причиной синдрома, он стал причиной дисбаланса, он стал причиной страданий младшего. Он и его опрометчивый поступок, грязное животное желание нового. Его неправильная любовь. Однако взгляд Оскара, повернувшегося к монегаску, был строгим и решительным.       Даже не думай об этой хуйне, идиот. — Есть какое-нибудь лечение, кроме прямого контакта с альфой? — зачем-то Оскар решил говорить «заумно», что вызвало у Делакруа тихий беззлобный смешок и нелепую улыбку у Шарля. — Да, очевидно, первый метод лечения — прямой контакт с альфой. Это естественный способ. Организм получает полный феромонный сигнал и завершает цикл.       На мгновение омегам показалось, что старческое лицо просияло от несколько детской проницательности Оскара. — Второй — альфа-феромон в фармакологической форме, — он на мгновение скривил в недовольстве губы. — Они работают, но не так, как живой источник. — В каком смысле? — Шарль нервозно поерзал на стуле, сильнее стиснув ладонь Оскара. — Дело в том, что синтетический аналог воспроизводит сигнал лишь частично, — он слегка повёл маркером в воздухе, будто очерчивая что-то невидимое. — Он передаёт сам факт наличия альфа-феромона, но не передаёт его изменчивость. Живой феромон всегда «диалоговый», — врач выделил последнее слово кавычками, согнув пальцы, — и меняется в ответ на реакцию организма.       Взгляд старика на мгновение задержался на их сцепленных руках. — Препарат этого не делает, он закрывает цикл формально, потому ощущение завершенности будет слабым.       Мужчина заметил вспыхнувшую надежду в чужих глазах и поспешил её рассеять. — И недолгим. Организм не позволит долго себя обманывать. Так что это не лечение, а всего лишь отсрочка.       Шарль опустил плечи, тяжело сомкнув веки, а Оскар судорожно выдохнул носом, поджав губы.       Полная хуйня, как ни посмотри. — Вам выписать рецепт? — сухо спросил Делакруа, разрушив звенящую в ушах парней тишину.       Омеги в унисон кивнули.       Амбулаторное лечение давало плоды, но, как и предупредил доктор Делакруа, слабые. Головные боли отступали постепенно, не торопясь облегчать состояние младшего омеги. Зато довольно быстро вернулся аппетит, что особенно радовало Шарля — ему больше не приходилось через силу кормить ни себя, ни Оскара.       Они не восстановили силы резко и в полном объёме, но их существование всё же перестало сводиться к выживанию. Жизнь медленно, с усилием, возвращалась на своё место.       Омеги отказались от секса. Не полностью — иногда, может, пару раз в месяц, они всё же позволяли себе больше: приласкаться, оседлать друг друга, ненадолго забыться в привычных ощущениях. Вспомнить родное тепло не только через объятия. И все же их задачей было поддержать стабильность и без того шаткого состояния здоровья, а не утолить извращенные желания.       Теперь это не необходимость. Скорее — попытка не потерять то, что раньше казалось естественным.       Несмотря на жертвы, симптомы держались в узде чуть больше полугода. Организм перестал вестись на обманку, на пустую попытку накормить его плацебой, и стал мстить. Холодно, напряженно, доводя до отчаянного, уязвимого страха. Их состояние могло ухудшиться резко, держать одного из омег в анабиозе и вязкой агонии, выкручивая мышцы, суставы, каждый мелкий хрящик.       Последний болезненный щелчок в солнечном сплетении — напряжение сходило на нет, мгновенно впадало в спячку, оставляя за собой эфемерное вибрирующее тепло в костях.       Отдыхай, восстанавливай силы.       Тебе всё равно пизда.       Пробуждалась она без предупреждения, без единого намёка или слабой предпосылки. И это сводило с ума. Доводило до паники. Стирало всё, кроме страха и боли.       Оскар увядал. Шарль хотел ему помочь, освободить его. — Оски… — мягким шепотом во влажные от пота волосы на виске. Очередной приступ, сваливший младшего с ног. — Завались. Не хочу ничего слышать про расставание, — сердито пропыхтел австралиец, зажмурившись. Нежный поцелуй коснулся нездорово алой щеки, за которым он потянулся. — Я люблю тебя, ты любишь меня, мы справимся. Вместе.       Чётко. Уверенно. Беспрекословно.       Приказ, а не обещание. — Но… — Мы что-нибудь придумаем.       Их идеи доходили до абсурдных: от измен — только технически, потому что оба об этом бы знали и всё было бы обговорено — до «мальчика по вызову». Нелепость этих задумок даже не смешила — всё звучало и выглядело глупо.       Но они обсуждали это всерьёз. Не отмахивались, как от ненужного и неважного.       Они проговаривали условия, границы, слова, от которых жгло в грудине. — Мы правда это обсуждаем, — уткнувшись лбом в чужое плечо, устало и обессилено пробормотал Шарль. — Мы правда обсуждаем, как именно мы будем подкладывать друг друга левым парням.       Оскар поцеловал курчавую макушку, положив ладонь на чужую прохладную шею, поглаживая большим пальцем под ухом. — Так… нужно… — безысходность. Они оба понимали, что это единственный вариант избавиться от мучений. — Но я не хочу без тебя. Мне страшно без тебя, Шарли. — Было бы проще найти одного на двоих, — мысль вслух, которая раньше не проскакивала ни у одного из омег.       Из всего вороха несуразных и комичных предложений это раньше даже не рассматривалось, а теперь казалось идеальным выходом.       Тройничок выглядел даже вполне извращенным и грязным для их испорченных желаний.       Проблема заключалась в одном: кто будет третьим?       Она решилась сама собой. Точнее… её решил один голландец-бельгиец своей же прямолинейной глупостью.       Очевидное место, где можно найти приятной наружности и приличного альфу, который не потребует чего-то большего после ночи с двумя омегами, — клуб. На два квадратных километра княжества около десятка клубов — уже дохуя, но все они гарантируют достойный выбор. В Монако с этим вообще не бывает сложностей.       Роскошь, деньги, азарт.       И люди, готовые на многое — если ночь того стоит.       В клубе полотно тяжелого жара, разнообразие феромонов со смесью дорогого алкоголя и возбуждённые тела. Флёр похоти и желания пролёг ещё у входа, когда омеги топтались у него, держась за руки.       Они договорились: если никто не понравится, они уходят без разговоров. Не сегодня, так завтра. Не в Монако, так в следующем городе, где будет проходить Гран-При. По крайней мере им нужно было вспомнить, как снимать кого-то в клубе, а не отдыхать в компании партнёра и друзей. Две совершенно разные реалии. Ко всему прочему им нужно научиться снимать кого-то вдвоем, парой, одним целым, что в каком-то смысле могло и усложнить задачу.       Музыка давила, танцевала пульсом в кровеносных сосудах, дрожала в гортани, где-то рядом с адамовым яблоком; иррационально басы подбивали на действия, вызывали желание двигаться резко и ловко, словно голодный хищник в зарослях, и где-то в закромах сознания навевали страх, опаску. Треки становились гуще, мощнее, свет мерцал в ритм, слепил глаза алым, выжигал радужку. На лице Шарля вспыхивала тень озорного авантюризма, на лице Оскара — холодного любопытства.       Предвкушение накрыло их сплетенные пальцы — омег пробила крупная дрожь. Та самая, которая пробегает на решетке, когда ждешь старта.       Так и здесь лучи красного подстегивали к резкому старту.       Они решили для начала расслабиться и помочь навязчивой мысли о том, зачем они здесь, задремать. Всё же отпускать её полностью нельзя — омеги пришли в клуб в первую очередь по делу, а уже после — за весельем. И Шарль был уверен, что несколько высокоградусных коктейлей в кислотных цветах — хороший старт вечера. Оскар не стал спорить, только недовольно отпихнул стакан ярко-оранжевой гадости с апофеозным названием в сторону усмехающегося монегаска и забрал его «Страстного Быка» на водке и кофейном ликере. — Я больше не доверю тебе выбор напитков, — недовольно проворчал австралиец, слизав с трубочки взбитые сливки, и Шарль оставил на его липких губах беглый поцелуй, шкодливо улыбаясь.       Он увёл младшего вглубь клуба, протискиваясь между чужими телами, ловя плечом чужие касания и недовольные взгляды. Здесь было плотнее, жарче, шумнее — и в то же время спокойнее, совсем немного безопаснее.       Основной зал остался за их спинами. Полумрак сгущался ближе к стенам, свет становился мягче, мутнее. Там, в углублениях, тянулись ряды обитых бархатом диванов — тёмных, низких, почти утопающих в тени. Удобные. Достаточно закрытые, чтобы не чувствовать себя на витрине, но и не настолько, чтобы выпасть из происходящего.       Идеальная смотровая площадка.       Шарль мягко подтолкнул Оскара вперёд, освобождая им место на одном из диванов, у самого края зоны, откуда бар и большая часть танцпола были видны лучше всего.       Они сели близко, тесно друг к другу, не стесняясь полного отсутствия личного пространства — Шарль привычно опустил руку на внутреннюю сторону бедра младшего, едва поглаживая указательным пальцем вдоль линии шва на тёмных джинсах.       Оскар сразу потянулся к бокалу, делая глоток, морщась от кофейного вкуса, но не отстраняясь. Шарль откинулся на спинку, ведя ладонью выше, совсем близко к паху. Австралиец нетерпеливо поёрзал, чуть повернув голову, чтобы бросить на старшего омегу хитрый взгляд. Шарль только пожал плечами, очаровательно хлопая ресницами, и ухватился пятерней за крепкое, выразительное бедро.       Теперь, после невинной шалости, можно было смотреть. Не украдкой. Не вскользь. Открыто.       Альфы. Шарль всегда считал, что не только сильный феромон и маскулинность определяются в альфе альфу. Лидера. Повелителя. Совсем примитивно — вожака. Есть мышцы, но нет силы — не вожак. Есть клыки, но нет воли перегрызть ими глотки соперников — не вожак. Есть гонор, но нет соответствующих поступков — не вожак. Не вожак — не альфа. И смотреть на подобие тех, чьи феромоны горчили в воздухе, было едва ли не потешно. Даже немного жалко.       Шарль откровенно захохотал, когда заметил обреченное раздражение с примесью брезгливости на любимом лице рядом. Оскар смотрел в ответ на парня у барной стойки, что строил глазки и бездарно — кого он пытался этим соблазнить? — играл ухоженными бровями. Немой вопрос чувствовался даже в горячем дыхании.       Блять, ты серьезно? — Он сейчас заплачет, Оски, полегче, — весело промурлыкал Шарль младшему на ухо, наслаждаясь униженным видом молодого альфы, который прежде пышал чванливой самоуверенностью. — Он позер, Шарль, — коротко бросил омега, делая очередной глоток «Быка» через трубочку, устало опираясь на монегаска. — Это безнадежно.       Шарль усмехнулся, качнув головой. — Мы только пришли, не ставь крест так скоро, — за словами последовал тёплый поцелуй в кромку завитков каштана на затылке, и Оскар недовольно запыхтел, но расслабился.       Этот слишком громкий, этот — выёбистый, тот, который только что опрокинул стопку горящего алкоголя, — вылизанный, да и к тому же ебанат, как заметил Оскар, когда альфа шлепнул по заднице мимо проходящего омежку и тут же подмигнул в сторону Шарля и Оскара.       Тошнотворные напыщенные амебы.       Младший омега, раздосадованный, зарылся лицом в стык плеча и шеи монегаска, удрученно застонав, стоило одному парню, младше его самого, демонстративно облизнуть ободок стакана, смотря точно на Шарля.       Внезапно на них опустился феромон. Сильный, мощный, но не подавляющий. Указывающий, направляющий. Он ведет за собой, притягивает. И Шарль, и Оскар узнали его. Феромон, который всегда впереди, за которым не угнаться. Который уважаешь и боишься в равной степени. Привкус прозрачного льда и густого тумана в сосновом лесу. Величественный и накрывающий громоздкой тенью, ровно как вековые деревья.       Макс Эмилиан Ферстаппен.       Макс Ферстаппен.       Чёртов Макс Ферстаппен.       Омег передернуло одновременно, цепной реакцией, электрическим разрядом через кожу от одинаковой мысли. Соблазнительной и пугающей, в какой-то степени рискованной. И оставшейся далеко в закромах, что сразу же потерялась на задворках сознания. — О, птенчики, — довольно пролепетал порядком выпивший альфа, отсалютовав парням стаканом виски. — А вы тут как?       Макс оказался перед ними словно из неоткуда, и не сказать, что омег это напрягло. На самом деле, они даже обрадовались встретить действительно альфу и друга-коллегу в одном лице, терпя неудачи и волны разочарования всё то время, что были в клубе.       На ласковое — и насмешливое от Макса — обращение Оскар закатил глаза, а Шарль наоборот усмехнулся, не сдержав искру озорства во взгляде. Весь паддок стал их называть птенчиками, когда те объявили о своих отношениях. И даже моментами суровый Макс Ферстаппен не отказывал себе в удовольствии побесить Оскара, которому абсолютно не нравилось слащавое «птенчики», приевшейся кличкой. Альфе нравилось по большей части напускное недовольство на румяном лице и умилительно нахмуренные брови, как у ребенка. Монегаск же одобрял забавное название их пары и каждый раз клевал беглыми поцелуями надутые щеки возлюбленного, не пытаясь скрыть рвущийся хохот. — Можем задать тот же вопрос, Макс, — добродушно парировал Шарль, стараясь говорить достаточно громко, чтобы альфа мог расслышать его сквозь оглушающие биты, и уводя прочь от причины их пребывания в клубе. — День рождения знакомого, — Макс нагло плюхнулся около Оскара и отставил полупустой стакан на деревянный широкий подлокотник диванчика. — Но не смог пройти мимо любимых соперников. Так уж и быть, уделю вам пару минут. — Как щедро, — беззлобно хмыкнул Оскар, заинтересованно разглядывая расслабленное градусом лицо альфы. Беззаботный, свободный, будто искренне счастливый. Увидеть его таким — большая редкость.       Пара минут неуловимо перетекала в часы, растворяясь в шуме музыки, в чужих голосах и заказанных один за другим пёстрых напитках. Разговор держался на плаву непринужденно — сначала привычно легко, почти автоматически, словно они вновь пересеклись на паддоке. Они обсуждали сезон, перебрасывались короткими, колкими замечаниями о соперниках — в особенности друг о друге, — строили прогнозы на финал, спорили без напряжения, больше по инерции, чем из реального интереса.       Потом тема сместилась — мягко, незаметно. Планы на перерыв, кто куда поедет, кто где задержится. Слова стали длиннее, паузы — чуть тише. Шарль не удержал в себе трогательный вздох, когда Макс заговорил о своих котах и плановом приеме у ветеринара в недалекой Ницце. А Оскар густо засмеялся, стоило альфе мечтательно пролепетать о рыбалке в открытом море. — Серьёзно? Тебе нравится рыбалка? Что за сюр, Ферстаппен? — Она требует концентрации! Это полезно!       И где-то между очередным глотком и ленивым взглядом в зал разговор ушёл дальше, чем стоило. Слишком бездумно, едва ли не наивно. Личные темы всплывали сами, без приглашения.       То, о чём обычно не говорят вслух — или говорят только в очень узком кругу.       Макс, словно забывшись, стал рассказывать о недавней интрижке с ленивой усмешкой, больше для себя, чем для них — нахваливал омегу почти во всём, кроме одного. — Меркантильный сучёныш, однако, — с досадой хмыкнул он, покрутив в пальцах стопку. — Я, дурак, понадеялся — на этот раз всё иначе, наконец остепенюсь.       Омеги только тихо усмехнулись, переглянувшись. — Бывает, — бросил Шарль, не без иронии. — Доверчивый львенок, — с печальной улыбкой подтрунил он.       Макс фыркнул, откинувшись назад. — Да пошло оно всё. Проще кулак ебать и не разочаровываться, — пробормотал он и одним движением опрокинул в себя стопку водки.       Разговор на секунду повис — и неожиданно сменил направление.       Оскар, чуть помедлив, заговорил сам. Спокойно. Даже слишком. Он коротко рассказал о своём последнем опыте с альфой — ещё до Шарля. Без деталей, без лишних эмоций. Как факт. — Сейчас я понимаю, что это было жалко.       Он повернул голову, улыбнулся — мягко, немного пьяно — и коснулся губ Шарля коротким, невесомым поцелуем.       Тот не отстранился, только довольно зажмурился и отчего-то хихикнул. Почти горделиво.       Макс наблюдал за этим чуть дольше, чем следовало. — Я вам иногда завидую, — пробормотал он, и в голосе скользнула усталая искренность. — Такие милые, что тошно.       Шарль тихо фыркнул, упираясь подбородком в плечо Оскара. — Ничего себе. Макс Ферстаппен признаёт что-то милым? — Ты слишком строг ко мне, Леклер, — он совсем по-детски надул и без того пухлые губы, скрестив руки на груди. — Я, между прочим, человек с тонкой душевной организацией.       Его слегка повело, но альфа даже не попытался это остановить.       Плевать. Он не на трассе, чтобы быть сильным. Иногда нужно распустить нюни. — Я, может, любви хочу. А не вот это всё, — он неопределённо махнул рукой, — эти ваши трофеи.       Никто не смел его перебивать. Казалось, даже музыка будто отступила куда-то на задний план. — Я уже не в том возрасте, чтобы бездумно трахать фанатов и не думать о будущем, — продолжил он тише. — Мне бы омегу. Нормального. Который понимает.       Он совсем печально, как-то жалостливо проскулил в пустоту, глядя в украшенный полосками яркого, мигающего света потолок. — Хотя бы одного… — Хотя бы, Макс? — Оскар чуть наклонил голову. — А хотелось бы двух и больше?       Он старался держать в вопросе холодный интерес, насмешку, но Шарль нутром чувствовал — младший едва ли шутил.       Макс усмехнулся и воскликнул, не задумываясь: — Да будь у меня два понимающих омеги — я бы сейчас был суперменом, блять! Но такое только в лучших порно с меткой «фэнтези».       Пауза. Короткая. Тяжёлая. Многообещающая.       Омеги переглянулись.

Вот оно.

— Поехали.       Макс не помнил, как оказался у омег в квартире, как они поднимались в лифте, кто открыл дверь; он не разглядел уютный беспорядок, обжитость места. Не мог сказать, какая наощупь обивка дивана, когда его толкнули на него. Даже не разобрал смесь запахов их дома.       Потому что весь он был затянут ими, в них — до последней крупицы сознания, каждой волной внимания. Их поразительно нежными руками, ловкими ухоженными пальцами, горячими ртами и скользкими, юркими языками. Они везде, на каждом сантиметре коже, в каждой клетке тела, во всех атомах.       Его поглощали, кусали, буквально пожирали — им жадно дышали, скулили во влажную не то от пота, не то от слюны кожу, вылизывая, вылизывая и вылизывая. Обжигающий жар оседал на ключицах, на выразительных широких плечах. Ожоги на губах — зубы на шее. Слишком много. Слишком сразу. Он не выдерживал, его рвало, распирало, и альфа мог только отчаянно, позорно хныкать в поцелуй, не разбирая чей язык трахает его рот.       Макса едва не рвали на лоскуты и вместе с тем бережно ласкали, словно он драгоценность, самое важное. Лекарство от смерти, вкусное, сильное, терпкое.       Он не понимал, чье тело сжимал в руках, в чьи бедра впивался до синяков; не понимал, чьи ладони, мягкие, уверенные, стаскивали с него джинсы, чей нос скользил по черным боксерам вдоль толстого, твердого ствола, кто удовлетворенно мурлыкал, голодно вылизывая капельку смазки, намочившую ткань.       Теплый мокрый язык на губах, горячее дыхание на коже и чьи-то пальцы в соломенных коротких волосах. Макс тонул в этих ощущениях, в их жадности, страсти, в их руках. Два жара, окутавших его — не по очереди, не по отдельности. Вместе, одновременно, сразу и отовсюду.       Он рвано выдохнул, когда чувствительную головку члена вобрали в рот и пососали, обдавая влагой и теснотой. Рука невольно потянулась вниз, примкнула к пушистой макушке, даже не надавливая — просто трогая, прочесывая завитки, обладатель которых почти запищал от удовольствия, опускаясь на ствол головой. Вибрация прошлась от основания, где бух узел, до текущей уретры, и Макс выгнулся, впиваясь пальцами в мягкие волосы — второй омега тут же прижался к нему сбоку, горячим языком проводя по напряжённой шее, а потом резко, жадно впился зубами чуть ниже уха, желая прокусить пахучую железу, испить феромон, похоронить альфу глубоко внутри. — Оски, — мяукнули снизу, вынув с громким хлюпаньем член изо рта. — Он такой вкусный, — не выпуская из ладони толстый, мокрый ствол, Шарль прижался к нему щекой и приласкался, облегченно выдыхая. — Какой же вкусный, блять, я его сожру, — словно в бреду проскулил монегаск, оставляя поцелуи на нежной кожице до самой головки, которую тут же вобрал в рот, слюняво обсасывая. — Оставь для меня, жадина, — нежно проворковал Оскар, не отрываясь от Макса, и только положил ладонь на макушку Шарля, совсем рядом с пальцами альфы, чтобы в следующую секунду грубо насадить очень искусный и умелый рот на член.       Макс всхлипнул, бедра дёрнулись вверх, глубже вдавливаясь в мокрое, жадное горло — Шарль блаженно заурчал и принял всё, глотая до самого основания, пока нос не уткнулся в жесткие волоски на лобке. Слюна стекала по стволу, по тяжёлым яйцам, капала на диван, оставляя темные разводы. Оскар скользнул ладонью вниз по животу голландца, обхватил основание члена у самого входа в рот и начал медленно, ритмично дрочить в такт движениям чужой головы, ловя губами каждый вздох альфы. — Блять… блять, вы меня убьете, — прохрипел почти без голоса Макс, с мольбой смотря в глаза Оскара. Только жар и похоть, жажда — ничего человеческого, никакого сочувствия. И только его свободная рука ласково гладила тяжело вздымающуюся грудь под футболкой. Альфа в отчаянии попытался найти спасение в Шарле, хоть кроху трезвости ума, но и тот не собирался его жалеть. Он сидел на коленях, втягивал щеки, обсасывая и глотая, и закатывал глаза от удовольствия, игнорируя беспомощность Макса. — Ни в коем случае, — прошептал Оскар, окропляя теплым дыханием чужую скулу, и, сжав узел и вырвав из Макса жалостливый стон, втянул его в очередной поцелуй. Животный, дикий, мокрый и грязный.       Макс был полностью окружён. Затоплен. Поглощён двумя горячими, жадными, невероятно нежными омегами, которые знали, чего хотят, и брали это без малейшего стыда.       И Макс, огромный, сильный альфа, который привык доминировать, сейчас мог только дрожать, хныкать и отдаваться им полностью — мокрый, твёрдый, потерянный в их общем, сладком, безумном жаре.       В ту ночь трахал не Макс. Трахали его.       Нагло, жадно, без малейшей пощады использовали его рот и член, словно он существовал только для того, чтобы их насыщать. Лечить. Поднимать из мёртвых.       Он уже плакал: слишком. Всего слишком. Их слишком много, ему слишком хорошо, они слишком невероятные. Слишком-слишком-слишком. Член болел, гудел от постоянного напряжения, а опустошённые, выжатые до последней капли яйца ныли сладкой, почти болезненной усталостью. Мошонку буквально доили — жадно, настойчиво, стараясь выкачать из него как можно больше густого, горячего, пропитанного альфа-феромонами семени. — Всё в рот — ни капли мимо, — облизывая собственные пальцы, испачканные спермой Макса, довольно промурлыкал Шарль, пока Оскар смаковал головку, кружа языком вокруг уретры, аккуратно проникая в неё самым кончиком.       После очередной сцепки он лежал полностью обессиленный, тяжело хрипя и едва дыша. Слёзы всё ещё блестели на ресницах, когда он смотрел, как целуются омеги. Нежно. Трепетно. Совсем не так, как только что использовали его.       Они сидели по обе стороны от него, лениво переплетая языки, поглаживая друг друга. Ладонь Шарля скользнула вниз и уверенно стиснула ягодицу Оскара. Пальцы младшего в ответ пробежались по смуглой груди монегаска, зацепили аккуратные соски и слегка сжали — ровно так, чтобы Шарль выдохнул тихий, дрожащий всхлип прямо в его рот.       Альфа обиженно засопел, отвернувшись. Он — инструмент в их руках. Он — вещь, теплая и живая игрушка для удовлетворения. А они целовались прямо перед ним с такой любовью, с таким обожанием, что сердце в груди болезненно ныло. В этом поцелуе не было ни капли той жадности, с которой они только что пожирали его самого. Только любовь. Только тепло. Только то, чего ему, большому, сильному альфе, сейчас так отчаянно не хватало.       Неожиданно его плеча коснулись влажные губы, а бедра оседлали, придавив к постели приятной тяжестью. Оскар, игриво двигая тазом по кругу, нежно водил руками по напряженным мышцам груди Макса, а Шарль поцелуями-укусами добрался до линии челюсти и принялся лизать выразительную кость, царапая язык небольшой щетиной. — Милый Макси, не дуйся. Ты такой большой сильный мальчик, — с австралийским акцентом выдохнул Оскар, нежно улыбаясь. — Такой выносливый, крепкий, вкусный, — уронив голову на чужие ключицы, продолжил мурлыкать он и резко дрогнул, утопив смешок во влажной от слюны и пота коже, когда почувствовал легкое давление на ложбинке. — И так сильно любящий похвалу.       Макс стыдливо простонал — член налился кровью от примитивных ласк и урчащих бессмысленных глупостей. Оскар только сильнее вжался в твердый ствол и завел руку за спину, чтобы в следующую секунду легко, одним плавным движением ввести в себя альфу и сладко, протяжно простонать, когда толстая головка раздвинула его и скользнула глубоко внутрь.       Шарль, больно прикусив голландца за опухшую нижнюю губу, отпрянул и нахмурился, скрестив руки на груди, совершенно не смущаясь Оскара, который уже резво скакал на Максе, влажно хныча и принимая его все глубже. — Это нечестно! — возмущенно выдохнул он. — Его ты трахаешь уже третий раз! Меня же только полтора! В первый раз узла не было, так что не считается!       Макс, вцепившись в бедра Оскара пальцами до белых пятен, виновато посмотрел на монегаска не в силах произнести и слова. Глаза у него были совершенно стеклянные, дыхание сбитое, а по вискам стекали капли пота.       Их ночь закончилась в полдень. Новый день начался под вечер, когда Макс, прихрамывая и прикладывая большую шершавую ладонь к глубокому, уже начавшему синеть укусу на шее, выбрался из спальни на кухню.       Там уже вовсю хозяйничали два очень довольных, заметно похорошевших омеги. Шарль, в одной только футболке Макса, которая едва прикрывала верхнюю часть бёдер, стоял у плиты и переворачивал блинчики. Оскар, в такой же огромной рубашке альфы с закатанными рукавами, сидел на барном стуле и лениво нарезал фрукты, болтая ногами в воздухе. Оба выглядели по-домашнему уютно: растрёпанные волосы, припухшие губы, свежие следы зубов и засосов на шеях и ключицах, лёгкий румянец и абсолютно довольные, сыто-мурлыкающие выражения лиц.       Максу стало до одури неловко. Смущение вспыхнуло розовым на шее, спускаясь щупальцами к расцарапанной груди, покрывая собой мелкие следы от ногтей. Омеги, которых он с небывалой легкостью и некой издевкой обходит на поворотах, оставляя за собой искры, трахали его часами, измывались над мощным телом всю ночь, не оставив за собой ни миллиметра целой кожи, а теперь они стояли в своем невинном безобразии, едва прикрытые одеждой альфы, и совершенно не выглядели как одичалые насильники. Голодные львицы с единственным львом на весь прайд. — Доброе утро.       Из оцепенения Макса вывел ровный — необычайно довольный и яркий — голос Оскара, отложившего нож и наблюдающего за альфой с тихой благодарностью и безграничной нежностью.       Лекарство от смерти. Исключительное. — Mon ange, — мурлыкнул Шарль, оглянувшись через плечо, и перевернул лопаткой идеально круглый блинчик. — Выспался?       Макс неопределенно пожал плечами и прикрыл голый торс руками, почувствовав голодный взгляд Оскара — тонкий флёр цитрусового феромона застелил пол плотным ковром. От кислинки лимона и лайма засвербело в носу, но альфа только отмахнулся, с извращенным упоением вдохнув Оскара полными легкими. Пряность Шарль витала совсем рядом, заземляя. — Проходи, завтрак… — начал монегаск, но застыл, бросив взгляд на цифровую панель на духовке, где ярко блестело время, — …уже готов. Тебе нужно подкрепиться.       Альфа все еще неловко мялся в дверях, сжимаясь под интонацией Шарля, игриво-томной, подстегивающей. — Это правда. Выглядишь выжатым, — с неприкрытой, ленивой издёвкой усмехнулся Оскар и прокусил сочную виноградину, и капля сока осела на его губе. Его взгляд упал на истерзанную шею Макса, выискивая следы собственных зубов — он горделиво хмыкнул, найдя свою багровеющую пасть аккурат под ухом альфы. — Так вы меня и выжали, — хрипло ответил Макс. Он едва узнал собственный голос — треснутый, низкий, совершенно разбитый. Каждое слово царапало горло, а мышцы лица тянуло тупой, сладкой болью. — Макси, ты нам льстишь, — с улыбкой проговорил Шарль, оперевшись о столешницу бедром. — Мы ведь даже не старались, — закончил австралиец, облизнув губу.       И тогда в болоте греховной похоти потонул Макс. Словно под чарами, словно в забвении, словно в погоне за извращенной мечтой, он последовал за омегами в самую гущу.       Там тепло, хорошо. Там они. Всегда с ним, всегда для него.       Они цвели рядом с ним, распускались бутонами пионов в рассветной прохладной росе и осыпали его своей золотистой пыльцой, насыщая, возвышая, даря крылья.       Во мраке окружающего омеги были его солнечным светом — манили к себе, как заплутавшего мотыля.       Они показали ему иную жизнь. И Макс влюбился в неё безвозвратно. Скорость и шампанское с подиума стали для него безвкусным дополнением, если Шарля и Оскара не было рядом. Без них вся его страсть теряла смысл.       Их отношения не развивались медленно, постепенно и выверено: омеги сразу заключили Макса в плен своих объятий, напрочь отказавшись делиться им с окружающим миром. Он — лекарство, спасение, панацея. Он — связующее звено между их существованием и жизнью.       Они не спрашивали разрешения. Они просто забрали его.       Сначала это было почти незаметно: «останься ещё на ночь», «не уходи так рано», «мы скучаем, когда тебя нет». Потом — «мы не хотим, чтобы ты уходил вообще». Шарль и Оскар действовали мягко, но с той тихой, непреклонной уверенностью, с которой цветы оплетают камень. Они не давили. Они просто были — тёплыми руками, влажными поцелуями, запахами, от которых у Макса начинала кружиться голова и пропадало желание сопротивляться.       Макс пытался держаться. Пытался напоминать себе, что он — альфа, что у него есть карьера, гонки, свобода. Но каждый раз, когда он собирался уйти, один из них (а чаще оба) смотрел на него так, будто весь мир без него терял краски. Оскар тихо говорил, что без Макса он мерзнет, а Шарль просто молча прижимался лбом к его груди, и этого было достаточно, чтобы альфа сдался и остался ещё на одну ночь. Потом на вторую. Потом на неделю.       Постепенно его вещи начали появляться в их квартире.       Сначала — зубная щётка и запасная футболка. Потом — целый ящик в шкафу. А потом Макс понял, что уже третий месяц подряд просыпается между двумя тёплыми, пахнущими омегами телами под расслабленное урчание Сэсси и Джимми, и мысль о том, чтобы вернуться в свою уже совсем пустую квартиру, вызывала у него почти физическую тошноту.       Они не просто влюбили его в себя. Они сделали так, что без них он начал задыхаться.       Всё, что раньше имело значение, поблёкло рядом с тем, как Шарль целовал его в шею по утрам, как Оскар засыпал у него на груди, тихо мурлыкая во сне.       Макс влюбился не в них по отдельности. Он влюбился в то, что они были вместе. В то, как они смотрели друг на друга, а потом одновременно поворачивались к нему — будто он был недостающей частью их маленького, тёплого, греховного рая.       Но никогда он не считал их троих пороком. Их отношения — самое правильное и чистое, что когда-либо встречалось ему на пути. Они втроем — священное писание. То, что между ними, было благословлено Господом. Оно было прописано природой.       Без Макса Шарль и Оскар трупы, без них Макс — оболочка.       Посему сейчас — спустя полгода — Шарль млеет от счастья, вылизывая мокрый от смазки анус Оскара, что юлит на его лице, и чувствуя горячий, твердый член Макса, растягивающий его едва ли не до боли. Приятной, сладко ноющей, отдающей током в матке. Омега держится за бедра младшего, глубже зарываясь в его ягодицах и втягивая полный рот его сока, и чуть скулит от судороги, когда альфа слишком сильно отводит его колено в сторону, чтобы подтянуться к Оскару и глубоко поцеловать. Мокро. Грязно. Он двигает языком ровно в такт грубым толчкам, сжимая мягкие кудри каштана на затылке.       Младший стонет, оседая на лицо Шарля, а тот урчит и оставляет полосы на бледной коже, пропихивая юркий язык к мягким стенкам. Очередной удар по матке крупной головкой и монегаска ломает — он выгибается до хруста, вскрикивая, и не может сдержать дрожь в бедрах, подтягивая их к груди. Горячо до ожогов в душе, легкие полные дыма горькой полыни и жженого сахара.       Шарль сжимается на Максе, отчаянно, влажно, жадно, а тот стонет в губы Оскара, вгоняя член с набухающим узлом глубже и глубже в старшего омегу, шумно — смазка хлюпает с каждым толчком, когда дырочка едва не рвётся от размера. Шарль присасывается намертво к сладкому анусу, хныча в него, и язык вибрирует на трепетном колечке мышц. Он лижет быстрее, грубее, пылко, будто хочет выпить младшего полностью, и австралиец дрожит, впиваясь ногтями в блестящие потом бицепсы альфы. Он почти вопит в жаркий рот, захлебываясь языком Макса. — Шарль… прошу… пожалуйста… я-!       Макс вгрызается в его губу, не позволяя договорить, и вспышка приятной боли пронзает всю грудную клетку. Мысли путаются, разгоняются по всем убитым грязным извращением извилинам, и Оскар кричит точно в дурмане, отстраняясь от лица Шарля. — Альфа! Я хочу его член, пожалуйста, хочу его внутри себя, Макс! — Садись, — продолжая таранить узлом Шарля, рычит Макс. — Сейчас же, — хриплый приказ, доводящий до исступления.       Оскар ловко перебирается выше, устраиваясь на животе Шарля лицом к нему. Влажная, горячая спина младшего прижимается к крепкой груди Макса. Альфа замедляет толчки, давая пространство, подкладывает под поясницу Шарля плотную подушку и прижимает ладонь к низу живота Оскара, лаская нежную кожу своим теплом.       Младший заводит ладонь за спину, откинув голову на крепкое плечо альфы, окольцовывает пальцами аккуратный, хрупкий член Шарля без привычного массивного уплотнения у основания, как у Макса, и направляет мокрую, блестящую головку к своей уже разморенной, жадно пульсирующей дырочке. Он медленно опускается вниз, трепеща от наслаждения. В голове туман, плотный, пьянящий, сквозь который не проглядывается собственное сознание — Оскар вне своего тела. Он живое воплощение мрачной похоти и грязи, не человек.       Шарль хрипло кричит, выгибаясь дугой, и цепляется за бедра младшего, когда тот принимает его до основания — Макс глубоко внутри, трахает саму душу, пока младший постепенно раскачивается на его члене, ускоряясь. — Так хорошо… так хорошо… — невнятно мурлычет Оскар, кусая свои губы — растерзанные и опухшие, — и срывается на высокое, дрожащее хныканье, стоит Максу стиснуть его плоскую грудь, цепляя золотистые напряженные соски короткими ногтями.       Тело Шарля буквально разрывается от переполненности. Макс внутри него — огромный, толстый, с полностью вставшим узлом, который растягивает его до сладкой, почти невыносимой боли. А Оскар сверху — тесный, горячий, мокрый, скачущий на нём с отчаянной жадностью. Два разных ритма. Два разных жара.       Макс рычит, прижимаясь грудью к спине Оскара, и толкается глубже, заставляя Шарля входить в младшего ещё сильнее с каждым своим движением. — Mijn jongens, mijn prachtige hete jongens, jullie gaan me vermoorden… jullie gaan me ooit echt vermoorden… — выдыхает он хрипло на родном языке, почти благоговейно, впиваясь губами в плечо Оскара.       Альфа изнывает, наблюдая за своими омегами. Внутри всё сжимается от больной любви к ним, от созерцания их такими. Разгоряченными, выжатыми, желающими большего. Всегда большего.       Он вгоняет узел с звонким хлюпаньем в Шарля и рвано, хрипло стонет, густо изливаясь глубоко в горячее пульсирующее нутро — живот Шарля слегка округляется от обилия спермы; Макс вгрызается в стык плеча и шеи Оскара, крепко стискивая его стан, вжимается к его дрожащую спину, и младший бурно кончает, пачкает живот монегаска брызгами своего семени, не сдерживая писклявый стон.       Омега крепко сжимается на члене Шарля, туго обхватывая стройный ствол колечком мышц, и тот взрывается потоком обжигающей спермы, заполняя младшего полностью, до самого края, до последней капли.       Они замирают в одной долгой, дрожащей судороге — трое, переплетённые, мокрые, задыхающиеся. Оскар всё ещё сидит на Шарле лицом к нему, спиной к Максу, мелко подрагивая и тихо поскуливая. Шарль лежит под ними совершенно разбитый, с закрытыми глазами и открытым ртом, из которого вырывается только прерывистое, тихое дыхание.       Макс чувствует сладкий запах Шарля, захлебывается им — душистая сперма с сочным, пряным ароматом. Она смешивается с кислинкой младшего, придает воздуху новый привкус, одновременно родной и далекий. Лемонграсс. Он вызывает голодную слюну, жажду, от которой сводит внутренности, и альфа не может себе отказать.       С громким чавканьем он покидает Шарля, растягивая раздраженный вход — пусть и ослабевшим — узлом, и омега недовольно скулит, ощущая бурные потоки спермы Макса, что вытекают из жадной дырочки. Альфа осторожно вводит два пальца, задерживая собственные соки в омеге, и спускается ниже, оказываясь лицом напротив румяной попы Оскара, все еще принимающей член Шарля. Его ягодицы соблазнительно блестят остатками чужой слюны, сочащейся смазкой и белесыми струйками семени монегаска.       Макс, разведя половинки в стороны и раскрывая для себя розовую ложбинку, облизывается, жаждущий испить своих омег. Ещё мгновение без их жидкостей — он падет от обезвоживания. Альфа льнет языком к дырочке Оскара, водит кончиком по натянутой кожице, лениво лаская и вялый член Шарля. Он слизывает со ствола смазку младшего и подтеки пряного семени монегаска, утробно рыча. — Мы его испортили… — влажно хнычет Оскар, ерзая от щекотных, слишком интенсивных ощущений, и тычется губами в челюсть Шарля. Тот согласно мычит и медленно ведёт бёдрами по кругу, выталкивая новые потоки смешанной смазки и спермы прямо в жадно раскрытый рот Макса.       Альфа глотает громко, жадно, не стесняясь ни звука, ни вкуса. Его язык грубо вталкивается глубже, вычищая Оскара изнутри, вылизывая каждую каплю спермы Шарля, которая вытекает из младшего вокруг всё ещё находящегося в нём члена. Макс сосёт, чавкает, рычит, полностью погружаясь лицом между ягодиц Оскара, пока тот дрожит и тихо, жалобно поскуливает.       Пальцы голландца внутри монегаска продолжают работать — настойчиво, ритмично, глубоко. Он медленно крутит ими, размазывает собственное густое семя по трепещущим стенкам, нажимает на чувствительную точку, заставляя Шарля выгибаться и всхлипывать каждый раз, когда пальцы находят нужный угол. — Вот так… — урчит Макс прямо в мокрую плоть Оскара, голос низкий, вибрирующий. — Пусть впитает… пусть возьмёт меня всего…       Оскар всхлипывает громче, сильнее прижимаясь лицом к шее Шарля, и его бёдра мелко дрожат. Шарль только хрипит в ответ, полностью раздавленный ощущениями: язык Макса жадно вылизывает его сперму из Оскара, а пальцы альфы внутри него продолжают размазывать и втирать горячую, густую жидкость глубже, словно пытаются оставить свою метку навсегда.       Макс чувствует, как Оскар снова напрягается вокруг языка, и ускоряет движения — язык работает глубже, пальцы внутри Шарля — ритмичнее. — Макс… — выдыхает Оскар едва слышно, почти жалобно, и кончает снова — тихо, долго, ярко.       Тело младшего сжимается вокруг члена Шарля, и тот следует за ним почти сразу — слабо, устало, но сладко. Он скулит, заполняя Оскара ещё одной порцией спермы, уже не такой обильной, но такой же горячей.       Макс глотает всё, что вытекает, медленно, почти лениво, пока оба омеги мелко дрожат и затихают. Он наконец отстраняется, вытирая рот тыльной стороной ладони, и тяжело, удовлетворённо выдыхает.       Они медленно разваливаются на постели — липкие, пахнущие сексом, потом и друг другом. Кровать под ними влажная, простыни сбиты, но никому не хочется шевелиться. Оскар сонно мурлычет что-то неразборчивое и прижимается к боку Шарля. Макс обнимает их обоих, перекинув руку через омег, и совершенно нелепо, но прелестно переплетает их ноги.       Вокруг них почти звенящая тишина, полное опустошение — только слабое, ленивое дыхание и ощущение, что здесь, между ними, сейчас самое правильное место на свете.