dirty

Wannabe — why mona

      Традиции. Они существуют испокон веков: в культуре, религии, профессии, социуме и в семье — семейные традиции особенно трепетные, теплые, любимые. Их выбирают, создают в определенном кругу, они личные и не для всего мира.       В семье — а они считают себя семьей, самой родной, настоящей и крепкой — Шарля, Оскара и Макса тоже есть несколько.       Например, ночь кино по вторникам, рыбалка в средиземном море раз в несколько месяцев, влажная уборка на выходных, если это не гоночная неделя, или же общие долгие объятия в тишине по вечерам.       Но есть одна традиция, которую обожают все трое. Та, что случается только после гонок.       Шарль прозвал её просто и со вкусом.

«Победная езда на голландской морде».

      Побеждает один из омег — в темном номере отеля, спрятавшись ото всех после подиума и празднования в местном элитном клубе, он сразу же приземляет свою прелестную попку на лицо Макса, пока второй старательно подбадривает альфу горловым.       При победе «Голландской морды» происходит почти то же, но с условиями. Чаще извращенный взгляд Макса падает на короткие юбки в клетку, накрывающие его лицо свободным подолом, или обязательно белые чулки до середины бедра, где резинка пережимает упругую кожу. И в таком случае седлает тот, кто из омег финишировал выше.       Никаких заговоров — чистый соревновательный азарт и любовь к удобному лицу Макса. Идеальная мотивация.       Пока Оскар в бежево-кремовой юбке в черную крупную клетку яростно елозит пухлой задницей на щетинистом лице Макса, упираясь ладонями в его крепкий живот, Шарль уже вовсю скачет на толстом венозном члене, не пытаясь заглушить звонкие стоны. — Макс, такой хороший мальчик, такой идеальный во мне, — размашисто подмахнув бедрами, сладко хнычет Шарль и вжимается в пах альфы, принимая в себя его член почти до яиц. Дырочка приятно ноет, хлюпает и требует большего, жадно пульсируя на мощном стволе, словно пытается сожрать. — Ты так заботишься о нашем Оски, ты бы видел его румяное личико.       Монегаск заключает в ладони яблочки щёк Оскара, притягивает к себе и льнет открытым ртом к его губам, даже не целуя. Только обдает раздраженную кожицу горячим, обжигающим дыханием, и делится своими рваными отчаянными стонами.       Шарль отстраняется на жалкую секунду, вскрикивая, когда Макс вскидывает бедра, уперевшись ступнями в смятые простыни, и примыкает к Оскару вновь, врываясь мокрым языком в его рот, сразу глубоко, сразу грубо и жадно. Он вылизывает любимый, изученный до миллиметров ротик, трахает его в ритм прыжкам на члене Макса, и стискивает до синяков и следов ногтей на коже талию. — Мммф… — Оскар захлёбывается стоном, его пухлая попа всё ещё скользит по мокрому от слюны и смазки лицу голландца.       Макс рычит под ними, вибрация языка внутри австралийца заставляет того дрожать всем телом, прижимаясь лбом к плечу Шарля. Большая ладонь альфы отдергивает ткань юбки и шлёпает по круглой ягодице Оскара, оставляя красный отпечаток, и тут же грубо разводит половинки шире, заставляя младшего сесть на его лицо ещё глубже.       Макс лижет, лакает, пьет младшего омегу, чавкая и рыча, словно дикий волк лакомится свежей зайчатиной. Привкус лимонной смазки жжет слизистую, вызывает только больше голодной слюны, что он давится, не успевая проглатывать. Его язык твердый, напряженный, упругий, проникает в пульсирующую нуждой дырочку, ласкает гладкие стенки чуть шершавым языком — Макс едва сдерживается, чтобы не вгрызться в чувствительный анус зубами и присосаться пиявкой, пока полностью не иссушит Оскара.       Хлюпающие хрипы альфы отзываются вибрацией в матке Оскара, и тот жалобно скулит, пытаясь отстраниться от переизбытка грязных ощущений и извращенных желаний залить Макса собственной смазкой так, чтобы тот захлебнулся, утонул в ней; чтобы она затопила всё его лицо, растеклась по сосудам вместе с кровью, качала сердце топливом похоти. Но Макс удерживает его, схватив за бока, и язык начинает работать безжалостно — он полностью распластывается, делаясь широким и плоским, чтобы вылизать всё снаружи, потом снова сворачивается в тугой, твёрдый клин и глубоко трахает дырочку, проникая так далеко, как только может. Чавканье мокрое, непристойное, слюни стекают по подбородку голландца и мажут внутренние стороны бедер Оскара, обрамляющих колючие щеки, смешиваясь с прозрачной смазкой. — Макс… — жалобно скулит младший омега, а его коленки разъезжаются. Он приваливается к влажной груди Шарля, утыкаясь слюнявыми губами в темную горошину соска. — Макси… пожалуйста, я не могу… Ма-акс! — Тише, малыш, — мурлычет Шарль, лениво покачивая бедрами и напрягаясь вокруг члена, стимулируя уплотнение у основания ствола. Монегаск вплетает подрагивающую, потную ладонь в каштановые завитки, целует взмокшую макушку, жадно втягивая феромоны омеги, и прижимает теснее к своей груди влажный рот. — Дай нашему победителю насладиться своей вкусной дырочкой, да? Он у нас такой умничка, такой большой и сильный, он заслужил, — с придыханием и хищной улыбкой лепечет монегаск, когда пухлые губы смыкаются на горошине соска, и подпрыгивает, принимая альфу грубо и мощно. — Ты же заслужил, львенок? Хочешь выпить этого милого мальчика, верно?       Макс по-животному воет, зарывшись лицом в ягодицы Оскара, и подмахивает бедрами, вбивая себя глубоко в монегаска, — тот едва не слетает. Трахать-трахать-трахать. Убить. Ебать до смерти. Задушить узлом в глотке.       Он обожает грязную, похабную пасть Шарля. До сумасшествия. Хочет разорвать её к хуям и зацеловать до мозолей. Каждый раз этот рот доводит до исступления, до горящего в груди безумия. Ласковый вне их гнезда разврата, он уничтожает всю человечность внутри Макса, стоит им сплестись вновь.       Альфа окончательно слетает с катушек. Он рычит, как бешеный зверь, и начинает ебать Шарля с такой животной яростью, что кровать под ними скрипит и стонет, готовая развалиться. Бёдра голландца работают как отбойный молоток — жёстко, беспощадно, вбивая толстый член до самого упора так, что набухший узел с каждым толчком больно бьётся о вход, требуя прорваться внутрь и разорвать монегаска изнутри. Шарль захлёбывается криком, тело его дёргается, будто от электричества, но Макс только сильнее вгоняет себя, словно хочет проткнуть его насквозь и оставить там навсегда.       Одновременно с тем он приникает лицом глубже в пухлую, текущую попку Оскара — он глотает, давится, тонет в обильной лимонной смазке. Мысли Макса сгорают дотла, остается только сумасшедший бред сумбурных мыслей. Оба-блядь-мои-обоих-сожру-Оскар-течёт-в-рот-Шарль-жмёт-на-хуе-залить-их-спермой-смешать-их-соки-узел-в-Шарля-язык-в-Оскара-ебать-обоих-разъебать-не-выпустить-мои-мои-ТЕКУТ-МОИ-ЕБАТЬ.       Узел уже огромный, каменно-твёрдый, пульсирует злобно, готовый вломиться в Шарля и запереть его, качая густой, горячей спермой литрами, пока монегаск не начнёт выть, рыдать и захлёбываться его именем, теряя рассудок. А Оскар поит его прямо в рот, как дойная корова, утоляет жажду, питает на годы вперёд.       Но Максу мало. Всегда мало. Недостаточно. Они нужны ему. Везде. На узле, во рту, в душе. До конца жизни рядом, в его руках, в его голове, в чертовых легких. Только они. Только для них.       Бёдра альфы бьют вверх с такой силой, что Шарль уже не скачет — он просто держится, вцепившись ногтями в плечи ноющего Оскара, и кричит. Каждый толчок забивает воздух из лёгких монегаска: узел, огромный, горячий, наконец загоняется внутрь с мокрым, тугим чавканьем. Шарль выгибается дугой, глаза закатываются, визг исходит изнутри, из самого естества. — Макс! Я сейчас разорвусь…! Ты рвёшь меня!       Но Макс только сильнее вжимается, вгоняя узел ещё глубже, пока тот не разбухает внутри Шарля огромным пульсирующим шаром, запирая их намертво. И вот тогда альфа кончает.       Горячая, густая сперма хлещет мощными, длинными толчками. Макс рычит, не переставая мелко двигаться внутри, выжимая из себя всё.       Оскар, не выдерживая вида размякшего Шарля, который уткнулся ему в шею, всхлипывает и кончает, забрызгивая свой живот и грудь альфы сладким семенем. Шарль, насаженный на узел, трясётся в собственном оргазме: его дырочка судорожно сжимается, выжимая сперму Макса ещё сильнее, а собственный член бьёт струями по животу Оскара и Макса. Он почти рыдает, царапая грудь младшего омеги, повторяя одно и то же: — Макс… Макси… блядь… мой…       Они связаны. Переполнены. И Макс всё ещё не насытился.       Макс легонько ведет ладонью по дрожащей ягодице Оскара, ласково гладит её, и осторожно стягивает разморенное тельце со своего лица на широкую, горячую грудь.       Омеги сразу крепче прижимаются друг к другу, тихо воркуя и вздрагивая, словно два мокрых, уставших котёнка. — Отдыхай, наш маленький… дыши, — Шарль мягко касается губами тонкой кожи под заалевшим ухом. — Ты же хочешь на моё место? Хочешь узел Макса, да? — его голос становится ещё тише, почти мурлыкающим. — Он наполнит тебя так нежно и глубоко… — Ты будешь чувствовать меня внутри ещё очень-очень долго, — массируя поясницу над поясом промокшей потом и соком Оскара юбки, шепотом хрипит Макс.       Оскар жалобно всхлипывает, яростно кивает и сильнее льнет к Шарлю, а тот довольно улыбается, целуя младшего в плечо.       Они тонут в этом пороке. И никто не хочет из него выбираться.       Их жизнь течет сладким густым медом по пальцам, спокойно, размеренно, абсолютно не торопясь, словно хочет подарить им всё оставшееся время. Они наслаждаются каждой секундой, дышат друг другом, пропитываясь смесью феромонов — терпким и тяжелым Макса и лемонграссом омег. Запах уюта, дома и покоя.       Их запах. Их тел, их душ, их любви.       Половина июня уже позади, солнце на лазурном берегу жарит беспощадно, и чайки становятся разговорчивее; до летнего перерыва остается всего несколько гонок, и список летних дел, выведенный витиеватым почерком Шарля, висит под кругляшом магнита на холодильнике.       Ничто не смеет омрачать их действительность, их реальность, в которой Шарль ластится к Оскару по утрам, пока Макс заваривает им чай и кофе; в которой младший омега разминает плечи голландца после часов за симулятором, на что получает утробное благодарное урчание; в которой Макс целует Шарля в висок, обнимая со спины, во время совместной почти готовки (чаще всего старшему омеге просто мешают большие и удивительно ловкие ладони альфы под гаденькие смешки Оскара на фоне); в которой они втроем, не считая кота и кошки. В которой они счастливы.

cold as stone — dipiens

      И что-то меняется. Не резко, постепенно, но необратимо.       Последние недели перед летним перерывом — это всего-то маленький рывок и сладкий отдых с возлюбленными. О котором Оскар уже почти не может думать. Между тяжёлой, болезненной тошнотой, что подкатывает волнами каждое утро и ближе к вечеру, и беспокойным, вялым сном, в котором он то и дело проваливается в тяжёлую полудрёму, у него почти не остаётся сил ни на что, кроме изматывающих тренировок на симуляторе и в зале.       Ему страшно.       Сначала он отмалчивается. Не показывает Максу и Шарлю ни единого намёка. Улыбается, когда Макс целует его в висок по утрам, шутит с Шарлем над кухонным островом, все так же разминает широкие плечи голландца после долгих часов за тренировками. Но внутри всё сжимается.       Каждое утро, едва открыв глаза, Оскар чувствует, как желудок скручивает тугим, ледяным узлом. Слюна становится вязкой, густой, горькой. Он тихо выскальзывает из тёплой постели, пока Макс и Шарль ещё спят, и запирается в ванной. Там, на холодном кафеле, он стоит на коленях перед унитазом и тихо, судорожно блюёт — остатки вчерашнего ужина, потом просто желчь и прозрачную слизь. Тошнота не проходит даже после этого. Она остаётся — тяжёлая, свинцовая, сидит где-то под рёбрами и не даёт нормально вдохнуть.       После он долго сидит на полу, прижавшись спиной к бежевой — выбор плитки Шарль взял на себя — стене. Слёзы текут сами, горячие, позорные, злые. Он вытирает их дрожащей рукой и смотрит в потолок. Что со мной происходит?       Феромоны Макса по-прежнему заземляют. Когда альфа обнимает его со спины и дышит в затылок, Оскару становится чуть легче — тяжёлая грозовая волна в сосновом бору будто придавливает тревогу к земле. Феромоны Шарля успокаивают, дарят мягкий, пряный комфорт, в котором хочется просто раствориться. Но даже они уже не спасают полностью.       Дефект не должен возвращаться. Его выкорчевали. Макс вытащил его из той пропасти, полной боли, мучений и страха, и Шарль был рядом, ловил любящими руками, не позволяя развалиться. Всё должно было быть хорошо.       Тогда почему ему так хуево?       Почему к середине дня голова начинает гудеть, словно в неё залили расплавленный металл? Почему руки иногда дрожат так, что он едва может удержать бутылку с водой? Почему тело кажется чужим — грузным, горящим синим пламенем, непослушным?       Оскар доходит до отчаяния. Организм всё ещё мстит. Он хочет меня убить. Он не может забыть то время без Макса. Я точно скоро умру. Пожалуйста… хватит… я не хочу снова это пережить…       Но тело не внимает его мольбам. Оно продолжает своё тихое, упрямое предательство — день за днём, час за часом.       А Макс и Шарль пока ничего не знают. Они видят только, что Оскар стал чуть тише, чуть бледнее, чуть больше прижимается к ним по вечерам. Они переживают, но младший отмахивается каждый раз. — Просто устал.       А сам уже мысленно прощался с ними. Лежал ночами между двумя тёплыми телами и запоминал: тяжёлую линию скулы Макса, родинку под глазом Шарля, как они дышат во сне. Чтобы потом, в бесконечной темноте, видеть только их.       Приступ случился внезапно, прямо на глазах у Макса — Шарль только что ушёл в магазин за свежими фруктами для пирога по рецепту maman.       Оскар стоит у кухонного острова, пытаясь налить себе воды, и вдруг мир резко начинает шататься. Желудок скручивает так, что омега сгибается пополам, хватаясь за столешницу. Горькая, вязкая слюна хлыщет в рот, и его рвёт прямо на пол — жёлчью, почти ничего больше.       Макс оказывается рядом за секунду. — Оскар!       Он подхватывает младшего, не церемонясь. Трясущееся, похолодевшее тело Оскара легко ложится на сильные руки альфы, и тот почти воет — низко, дико, от страха и беспомощности.       В машине юношу укладывают на задние сидения, рыком запрещают двигаться, и Оскар только поджимает колени к груди. Дышит он судорожно, мелко, пытаясь унять новую волну тошноты.       Макс выскакивает наружу, захлопнув дверцу. Оскар слышит, как он ходит перед капотом быстрыми, нервными шагами, сжимая пятернёй свои светлые волосы, и сумбурно, отрывисто бормочет в трубку.       Через несколько секунд альфа садится за руль, ставит телефон с открытой геопозицией на подставку и незамедлительно заводит мотор. Машина срывается с места с ревом, но Макс сразу сбрасывает скорость — примитивно боится, что любое резкое движение причинит Оскару боль. — Шарль будет ждать нас у Делакруа, — говорит он уже тише, почти нежно, протягивая руку назад и кладя тяжёлую ладонь на бедро Оскара, и тот чувствует, что его пальцы слегка дрожат. Глубокая хвоя горчит в носоглотке — омега невольно хмурится, нагоняемый беспокойством и страхом.       Оскар закрывает глаза и прижимается щекой к прохладной коже сиденья. Внутри него крутится одна и та же мысль, тяжёлая и липкая, как смола. Они узнают, что я умираю.       За окном пролетают улочки Монте-Карло, и Макс то и дело бросает взгляд в зеркало заднего вида на Оскара, до белых костяшек сжимая руль.

Беременность.

      Абсолютно невозможная, совершенно не к месту, как снег посреди июльской жары. Они не планировали, не обсуждали, не договаривались. В конце концов, омеги пили противозачаточные. Оскар физически не мог быть в положении. Делакруа сам же их и выписал, сам их назначил — он должен разбираться, чёрт возьми. Он должен был предупредить, что они могли и не сработать. — Почему же? Контрацепция работала исправно. Она направлена против альфа-сигнатуры. Ваш организм считывает в сперме вашего партнера альфа-белки и элементарно не пропускает сперматозоиды к яйцеклетке.       Все трое молчат. Тишина в кабинете стоит такая густая, что её хочется разрезать ножом. Шарль сидит около Оскара, судорожно грызёт собственные ногти до крови и смотрит в одну точку, совершенно не понимая услышанное — лицо бледное, глаза огромные, как у загнанного зверька. Макс, стоящий за спинами омег, медленно, почти благоговейно проводит пальцами по взмокшей шее австралийца, накрывая того тяжёлым, оберегающим куполом собственных феромонов — густых, грозовых, с горьковатой хвоей.       Защитить.       А Оскара пробирает такой холодный, липкий ужас, что кровь буквально стынет в жилах, и к горлу снова подкатывает тошнота — едкая, жгучая, будто организм пытается вывернуть себя же наизнанку. — Значит препараты дали сбой, — слепая, отчаянная надежда срывается с его губ дрожащим шёпотом, словно он надеется так обмануть собственный мозг, сердце и душу. Голос звучит жалко, по-детски.       Иначе быть не может. Так не бывает. — Исключено, — Делакруа постно пожимает плечами, будто говорит о погоде.       Он переводит долгий, многозначительный взгляд на Шарля, чьё лицо сейчас кажется высеченным из камня — ни кровинки, только напряжённые желваки.       В старческих глазах констатация. — Шарль, я дам вам направления. Нужно пройти обследование, чтобы я мог дать чёткий ответ, как вы смогли оплодотворить Оскара.       Против природы. Против Бога. Это невозможно. Так не бывает. — О чём вы говорите? — восклицает Шарль, содрогаясь всем телом, голос срывается на высокой, почти истеричной ноте. — Даже школьники знают, что омеги… что их сперма тупо не работает, чёрт возьми! Она пустая!       Ему страшно. По-настоящему страшно — страх стоит в глазах, дрожит в пальцах, которые он так и не может оторвать от собственных искусанных губ. — Именно потому вам и нужно сдать анализы.       Оскар только закрывает лицо дрожащими ладонями и тихо, беззвучно плачет — слёзы текут между пальцев, горячие и безнадёжные.       Он отказывается говорить. Молчит, игнорирует вопросы, обходит стороной любые попытки прикоснуться. Оскар ушёл так глубоко в себя, что даже прохожие на улице невольно отводят взгляд — будто перед ними пустая, хрупкая оболочка, в которой уже почти никого не осталось. Ему отчаянно хочется разобраться в себе: вытащить на свет все эти клубки эмоций, разложить по полочкам, понять, чего он на самом деле хочет. Но внутри — только всепоглощающий, липкий ужас, чёрное отчаяние и сомнение, которое жрёт его изнутри. И ещё одно гнилое, тяжёлое осознание, от которого хочется вывернуться наизнанку: в нём развивается жизнь.       Подаренная Шарлем.       В начале их отношений Оскар давно и спокойно смирился с мыслью, что детей у них никогда не будет. Никто из них не сможет понести друг от друга, у них не будет совместных щенков. Общих. Родных. Зачатых в их запретной любви. Он принял это как данность, как цену за то счастье, которое у них уже есть. А теперь… теперь в нём, в омеге, растёт плод другого омеги. Плод Шарля. Это казалось одновременно благодатью и чудовищным нарушением всех законов природы.       Состояние Шарля не лучше. Он бродит по квартире как призрак — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, похудевший так, что одежда не только Макса висит на нём мешком. Почти мёртвый. Он может часами сидеть у окна, глядя в одну точку, и вздрагивать, когда кто-то заходит в комнату. Он часто плачет, беззвучно, отстраненно, не в силах принять помощь своих возлюбленных. Я не достоин вашего утешения.       И только Макс остается их якорем. Большой, тёплый, упрямый. Он собирает их по кусочкам каждый день: заставляет есть хотя бы по чуть-чуть, обнимает, когда кто-то начинает дрожать, рычит, если кто-то пытается окончательно замкнуться.       Особенно тяжело было в гоночную неделю — когда нужно было улыбаться камерам, держать лицо и делать вид, что всё в порядке. Макс держал их обоих буквально на себе, не позволяя развалиться с концами.       Исключительно на трассе они смогли забыться. Немного отпустить себя.       Десять дней до результатов дополнительных анализов проходят как в аду — тягучие, душные, наполненные молчанием и невысказанным страхом.       И только когда они снова оказываются в кабинете Делакруа, втроём, в этой стерильной тишине, становится чуть легче. — У вас латентная аномалия. Сбой регуляции гормонов и ферментов. Ваш праймерин имеет незначительную долю альфа-формы. Это не меняет вторичный пол — вы остаётесь омегой с типичной репродуктивной функцией. Но в сочетании с определёнными условиями… это становится фактором.       Делакруа замолкает, позволяя словам уложиться на плечи альфы и омег. Трое мужчин сидят перед ним плечом к плечу — Макс посередине, как живой щит, Оскар справа, Шарль слева. Руки Оскара судорожно сжаты на коленях, Шарль вцепился пальцами в край стула так, что костяшки побелели. — То, что происходило с вами до появления альфы, — это один и тот же синдром, — продолжает он ровнее, почти сухо, но с легкой заинтересованностью в редком медицинском явлении, — дефектного феромонного отклика. Как вы помните, организм запускает реакцию, но не способен её корректно завершить.       Он сцепляет пальцы, рассматривая омег глубоким, задумчивым взглядом, будто разбирает их головоломкой в своем закаленном годами сознании. — Тогда оба ваших организма работали в долг. На резервах.       Доктор переводит взгляд на Оскара, легко прищурившись. Тот сидит сгорбившись, втянув голову в плечи, словно пытается стать меньше. — В вашем случае была классическая картина. Быстрое истощение. Головные боли, мышечные спазмы, скачки температуры, потеря аппетита, дестабилизация сна, тревожность. Организм пытался закрыть незавершённый цикл, но не имел для этого ни сигнала, ни ресурса.       Затем — на Шарля. Монегаск прижимается виском к плечу Макса, его пальцы дрожат. — У вас — тот же процесс. Те же симптомы. Та же нагрузка. Но с одной разницей.       Он чуть наклоняет голову, и блик солнца оседает на кругляшах очков, отражаясь в стекле. — Оказывается, у вас есть дополнительный, специфический резерв. Ваш праймерин-α.       Делакруа откидывается в кресле, снимает очки и медленно протирает их краем халата, давая им несколько секунд тишины, и надевает обратно. — В слабой концентрации он не способен заменить альфа-сигнал. Но он создаёт фоновую стимуляцию. Минимальную. Недостаточную, чтобы завершить цикл… но достаточную, чтобы сгладить провал.       Шарля слегка ведет — он примыкает теснее к Максу и тянет дрожащую ладонь к потной Оскара. Ему необходимо чувствовать родное лимонное тепло. Австралиец его дает, аккуратно сжав руку монегаска пальцами, нежно поглаживая загорелую кожу подушечками. — Вы были в том же состоянии, что и Оскар. Но ваш организм дольше держался на плаву, частично подпитывая себя сам.       Мужчина переводит взгляд между ними, игнорируя Макса. — Именно поэтому разница в вашем состоянии выглядела как определенная тяжесть синдрома, хотя механизм был идентичен. Один организм быстрее исчерпывал ресурсы. Второй — дольше сопротивлялся, но за счёт внутреннего, нестабильного источника. Это многое объясняет.       Делакруа откидывается на спинку кресла, чуть опускает очки к кончику носа и устало потирает переносицу. Затем снова поднимает их, цепляя за горбинку, подаётся вперёд и смотрит на троих мужчин перед собой, поставив локти на стол и сложив руки в замок. — Теперь к беременности, — произносит он уже другим, более тяжёлым, мрачно-научным тоном, будто сам до конца не верит в то, что говорит.       Оскар мгновенно напрягается, его дыхание становится мелким и частым. Макс вытягивается струной, чуть выпадая вперед, челюсть сжата так сильно, что выступают желваки. — В обычных условиях ваша аномалия остаётся латентной. Праймерин-α не достигает концентрации, необходимой для активации ферментативного каскада. Альфа-репликативный фактор не запускается. Атипичные гаметы не формируются.       Он делает паузу, щурясь на Макса, словно оценивая. Не внешность, нет, — силу его феромонов, альфа-натуры, которая смогла пробудить редкую аномалию. — Появление Макса стабилизировало гормональный фон. Цикл Оскара прошёл полностью. В этот момент праймерин-α Шарля усилился, достиг порога и запустил образование жизнеспособных гамет.       Шарль издаёт тихий, сдавленный звук — полу-всхлип, полу-стон. Его глаза наполняются слезами, которые он отчаянно пытается сдержать, но одна соленая капелька всё равно срывается и катится по щеке. Оскар, повернув голову, смотрит на него с выражением абсолютной растерянности и нежности одновременно, его собственные губы дрожат. — Это было кратковременно, — продолжает Делакруа, глядя прямо на Оскара. — В тот момент ваш организм, Оскар, был полностью открыт. Цикл активирован. Альфа-компонент Макса был успешно заблокирован противозачаточными… но омежий — нет. Для фармакологии Шарль не является репродуктивной угрозой. Поэтому защита против него не сработала.       Он спокойно разводит руками, с неким сочувствующим интересом прослеживая накатывающую истерику омег и беспомощность Макса, который не знает, куда деться и как помочь своим мальчикам, сейчас таким нежным, хрупким, почти разбитым. — Совпали три фактора, — заключает доктор. — Аномалия Шарля, полностью открытый цикл Оскара и альфа-стабилизация Макса. Без любого из них беременности бы не было.       Он выдерживает паузу и уже почти безэмоционально продолжает, переведя уставший взгляд в результаты анализов Шарля, бегло прослеживая словно заученные строчки. А Макс видит в этом жесте побег, временное сокрытие важного. — Этой беременности и не должно быть. Случаи бывали, да, ничтожно редко, но бывали. По всему миру, во все времена. И — по имеющимся данным — ни одна беременность не прошла спокойно. Если омегам и удавалось рожать, щенки были или мертвыми, или с тяжелыми патологиями.       Оскар медленно выпускает ладонь Шарля из своей. Пальцы разжимаются неохотно, почти с сожалением. Каждый мускул на его лице расслабляется — брови разглаживаются, губы перестают дрожать, — но внутри всё сводит тугим, болезненным узлом. В груди разливается странная, иррациональная, почти животная нежность к этому безвинному существу, которое сейчас меньше зернышка, которое не может за себя постоять и которому нужна защита больше, чем кому-либо на свете. — Значит… шансы в любом случае есть? — спрашивает он дрожащим, слабым голосом, но в интонации такая твёрдая, отчаянная уверенность, какой не бывает даже у Макса на стартовой решётке в режиме берсерка. — Ребёнок сможет выжить?       Шарль и Макс одновременно оборачиваются к нему.       Монегаск смотрит так, будто Оскар только что ударил его ножом в сердце. Лицо Шарля белое, глаза огромные, полные чистого ужаса. Он открывает рот, но не может выговорить ни слова — только беззвучно шевелит губами.       Макс застывает. Его рука, лежавшая на колене Оскара, тяжелеет, пальцы судорожно сжимаются. В глазах альфы — паника, ярость и беспомощность одновременно. Он смотрит на младшего так, словно тот внезапно сошёл с ума. — Оскар… — хрипло начинает Макс, но голос срывается.       Делакруа смотрит на них троих поверх очков долгим, усталым взглядом. — В целом — да. Если щенок не родится овощем, то шансы на жизнь есть. Иммунитет, скорее всего, будет сильно ослаблен, возможны хронические проблемы. Зачастую, такие проблемы существенно не мешают жить. Но дело не только в плоде, поймите.       Он смотрит прямо на Оскара, и в глазах его читается боль. Не за себя. За омегу. — Эта беременность может убить вас. Организм омеги физиологически не приспособлен вынашивать щенков от другого омеги. Это идёт вразрез с его биологической программой. Уже сейчас у вас, Оскар, начинается иммунное отторжение. Именно поэтому такая сильная тошнота, слабость и истощение. Дальше будет хуже: неукротимая рвота, резкая потеря веса, мышечная атрофия, хроническое воспаление, риск отслойки плаценты и массивных кровотечений.       Взгляд его ужесточается, обжигает и колется. — На поздних сроках — высокая вероятность преэклампсии, судорог, отёка мозга, разрыва матки. Эта беременность нанесет урон. Если не щенку, то вам.       Шарль издаёт сдавленный звук и закрывает рот ладонью. Макс выглядит так, будто его сейчас стошнит. — Как скоро можно прервать беременность? — выдыхает Шарль, смотря сквозь Делакруа. В грудной клетке всё стягивается, иссыхает — тупая, ноющая боль воет под рёбрами.       Доктор едва успевает открыть рот, как скрежет ножек стула по вымощенному плиткой полу его перебивает. — Нет, — строго выпаливает Оскар, даже не смотря на своих парней. Он обходит их, направляясь к двери, и внутри всё клокочет от страха, первобытного, обезоруживающего, выбивающего кислород из горящих, полных густого смога легких. — Оскар! — зло рычит Макс, подрываясь за младшим, но тот даже не вздрагивает от грубого тона. — Я сказал «нет».

Killing — Ally Nicholas

      Его не оказывается ни у машины, ни в несущей физическую тяжесть смерти и погребенный холод квартире, ни у кого из пилотов. Оскар исчезает в гнетущем молчании, по-детски сбегает из дома и, в глупой попытке скрыть за собой следы, выключает телефон. Ни намека, ни подсказки, ни крошечного послания, что с ним всё в порядке, что он жив, что он не захлебнулся желчью в очередном приступе рвоты.       Шарль безжизненно бродит по комнатам, глухо, протяжно воет, словно ледяной ветер в кронах старых деревьев, спрятанных за облаками, и плачет. Плачет горько, отчаянно, со всей грызущей его агонией. Его душа — склеп, пыльный, покрытый паутиной, абсолютно заброшенный. И только Макс, прячущий в своих огромных руках дрожащее в рыданиях тело, пробивается лучами теплого солнца в тот мрак, застилающий глаза. Всего его целиком. — Я виноват, — скулит в крепкое плечо Шарль, вскочивший в кошмаре ближе к рассвету, едва успев провалиться в полудрему; Макс вжимает омегу в себя, лениво прочесывая узловатыми пальцами влажные, сальные волосы, и тяжело дышит в макушку. Мерно вздымающаяся грудь, словно метроном, обманчиво успокаивает, и монегаск безмолвно роняет слёзы, сдерживая лающий кашель. — Мы… ты потерял его из-за меня… Макс, я убиваю его. Всех нас… — Глупый омега, — выдыхает голландец с легкой полу-улыбкой, вымученной, уставшей, но необходимой, и оставляет касание губ на покрытом испариной лбу.       Макс рыщет по всему княжеству. Каждый закоулок, каждый тёмный переулок, каждая крыша и каждый подвал — ничто не остаётся без его внимания. Он обходит Монако вдоль и поперёк, как одержимый. За два дня он побывал везде: в маленьких кафе у порта, где они когда-то пили кофе втроём, на смотровых площадках, в тихих парках, даже в тех клубах, куда они никогда не ходили.       Никто не видел. Никто не слышал. Оскар словно растворился в воздухе.       К концу вторых суток Макс стоит на краю скалы над морем, сжимая телефон в руке так сильно, что корпус трещит. Он понимает — младшего в княжестве нет. Совсем. — Блядь… — выдыхает он и резко разворачивается.       Шарль остаётся в квартире. Он уже не плачет — просто сидит на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрит в одну точку. Глаза пустые, лицо серое. Когда Макс заходит, чтобы взять ключи от машины, Шарль даже не поднимает головы. — Я в Ниццу, — коротко бросает Макс. — Если он позвонит… — Он не позвонит, — тихо, безжизненно отвечает Шарль.       Макс замирает у двери. На секунду ему хочется остаться, обнять Шарля, сказать что-то успокаивающее, но внутри всё кипит. Он не может сидеть. Не может ждать.       Дорога в Ниццу занимает чуть меньше получаса. Макс гонит так, будто бежит от смерти. Руки на руле дрожат, в голове — только дикое, животное безумие, маниакальное желание отыскать его, схватить, забрать домой и запереть на все замки, чтобы больше никогда не смог убежать. Чтобы был в безопасности. Чтобы был рядом.       Он объезжает Ниццу так же яростно, как до этого Монако: старый город, набережные, маленькие улочки, отели, даже пляжи. Уже глубокая ночь, когда он, едва надавливая на педаль газа, сквозь открытое окно чувствует родной лимон, пробирающий легкие, с примесью моря. Запах далекий, смешанный, но его.       Макс тормозит резко, вылетает из автомобиля, даже не захлопнув дверцу — та остаётся нараспашку, мигая аварийкой. Ноги тяжёлые, будто налитые свинцом, но он всё равно бежит по променаду к тонкому, едва различимому силуэту вдалеке. Сердце колотится где-то в горле, дыхание рвётся.       Там Оскар. Там его омега. Его часть души. Его ответственность.       Младший стоит, кутаясь в слишком большую худи, и смотрит на блики луны, танцующие на волнующейся воде. Он не колышется. Даже когда слышит тяжёлые, неровные шаги Макса и чувствует знакомый запах — тлеющую древесину с примесью едкой смолы и страха. Оскар не уходит. Не пытается спрятаться. Просто стоит и ждёт.       Макс замирает сбоку от него в ничтожном метре, и сердце бьётся так сильно, что отдаёт в ушах. Ярость, облегчение, страх и любовь — всё обрушивается на него одновременно. — Оскар… — хрипло выдыхает он, и голос срывается. — Ты… ты… — Надеюсь, ты не думаешь, что я скитался по улицам, — так легко и с естественной усмешкой выдает он, на что Макс вздрагивает от яростной обиды. — Я жил в отеле, не переживай.       И тогда он оглядывается на альфу.       В глазах младшего — усталость, страх и та самая упрямая, тихая решимость, которая разрывает Максу сердце на части. — Оскар… пожалуйста, поехали домой, — всё так же едва различимо хрипит он, а самому хочется кричать, хочется трясти омегу за плечи, хочется прижать к себе так сильно, чтобы тот никогда больше не смог исчезнуть.       Младший качает головой. Отстраненно, незатейливо, воздушно. И в этом простом движении столько немой, непоколебимой силы, что Макс физически отшатывается. — Я не вернусь. Я не вернусь в место, где не рады моему щенку. Я не откажусь от него. Лучше я умру, пытаясь, чем сдамся.       Макс замирает. Его плечи вздрагивают.       В воздухе повисает тяжёлая, болезненная тишина, которую нарушает только шум волн и прерывистое дыхание двух сломленных мужчин. — Мы обсудим… все вместе, — голос Макса низкий, надломленный, влажный от набегающих слёз. — Мы обо всём поговорим, только поехали домой…       Оскар глухо хмыкает в ночной бриз и вновь устремляет взгляд к тёмной, блестящей воде, ласкающей песчаный берег. — Нечего обсуждать, Макс. Вы не готовы к трудностям… — Мы, блядь, не готовы потерять тебя, Оскар! — взрывается Макс, голос переходит на крик — глаза дикие, мокрые, полные отчаяния. — Как нам спокойно жить, зная, что мы позволили тебе умереть?! Как, скажи мне?! — Это вы меня хороните раньше времени, — твёрдым шепотом отвечает он. — Пока я умирать не собираюсь. И не собираюсь так просто отказываться от нашего щенка. — Оскар… — Макс выдыхает его имя, как мольбу, почти стон. — Мне тоже страшно, Макс. Но я не хочу. Я не хочу быть слабым. Я хочу хотя бы попытаться. Для него… и для себя.       Он замолкает, глядя Максу прямо в глаза. Ветер треплет его волосы, а на ресницах блестят невыплаканные слёзы. — А если не получится? Если ты не справишься? — скулёж, а не голос. Макс делает шаг вперёд — робкий, неловкий, потом ещё один. Лимонный запах Оскара щекочет горло, обволакивает, дарит обманчивое, хрупкое успокоение.       Макс всхлипывает, чуть нагибается и осторожно прижимается лбом к его лбу. Горячая кожа к горячей коже. Он шумно, судорожно вдыхает родной запах, словно пытается вобрать Оскара в себя целиком.       Оскар закрывает глаза и тихо, почти нежно бодает Макса, трется о его лоб, жадно дыша им и Шарлем, чей привкус прилип к чужой коже. — А если получится и я справлюсь? — говорит он с каким-то глупым, тихим, но настоящим задором.       Макс смеётся — коротко, надломленно, сквозь слёзы. Смеётся и одновременно шмыгает носом, крепко зажмуривается, чувствуя, как горячие дорожки текут по щекам. — Я сам убью тебя, если ты умрёшь, — выдыхает он хрипло, почти смеясь и почти рыдая одновременно. Руки его — большие и теплые — поднимаются и обхватывают лицо Оскара.       Тот улыбается — слабо, но искренне. Он накрывает ладони Макса своими и тихо шепчет, не отрывая лоб от его лба: — Главное — будьте со мной до конца. С вами я точно со всем справлюсь.       Макс молчит несколько долгих секунд. Только шумит море, только ветер гуляет в их волосах. Потом он тяжело выдыхает, притягивает Оскара к себе и обнимает так крепко, что у младшего почти кости трещат. Лицо альфы зарывается в каштановые пряди, завившиеся на влажном бризе. — Я боюсь, — признаётся он шёпотом. — Так боюсь, что даже дышать больно. Но… я буду рядом. Обещаю. Мы будем рядом.       Оскар крепче прижимается к широкой груди альфы, чувствуя, как тот дрожит. — Тогда поехали домой. Шарль уже заждался.       Монегаск отказывается отпускать Оскара, когда тот оказывается в квартире. Цепляется за младшего всеми конечностями, пока его держат под бедрами навесу, и хнычет в стык плеча и шеи, где кислинка лимона пахнет особенно сильно. Одно только присутствие младшего отгоняет все муки, что накрыли ещё при Делакруа, растворяет массивные двери в склеп и пропускает свежий воздух.       Макс всё так же согревает их теплыми солнечными лучами, оберегает своим светом их тьму. Он держится рядом, наблюдает вблизи, готовый в любой момент подхватить Шарля из ослабевших рук Оскара или наоборот дать опору австралийцу, если тот пошатнется.       Он не просто лекарство. Макс неотъемлемая часть, без которой омеги сгинули бы в небытие. Он не спасение. Макс и есть они. Две упрямые силы в одной скалистой непоколебимости, два страстных пламена в одном лесном пожаре, необъятном, могучем и смертоносном.       Той ночью они не замолкают, но говорят тихо, словно боятся нарушить покой тусклых звёзд в небе. Шарль жмется к омеге, придавливая всем весом к спинке дивана, и мостит голову на чужом плече, боясь выпустить младшего из рук, из поля зрения, из собственной жизни. Макс же сидит напротив, закинув щиколотку одной ноги на колено другой, и внимает каждое слово Оскара, прислонив пальцы к плотно сжатым губам. Челюсти напряжены, глаз дергается надоедливым тиком, но он молчит, выслушивая.       Макс понимает — у них с Шарлем нет выбора. Нет даже компромисса. Они или смиряются с действительностью, в которой Оскар вынашивает их с Шарлем щенка, подвергая жизнь опасности, и идут с ним весь этот путь до конца, невзирая на итог, или теряют его. Прямо сейчас. Навсегда. Даже не дождавшись конца первого триместра.       И все трое знают, что это не блеф. Они знают, что Оскар действительно уйдет.

My Moon My Man — Feist

      McLaren отпускают его без боя. Спокойно составляют контракт, по которому Оскар должен вернуться в команду по истечении трёх лет, ставят увесистую печать и жмут руки. Уволить омегу, состоящего в отношениях с двумя другими гонщиками, один из которых тоже омега, — всё равно что публично объявить спонсорам: «Вы долбоёбы, рты мы ваши ебали». Фанатам же они лично передадут мешок гнилых помидоров и выстроятся у стены в костюмах клоунов. А если бы общественность прознала о беременности, штаб-квартиру сожгли бы дотла вместе со всем Уокингом и его жителями.       Но Оскар решил оставить эту новость в секрете. Для всех он просто берёт перерыв «по состоянию здоровья». Официальная версия — сильное истощение и необходимость долгой реабилитации после напряжённого сезона. Никто не задаёт лишних вопросов. Никто не лезет.       Дома же всё иначе.       Макс опекает с маниакальным усердием, скупает всевозможные витамины для беременных и ортопедические подушки и мониторит каждую минуту сна Оскара. Раз в неделю он лично отвозит его к Делакруа, стоит за его спиной, как сторожевой пёс, и засыпает врача вопросами. Тот за призмой серьёзности и профессионализма иногда позволяет себе лёгкую улыбку — ему почти умилительно видеть такого огромного, грозного альфу, который готов разорвать мир за своего омегу. Но по-человечески он уже устал от настырности Макса и иногда просто отмахивается от него рукой.       Шарль же ведет себя несколько отстраненно. Он старательно избегает даже случайного касания к животу младшего, где за плотной кожей развивается их щенок. Монегаск и раньше ловил себя на мысли, что, если кто-то из них с Оскаром понесет от Макса, никакого разграничения на «мой щенок» и «не мой щенок» не будет, чисто физически не сможет возникнуть. Это их жизнь, их любовь, их потомство. Общее. Всех троих.       Но сейчас душу царапает ужасающий трепет, что в Оскаре растет именно его щенок. Его плоть, его кровь, его. Не сперма Макса оплодотворила яйцеклетку, а конкретно его. Казалось бы, пустой, бесполезный, холостой выплеск мертвого семени. Что-то тяжёлое и вместе с тем легкое бороздит сердце от осознания, что он станет отцом, а не матерью — это опасно, это против природы, чертова радиация и аномалия в чужом организме.       И именно потому он боится даже за слоем кожных тканей почувствовать то безобидное тепло, несущее за собой смерть. Амбивалентная любовь и отторжение вьется между ним и щенком, и пока Шарлю тяжело понять, что он испытывает больше.       Но от омеги он отлипнуть не может — вечно рядом, вечно вокруг него, вечно бережет его в своих руках. Шарль умывает младшего после очередного приступа рвоты, нежно огибая мокрыми пальцами слезящиеся глаза и поглаживая нездоровый румянец на щеках. Он учится варить супы и тушить овощи, следуя инструкциям maman по телефону, и ездит на ферму недалеко от Сан-Ремо за свежим молоком, потому что вычитал на каком-то форуме о его пользе для беременных.       Оскар, несмотря на собственную независимость и рьяное желание быть самостоятельным, позволяет своим парням ухаживать за ним. Если так они будут спокойны, то он потерпит и притворится беспомощным и слабым, пусть все его естество противится такой опеке.       Животик неспешно растет — некогда рельефный торс с выразительными кубиками расслабляется и бледная с родинками кожа разглаживается. Токсикоз беспокоит совсем редко — иногда легкой волной по утрам; сон становится долгим и крепким, спокойным, и усталость впредь не ощущается свинцовой.       Оскар довольно часто, пусть и бессознательно, гладит низ едва выпирающего живота, задерживая пальцы под пупком, и иногда ловит себя за тем, что просматривает сайты с детской одеждой, а не привычно изучает телеметрию. И это кажется правильным, уютным и безопасным. Смущающим. Особенно, когда Макс застает его за этим занятием и, целуя за заалевшим ушком, обязательно присоединяется. В корзине уже отложены ползунки с маленькими львятами разных расцветок.       Шарль не признается, что со своего аккаунта присматривает такие же, но с жеребцами.       Со временем монегаск всё чаще задерживает взгляд на животе Оскара, а по ночам, когда все, кроме него и жующего на кухне корм Джимми, спят, украдкой гладит мягкую, жаркую кожу, прислушиваясь к собственным эмоциям. Приятно. Что-то томящееся, тёплое и немного пугающее разливается по груди, оседает лепестками цветущей сакуры на теле, таким же нежным, воздушным, завораживающим. Монегаску нравится это чувство. Зарываясь носом в стык плеча и шеи Оскара, он упивается им, отпуская мысли о том, насколько всё это опасно.       А потом Оскар начинает строить гнездо.       Не в основной спальне. Он выбирает маленькую гостевую комнату в дальнем конце коридора — ту самую, где раньше почти никто не бывал. Сначала это выглядит невинно: он приносит туда пару подушек, затем любимую толстовку Макса и наконец большой плед Шарля. С каждым днём вещей становится всё больше. Оскар таскает туда мягкие одеяла, свитера, даже пару старых командных поло всех троих.       Шарль замечает это не сразу. А когда видит впервые, то застаёт Оскара стоящим на коленях посреди большой кровати. Младший сосредоточенно перекладывает вещи: сворачивает свитера в плотные валики, укладывает их по краям, создавая высокие мягкие бортики, разглаживает одеяла и то и дело гладит рукой низ своего уже заметно округлившегося живота, несмотря на ранний срок — всего четыре месяца.       Шарль замирает в дверях. Сердце сжимается так сладко и болезненно, что на секунду перехватывает дыхание.       Оскар поднимает взгляд — виноватый, немного смущённый, но в глазах уже теплится тот самый инстинктивный, тихий огонёк. — Я… просто… — начинает он, пожимая плечами. — Здесь тише. И свет мягче. Захотелось сделать поуютнее.       Шарль не отвечает словами. Он просто заходит в комнату и опускается на колени рядом, без единого слова начиная помогать. Поправляет слишком низкий валик, добавляет свой любимый кашемировый кардиган, приносит из гардеробной ещё несколько вещей, пропитанных их общим запахом. Их руки иногда встречаются над мягкой тканью — иногда Шарль задерживает ладонь чуть дольше, касаясь пальцев Оскара. Иногда Оскар улыбается — тихо, смущённо, но по-настоящему счастливо.       Они строят гнездо вместе. Молча. Нежно. Делят между собой уютное молчание, в которой скопилось всё то, что не было высказано. Что принадлежит им двоим, нечто крошечное, томящееся, и такое объемное за пределами всего мира, словно вставшего им наперекор.       Когда всё готово — высокое, уютное, пахнущее домом, безопасностью и ими троими, — Шарль садится позади Оскара, обнимает его за плечи и прижимается носом к его шее. Его мальчик, его омега, его Оски. Драгоценность в лице хмурого серьезного юноши, в котором внутренней силы больше, чем в них с Максом вместе взятых.       Мать его щенка.       Эта мысль до сих пор иногда обжигает, заставляет сердце пропускать удары. Шарль сходит с ума от осознания, что его возлюбленный носит именно его ребёнка. Не Макса. Его. Всё же со временем это осознание перестает пугать. Оно воодушевляет, обкладывает ноющее сердце чем-то пушистым, мягким и сладким, заставляя забыть обо всём другом. И теперь, нежно приложив ладони к теплой, упругой коже выпирающего животика, забравшись под ткань домашней футболки, украденной у Макса, Шарль чувствует себя как никогда счастливым. Если бы голландец был рядом, он с уверенностью заявил, что ничего правильнее не существует — он цельный, наконец на своем месте в бесконечной Вселенной. Потому что они втроем вместе.       Оскар прикрывает глаза и откидывается назад, в его объятия. — Я люблю тебя, — улыбается он, наслаждаясь разноцветными кругами, переливающимися на черном полотне перед глазами. — Очень сильно.       Шарль жмурится и крепче прижимается к нему, носом проводя по чувствительной коже за ухом. Его ладони медленно, почти благоговейно гладят округлый животик, чувствуя под пальцами лёгкую, живую теплоту. — Moi aussi, mon cœur, — мурлычет монегаск и целует младшего омегу в линию челюсти, чувствуя на подушечках пальцев легкое покалывание — словно физически чувствует шустрое сердцебиение своего щенка.       Они долго лежат в ворохе одежды, прячась в любимой смеси ароматов, лениво целуясь до сладостной боли в губах, и вместе — пальцы на пальцах — ощупывают выпирающий животик. Сердца трепещут от радости, томящейся любви где-то между желудочками, и легкие сводит от леденящего душу предвкушения.       Им страшно, всем четверым, но… Они знают, что справятся.       Макс находит их поздним вечером по возвращении домой. Омеги, сонные, разморенные неторопливыми ласками и, судя по стойкому насыщенному запаху лемонграсса, наслаждающиеся недавними оргазмами, не сразу замечают альфу, стоящего в дверях комнаты с нежной, несдержанной улыбкой. Тот, желая оказаться в любимых руках и скрыться за барьерами гнезда, делает шаг и, вместо привычной радости и тянущихся в его объятия возлюбленных, получает шипение. Предостерегающее, опасное, словно кошка встала на дыбы, защищая свое потомство от посторонних, — Шарль, резко оживившийся, вжимает Оскара в свою грудь, крепко обхватив его тельце, и шипит, обнажив заострившиеся клыки. На Макса. На их альфу. Будто на врага, способного навредить.       Голландец, опешив, пятится и покидает гостевую спальню, прикрыв за собой дверь. Обида жжется в солнечном сплетении. Но он её проглатывает.       Проходит едва ли пятнадцать минут, когда омеги, стыдливо заглядывая в гостиную, топчутся на месте и боятся даже подступиться.       Макс сидит на диване, уставившись в экран, где беззвучно мелькают кадры какого-то бестолкового шоу. Баночка Red Bull так и осталась не открытой — он просто сжимает её в кулаке, словно пытаясь выдавить из металла хоть какое-то успокоение.       Шарль входит первым. Он держит Оскара за руку, почти пряча младшего за своей спиной, но при этом сам выглядит виноватым, как нашкодивший котёнок. Его глаза красные, волосы растрёпаны, на шее свежий засос от недавних поцелуев, а на лицо выражение истинного стыда и горечи. — Макси… — шепотом тянет Шарль, в шаге замерев перед альфой, Оскар, поддерживая животик свободной ладонью, весь заалевший, смотрит в пол. — Прости, пожалуйста… я… Я не хотел, mon amour… — Всё в порядке, — Макс медленно поднимает взгляд, в котором читается усталость, лёгкая обида и огромная, бездонная нежность. Он отставляет банку на журнальный столик из стекла и тяжело выдыхает. — Просто… не переживайте, всё хорошо. — Ничего не хорошо, — альфа видит, как нижняя губа монегаска начинает дрожать, и ему безумно хочется притянуть его к себе и крепко обнять. — Прости… это как будто инстинкты… ты так резко появился, и все моё естество захотело… защитить их.       Он замолкает, беспомощно смотря на альфу, а Оскар выглядывает из-за его плеча, виновато кусает губу и неуверенно топчется босыми ногами. Макс уже хочет сделать замечание, почему младший не надел хотя бы носки, но язык будто прирастает к небу — все же неприятная обида ноет в самой глотке. — Я знаю, — говорит он низко, хрипло. — Знаю, что вы сейчас… другие. Что гнездо — это ваше. Что ты защищаешь его. Их обоих.       Он смотрит на Оскара, потом на Шарля, и уголки его губ слегка дёргаются в попытке улыбнуться. — Просто… стало немного больно. На секунду показалось, что я для вас теперь… чужой.       Оскар тут же вырывается из руки Шарля и идёт к Максу. Он взбирается к нему на колени, обхватывает за шею и прижимается лицом к стыку плеча и шеи, словно пытается влезть под кожу. Его животик едва касается торса альфы через футболки, и эфирное тепло все равно расползается по венам, которым голландец упивается, прикрыв глаза. — Ты не чужой, — бормочет младший, горячо выдыхая в бледную кожу. — Ты никогда не будешь чужим. Просто… Шарль сейчас очень чувствительный. А я… я тоже. Гнездо — это наше место…       Шарль же теребит ладонями низ своей футболки, пока непрошенные слёзы жгут чувствительную слизистую глаз. — Я не хотел на тебя шипеть, — шепчет он. — Ты наш альфа. Наш. Мне очень стыдно, Макси…       Макс долго смотрит на них обоих. Потом протягивает руку и приманивает Шарля к себе. Тот падает на диван рядом, сразу зарываясь лицом в шею альфы. — Я понимаю, — тихо говорит Макс, обнимая их обоих сразу. Его голос дрожит. — Я не обижаюсь. Правда. Просто… дайте мне знать, когда можно заходить. Я не хочу вас пугать. Не хочу быть тем, от кого вы защищаетесь.       Шарль всхлипывает, целует в выразительную венку, и примыкает ближе к жаркому боку Макса, укладывая одну ладонь на поясницу Оскара.       Так лучше. Так правильно и совсем по-домашнему, когда они все вместе.       А затем он чувствует легкое шевеление.       Оскар пока ещё ловко соскальзывает на пол и выдыхает, устраиваясь между ногами Макса, и трется горячей щекой о его колено, довольно мурлыча самому себе. — Малыш, ты чего…? — начинает Макс, но Оскар уже наклоняется вперёд и легонько кусает его за внутреннюю сторону бедра, заставляя альфу судорожно втянуть воздух. — Я голодный, — просто говорит Оскар, поднимая на него жалобный взгляд. — И хочу сделать тебе приятно. — Тебе не нужно… — Макс, — младший чуть капризно хмурится, прижимаясь щекой к его колену. — Я правда голодный.       С беременностью у Оскара появилась новая страсть. По идее она старая, но теперь более… яркая. Он мог думать о вкусе спермы Макса часами. О том, какая она густая, тёплая, чуть солоноватая с горьковатым послевкусием. Как тяжело ложится на язык и заполняет горло. Он до истерик в ней нуждался, и порой сдержанный и холодный Оскар мог по-настоящему плакать, если голландец не давал желаемое. Делакруа объяснял это гормональными изменениями и повышенной потребностью в альфа-сигнатуре, но Макс всё равно не мог привыкнуть к тому, насколько жадно и часто Оскар теперь сосёт. И даже теперь.       Оскар выуживает из шорт и нижнего белья Макса внушительный, пока ещё вялый член, только начинающий наливаться кровью, и довольно облизывается. Глаза его темнеют от нескрываемого восторга, когда он рассматривает крупную головку с прозрачной капелькой смазки, выступившей в уретре. Крайняя плоть натянута, аккуратно обрамляет чувствительную вершинку, а толстый ствол постепенно твердеет прямо в его ладони и наливается жаром. — Такой красивый… — шепчет Оскар благоговейно, почти благодарит одним только придыханием всех святых за этот член, прежде чем наклониться и провести горячим, влажным языком по всей длине снизу вверх. Он медленно обводит головку, собирая языком первую каплю, и тихо, счастливо стонет от знакомого вкуса.       Оскар не заглатывает сразу — обсасывает, смакует, перекатывает приятную тяжесть на языке, влажно и бесстыдно чавкает, издавая едва различимое гудение. Он сладко скулит, когда ушей касается тяжелое, учащенное дыхание альфы и мокрые поцелуи. Юноша поднимает затуманенный взгляд, смотрит из-под трепещущих ресниц и берет глубже, опускаясь ртом на толстый ствол — Шарль осторожно держит лицо Макса в ладонях и целует, проталкивая язык в чужой горячий рот.       Австралиец видит, как в полумраке комнаты вспыхивают алым щеки старшего омеги, как дрожат веки альфы и как его большая ладонь скользит по изгибу талии монегаска. Он чувствует узловатые пальцы в собственных волосах и стонет, послушно заглатывая член, отдающий чем-то терпким, мускусным, родным на языке. Кончик носа царапают короткие волоски на лобке, из-за чего Оскар фыркает, пуская вибрацию по всему стволу, а Макс несдержанно хнычет в чужие губы и крепче хватается за каштановые пряди. — Блядь… — вырывается у Макса между поцелуями, голос низкий, сорванный. Его бёдра дрожат, и весь он напрягается, пытаясь сдержаться, чтобы не начать трахать Оскара в рот.       Младший особенно глубоко насаживается, сглатывая вокруг головки. Слюни уже текут по его подбородку, капают на пол и пачкают потяжелевшие яйца, но ему всё равно. Он полностью отдаётся процессу: чавкает, давится, глотает, работает языком по венам, то и дело поднимая глаза, чтобы увидеть, как Макс теряет контроль.       Шарль одной рукой гладит грудь альфы, слегка царапая ногтями соски, а второй — спускается ниже и обхватывает основание члена у самых губ Оскара, помогая ему, дроча то, что не помещается в горячий, мокрый рот. Набухающий узел приятно пульсирует под пальцами, и старший омега с упоением массирует уплотнение, хищно улыбаясь. — Кончай ему в горло, — шепчет Шарль Максу, покусывая его нижнюю губу. — Пусть напьётся. Он так соскучился по твоему вкусу… Так проголодался… даже я не смог накормить его…       Макс рычит, запрокидывая голову, пальцы в волосах Оскара сжимаются почти до боли. Тот только сильнее всасывает, глядя вверх преданными, слезящимися глазами, и тихо, умоляюще гудит вокруг толстого ствола.       Макс вжимает Оскара лицом в пах и кончает, хрипло выдыхая его имя. Горячие, густые струи бьют прямо в горло, заполняя рот, а младший жадно глотает, не проливая ни капли, тихо постанывая от удовольствия, словно это лучшее, что он пробовал в жизни. Он продолжает мягко сосать, выжимая каждую последнюю каплю, пока Макса не начинает мелко подрагивать от переизбытка.       Шарль целует альфу в висок, всё ещё медленно поглаживая его грудь. — Хороший наш… какой же ты у нас чувствительный.       Оскар наконец отстраняется, тяжело дыша. Губы его красные, блестящие, подбородок мокрый — он вновь устало примыкает щекой к бедру Макса и трется о него, наслаждаясь густым запахом семени альфы, что витает в воздухе.       Взгляд голландца ещё мутный, темный, но на младшего он смотрит с безграничной нежностью, мягкостью. — Иди к нам, малыш, — он притягивает Оскара обратно на колени, а Шарля — ближе к себе, обнимая их обоих крепко-крепко. — Вы меня с ума сведёте, — бормочет Макс, зарываясь лицом в волосы младшего. — Оба.       С небывалой ответственностью за эту задачу принимается Оскар. Пусть физически он и не испытывал сильных недомоганий, но эмоционально он не выдерживал.       Ближе к шестому месяцу он устроил полноценную истерику со слезами, слюнями и соплями — он плакал прямо с ложкой мороженого во рту и кутался в кардиган Шарля, усевшись в самом центре гнезда. — Я боюсь рожать… — всхлипывает он. Шоколадные капли смешиваются со слезами и соплями, стекая по подбородку прямо на округлившийся живот. — Шарль, ты должен родить вместе со мной!       Шарль замирает, убирая влажную салфетку от лица младшего. — Малыш, ты хочешь парные роды? — Нет! Да…! Ты должен родить тоже! — Оскар тычет в него ложкой. — У тебя есть матка! Ты тоже омега! Макс тебя оттрахает, и всё получится! Мы будем беременные вместе!       Шарль давится воздухом: за второй триместр они с Максом почти привыкли к капризам Оскара, которые совершенно с ним не вязались, и, если бы не беременность, гормоны и Делакруа, к которому они всё так же ездят на приемы каждую неделю, они бы решили, что младший сходит с ума. Но впервые его слёзы доходят до такого уровня бедствия. — Оскар, я… я не могу… — Нет, можешь! — младший уже ревет в голос. — Ты просто не хочешь! Ты меня бросаешь! Я буду толстый, страшный, с отёками, а ты будешь красивый и стройный! Это нечестно!       Макс, сидящий по другую сторону, издает странный звук — нечто среднее между смехом и стоном отчаяния — и закрывает лицо ладонями, пока плечи заметно дрожат от сдерживаемого хохота. — Шарль, пожалуйста… — Оскар лезет к нему через подушки, размазывая мороженое по кардигану. — Мы ляжем рядом в родзале! Будем держать друг друга за руки! Будем вместе кричать, когда будет больно!       Шарль в панике отползает назад и роняет салфетку, с неподдельным ужасом таращась на младшего. — Оски, солнышко, ты почти на шестом месяце… я не смогу лежать с тобой в одном родзале… я не успею!       Оскар замирает на секунду, словно до него только сейчас дошло. Потом нижняя губа у него снова начинает дрожать, и он разражается новым, ещё более отчаянным потоком слёз. — Тогда ты родишь позже! — всхлипывает он, ползя к Шарлю и хватаясь за его футболку липкими пальцами.       Макс наконец не выдерживает и разражается громким, искренним смехом, падая лицом в подушку. — Я серьёзно! — Оскар оборачивается к альфе. — Ты же можешь! Возьми его сегодня же! Прямо сейчас! Я даже помогу и буду держать ему ноги!       Шарль краснеет до кончиков ушей. — Оскар, боже мой… — Нет, не боже мой! — младший снова шмыгает носом и, икнув, сует в рот ещё одну ложку мороженого. — Я не хочу быть один в этом… Я уйду из дома, если ты не забеременеешь!       Шарль смотрит на Макса с выражением чистого отчаяния и мольбы одновременно. — Котенок, это уже шантаж, — осторожно проговаривает Макс, только прекратив смеяться, и пытается держать на лице серьезность. — Тогда умру! — Всё ещё шантаж.       Оскар ревет в полный голос и отбрасывает банку мороженого на пол, чтобы скрестить освободившиеся руки на груди, и смотрит на них обоих с самым трагичным выражением, на которое способен.       Макс, всё ещё пряча улыбку, тянет Оскара к себе и крепко обнимает, прижимая к широкой груди. — Хорошо, — говорит он серьёзным голосом, хотя глаза щурились от веселья и смеха. — Я постараюсь. Буду очень стараться. Каждый вечер. Шарля тоже сделаю беременным. Обещаю. — Правда? — Оскар поднимает на него заплаканные, полные надежды глаза. — Правда, — кивает Макс и целует его в мокрый лоб.       Шарль тихо стонет и утыкается лицом в подушку. — Я вас обоих ненавижу…       Но в этом стоне уже нет настоящей обиды — только усталость, растерянность и глубокая, тёплая нежность.       Если бы не жгучее, почти болезненное желание когда-нибудь понести от Макса, он бы, наверное, устроил точно такую же истерику. А может, и сильнее. Но пока Шарлю остается успокаивать себя нестабильными эмоциями Оскара и попытками Макса поддержать того, а не воспринимать такие нелепые капризы всерьез.       И это стало его ошибкой.       В полной степени он осознает это, когда сквозь толщу возбуждения и стойкого запаха секса на него ложатся не только хриплые стоны Макса и его тяжелые феромоны, но и радостные, восхищенные вздохи Оскара, тягучее мычание и грязные словечки, после которых младшему хочется вымыть рот с мылом. — Сильнее! Макс, трахай его сильнее, ты же можешь! Наполни его щенками!       Омега, забравшись на кресло, передвинутое к кровати, с ногами, с нескрываемым восторгом и безмерным обожанием облюбовывает взглядом два сплетенных тела; задерживает внимание на месте, где соединяются Макс и Шарль, и нетерпеливо ерзает, вцепившись в подлокотники дрожащими ладонями.       Макс рычит и вбивается в Шарля особенно глубоко, с мокрыми, хлёсткими шлепками. Толстый, пульсирующий член полностью исчезает между упругих ягодиц, растягивая блестящее от смазки отверстие до предела. Тяжёлые яйца звонко бьются по скользкой и покрасневшей промежности Шарля. — А-а-ах… блядь… — скулит омега в подушку сорванным голосом и сильнее прогибается в спине, подмахивая резким толчкам выразительной задницей. Пальцами он судорожно комкает простыни едва не до треска промокшей ткани, и ведет плечами, сводя крылья лопаток, — его рвёт на лоскуты от ощущений, от крепкой хватки Макса на бедрах, от жжения на бархатной коже ягодиц, от растяжения в тугой и такой жадной дырочке. Та точно хочет поглотить толстый член, чавкает плотным колечком на нём и часто сжимается, стимулируя всю его длину.       Шарль хочет внутренностями запомнить каждую венку под крайней плотью, хочет пропитаться насквозь спермой этого альфы, губкой впитывать терпкое семя, дрожа от теплых брызгов оного на трепетные стенки, хочет вмятину на матке, детально повторяющей головку, которой её будет долбить Макс.       И хочет чувствовать на себе Оскара, теперь закинувшего ноги на подлокотники и бесстыдно трахающего себя пальцами в сочный от лимонной смазки анус, — домашние штаны валяются бесформенной лужей на полу. Его животик колышется с каждым проникновением, и в затуманенных глазах Шарля это выглядит настолько порочно невинно, что хочется плакать от счастья и умиления, но сейчас слёзы дорожками заливают лицо из-за того, как жестко и по-животному его долбят в задницу.       Макс рычит что-то низкое и отрывистое на голландском, вбиваясь в Шарля дико и безжалостно, задыхается в этом комке чего-то греховного, невозможного, неправильного. В этот момент он не занимается любовью — он просто берёт своё. Глубоко. Грязно. Собственнически.       Каждый толчок заставляет тело Шарля подаваться вперёд, но крепкие ладони альфы тут же возвращают его на место. Мощный член выходит почти полностью, блестящий от смазки, и с сочным, влажным хлюпаньем вновь погружается до основания, растягивая нежные стенки. Шарль уже не стонет — он хрипит, сдавленно глотает спертый, пропитанный ёблей воздух, и слюни текут по щекам и подбородку, поблескивая во мраке спальни, хранящей в себе то, о чём не должен знать сам Господь.       Оскар смотрит на это сквозь прищур, не переставая яростно трахать себя пальцами. — Сильнее… — выдыхает он хрипло. — Запри его на себе, моя душа…       Макс рычит громче, ускоряясь. У основания начинает набухать огромный, горячий узел. Каждое проникновение всё тяжелее — узел бьётся об анус Шарля, требуя войти, прорваться внутрь, заполнить пустоту, но даже раздолбанная до кровоподтеков дырка не может его принять. Шарль всхлипывает и жалобно мычит, лишь больше пачкая лицо собственной слюной и бессильными слезами — задница его высоко поднята, и колечко мышц вымученно сжимается и расслабляется, пытаясь взять чудовищную толщину. — Давай… — стонет Оскар, разгоняя пальцы в себе, и по спальне расползается пошлое чвяканье. — Втолкни его весь… растяни его до предела…       Макс гудит по-звериному, хватает Шарля за бёдра сильнее и с мощным, влажным плеском проталкивает член полностью внутрь. Шарль кричит, громко, отчаянно, содрогаясь всем телом — узел полностью входит, мгновенно разбухая внутри, запирая их намертво. Макс продолжает мелко двигаться, выжимая из себя последние сантиметры, пока огромный шар полностью не заполняет Шарля. — Блядь… — хрипит Макс, наваливаясь сверху и прикусывая омегу за шею. — Принял… весь…       Оскар смотрит на это с совершенно безумным, похотливым блеском в глазах. Его пальцы глубоко в собственной дырочке, животик заметно подрагивает, член стоит торчком — головка тёмная и влажная, по ней стекают прозрачные нити прямо на обивку кресла.       Макс, гнусаво проскулив и вжавшись до боли в круглую попу омеги, извергается длинными, мощными толчками, заливая Шарля густой, горячей спермой. Узел не даёт ей вытекать, заставляя матку наполняться, растягиваться под напором тяжёлой жидкости. Монегаск почти воет, когда все тело пробивает неконтролируемая судорога, и кончает следом — сильно, мокро, марая простыню под собой.       Оскар стонет, согнув пальцы так, что подушечки ударили по чувствительной точке, и кончает сразу за старшим омегой — с долгим, дрожащим всхлипом, брызгая вязковатой влагой на свою руку и обнаженный животик.       Комната наполнена тяжёлым дыханием, запахом спермы, пота и похоти.       Со стороны Оскара звучит всхлип, по-детски жалобный, полный обиды, — Макс с Шарлем, несмотря на свинцовую усталость и лимоном выжатые тела, незамедлительно реагируют и оборачиваются на младшего. — Малыш, что случилось? — хрипло шепчет Макс, пытаясь приподняться, но тут же возвращается на место, когда слышит болезненное хныканье Шарля, всё ещё сцепленного с ним. — Я тоже хочу узел…       Спустя некоторое время, когда монегаск безболезненно соскальзывает с опавшего уплотнения и отползает в сторону, подмяв подушку, Макс подзывает Оскара и осторожно помогает ему лечь на бок, придерживая его животик. Тот всё ещё обиженно и немного завистливо всхлипывает, желая поскорее оказаться на узле Макса, но послушно следует направляющим движениям альфы, расслабляясь под его руками. Он даже умудряется подтянуть согнутую в колене ногу как можно выше, несмотря на выпирающее пузико, мешающее подобным акробатическим элементам, и максимально выпячивает пухлую попу, всё ещё мокрую и залитую собственной смазкой.       Макс, устроившись позади младшего тоже на боку, сразу подставляет крупную головку к растянутой дырочке и с влажным хлюпаньем проталкивает её внутрь, шумно выдыхая носом. Оскар уже, более тесный, трепетнее, и сжимается так туго на нём, что альфу ведет, словно под крепким алкоголем. Он прижимается блестящей потом грудью к довольно широкой спине омеги, прикасаясь губами к кромке волос у уха, и осторожно погружается, едва шевеля бёдрами. С каждым сантиметром, проникающим внутрь, Оскар скулит всё тише и слаще, зарывается лицом в пахнущую Шарлем подушку и накрывает ладонь голландца собственной, лежащей на теплом животе. Щенок, явно чувствуя состояние мамочки ещё с самого начала вечера, даже не шевелится, и только его слабая икота дрожит через омегу.       Пальцы альфы нежно, почти благоговейно гладят натянутую кожу вокруг пупка, где скачки отражаются особенно ярко, скользят выше, обхватывают налитую, чувствительную грудь и легко сжимают набухший сосок. Внутри же Макс двигается размашисто, сильно, почти резко. Каждый толчок отдаётся тяжёлой, тягучей, карамельной нугой, воздушными электрическими разрядами по телу Оскара — от пылающего лица до кончиков пальцев ног.       Оскар откидывается назад, прижимаясь к Максу спиной, и дышит тяжело, едва выпуская из себя хрупкие, тихие полустоны-полувсхлипы. Он чувствует, как рука альфы вновь оказывается ниже, лежит родным, привычным весом под выпирающим животом, подрагивающим с каждым движением голландца внутри и редкой икотой щенка, а его дырочка жадно, ритмично сжимается вокруг вторгающегося члена, словно пытается удержать его внутри навсегда.       Юноша теряется в руках Макса. Одна его ладонь всё так же трепетным теплом накрывает живот, вторая — ложится на приподнятое бедро и тянет его ещё сильнее, до жалобного, болезненного хныканья. Темп альфы становится размеренным, неспешным, почти ленивым — тот наслаждается горячей, бархатной узостью, которая так голодно принимает его. Которая не желает его отпускать.       Макс трахает его медленно, глубоко, смакуя каждое движение, взращивает меж ребрами наслаждение пушистыми бутонами бегонии. Он выходит почти до самой головки, давая Оскару почувствовать мучительную, зияющую пустоту, а затем снова погружается целиком, заполняя его до предела. Оба задыхаются, тонут друг в друге, в общей сонливой, утомленной страсти, которая поглощает полностью и безвозвратно. Шарль, разморённый после своей хорошей ёбли, не может отвести от них заворожённого взгляда, счастливо улыбаясь.       Наблюдая за похотью, за этой чистой усладой, разливающейся на покрасневшем, искаженном блаженной истомой личике, он испытывает большее удовлетворение, которое некоторое время назад обрушилось на него самого. И Макс, накрывающий младшего своей непоколебимой мощью, своим туманным лесом, осыпающий поцелуями родинки на шее и ласкающий кожу, за которой развивается их щенок, выбивает из тела монегаска душу.       Шарль любит их. Любит так сильно, что внутри всё горит и ноет тупой, сладкой болью. Он любит их так сильно, что невозможно выразить ни словами, ни взглядами.       Не в силах просто смотреть, Шарль подползает ближе. Его пальцы нежно скользят по мокрой от пота щеке Оскара, отводят прилипшие пряди волос с виска и лба и заправляют их за ухо. Тот тянется за прикосновениями, не потрудившись открыть влажные, опухшие глаза, и ловит его ладонь губами, целуя горячо и благодарно, не переставая тихонько постанывать при каждом глубоком толчке Макса. — Красивый ты наш… — шепчет Шарль, проводя большим пальцем по нижней губе Оскара. — Капризная мамочка нашего щенка…       Макс чувствует, как узел у основания начинает набухать, наливаться густой, горячей кровью. Его движения постепенно теряют ленивую плавность и становятся быстрее, жёстче. Теперь каждый толчок — мощный, глубокий, частый.       Оскар вскрикивает, сильнее выгибаясь — чуть неловко, неуклюже, но до щемящей нежности в сердце Шарля, — и принимается подмахивать бедрами ритму Макса. Его дырочка пульсирует, тесно обхватывая толстый ствол, и под натянутой струной диафрагмой разливается всё более интенсивная, почти невыносимая сладость. — Чувствуешь? — хрипит Макс ему в ухо, ускоряясь, и влажные шлепки кожи о кожу оглушают всех троих. — Узел уже растёт… Ты же его хотел, капризуля?       Оскар отвечает только высоким, дрожащим стоном, не в силах выговорить ни слова. Его тело горит, дырочка пульсирует вокруг Макса, а внутри уже ощущается давление — огромный, горячий шар у основания члена набухает всё сильнее, становясь твёрдым, как камень.       Шарль не отводит взгляда. Он продолжает гладить Оскара по щеке, по волосам, по шее, целует его в висок, в уголок приоткрытых губ, слизывая вязкую сладкую слюну, ловя каждый всхлип и стон — его пальцы дрожат на чужом лице от жара и нежности.       Макс входит всё быстрее, всё жёстче. Узел уже полностью сформировался — огромный, пылающий, размером с кулак — и теперь настойчиво бьётся о тугое, сопротивляющееся кольцо мышц.       Каждый толчок заставляет Оскара вскрикивать. Его дырочка растягивается до предела, жадно обхватывая толстый ствол, но узел всё ещё не проходит. — Сейчас… — рычит Макс, впиваясь зубами в плечо Оскара. — Блядь…!       Он делает мощный, резкий толчок, и Оскар кричит — громко, сорванно — когда огромный, раскалённый шар начинает продавливаться сквозь тугое кольцо. Ощущение невероятное: жжение, давление, почти боль, которая мгновенно перетекает в глубокое, ошеломляющее удовольствие.       Макс рычит, прижимаясь к нему всем телом, и начинает мелко, глубоко толкаться, наконец изливаясь. Узел набухает ещё сильнее, заполняя всё пространство, прижимаясь к чувствительным стенкам, будто пытается срастись с ними. Оскар плачет, всхлипывает, дрожит и наконец кончает следом, когда Шарль наклоняется, нежно целует Оскара в мокрые от слёз губы, ловя его прерывистое, дрожащее дыхание, и обхватывает пальцами аккуратный член младшего.       Оргазм Оскара проходит длинной, дрожащей волной, его тело сводит сладкой судорогой, а дырочка ритмично пульсирует вокруг огромного узла Макса.       Несколько долгих минут они просто лежат, тяжело дыша.       Макс обнимает Оскара сзади, не выходя из него, и прижимается лбом к его затылку. Шарль целует младшего в губы ещё раз — медленно, устало, мягко — и ложится вплотную, лицом к нему.       Никто не говорит ни слова.       Оскар тихо, прерывисто вздыхает и расслабляется между ними. Его тело становится тяжёлым, полностью обмякшим. Узел Макса всё ещё надёжно держит их вместе, создавая ощущение полной, более, чем просто интимной, связанности. Шарль переплетает ноги с ногами Оскара, а Макс обхватывает их обоих одной большой рукой.       Только тихое, синхронное дыхание. Только тепло трёх тел, тесно сплетённых в гнезде. Только лёгкое, баюкающее омег, сонное мурлыканье Макса, которое постепенно затихает, становясь едва слышным.       Только щенок, который всё так же икал где-то глубоко внутри, из-за чего кожа на животе Оскара легонько трепещет. Даже во сне младший ласково улыбается этому ощущению, слегка прижимая ладонь к животу.       Утром, несмотря на крепкий сон и довольно приятное времяпровождение накануне, Макс не может найти себе места. Он не отрывается от Оскара ни на секунду: постоянно ощупывает его животик тёплыми ладонями, принюхивается к коже, пытаясь уловить хоть малейшие изменения в запахах — и щенка, и самого омеги. Оскар же после пробуждения упрямо не хотел вставать с кровати.       У него ничего не болело — отнюдь. Он чувствовал себя довольным, счастливым и сытым. Поэтому просто лениво растягивался по всей кровати, поглаживая свой живот и искренне не понимая суетливого поведения альфы. — Да что с тобой? — беззлобно фырчит Оскар, когда Макс в очередной раз прикладывает большие тёплые ладони к выпуклой коже. Он осторожно перехватывает их и крепко сжимает, заглядывая в ясно-голубые глаза. — Успокойся уже. — Он думает, что мог навредить тебе или щенку узлом, — хитро мурлычет Шарль, входя в спальню с кружкой зелёного чая для младшего и очередной дозой витаминов. — Да, Макси? — монегаск оставляет беглый поцелуй на светлой макушке голландца и передаёт кружку Оскару. — Осторожно, горячий.       Макс фырчит, закатывая глаза, и пытается сдержать стыдливый румянец, особенно ярко проступающий на его бледной коже. Крепкие ладони вновь возвращаются на спокойный живот в попытке наощупь уловить даже незаметные метаморфозы. — Но со мной всё хорошо, — ласково улыбается Оскар, отпив немного тёплой жидкости с сахаром. До беременности он не любил зелёный чай, и уж тем более с сахаром, но теперь это стало одним из маленьких ежедневных удовольствий. — Ты не встаёшь с кровати! — возмущается альфа, сердито поглядывая на Шарля, который только что раскрыл его «тайну». — Потому что мне лень, — приподняв одну бровь, парирует Оскар и принимает витамины, протянутые Шарлем на ладони. — О чём уже говорил, кстати, — благодарно улыбнувшись старшему омеге, замечает он и делает ещё один глоток чая, чтобы запить таблетки. — Ты можешь умалчивать, чтобы мы не переживали, — предполагает альфа, хотя сам прекрасно понимает, насколько это бредово. Оскар никогда не отмалчивался с ними, что бы он ни испытывал во время беременности. — Это уже паранойя, Макси, — обняв того со спины, с нежностью выдыхает Шарль.       В конце концов, Оскар, ради всеобщего блага и спокойствия, сам предлагает внепланово посетить акушера, с которым они уже почти породнились так же, как и с Делакруа.

Running After My Fate — Jean-Pierre

      И это было не зря. К сожалению.       Бланше, личный акушер Оскара, просматривает результаты новых анализов слишком долго и внимательно, и Шарль замечает это первым. Не чужое напряжение — нет. Бланше, как и Делакруа, слишком хорош, чтобы позволить эмоциям появиться на лице так быстро. Однако едва уловимая заминка слишком остро чувствуется в тишине кабинета, она словно предостерегает, приказывает готовиться к худшему.       Взгляд статного омеги задерживается на цифрах дольше положенного, и его большой палец медленно, с определенным ритмом постукивает по краю планшета. Монегаск улавливает в нём не иначе, как похоронный марш. — Что? — тихо спрашивает Макс раньше, чем успевает себя остановить, когда напряжение Шарля перекладывается и на него, расползается липкими метастазами до самого костного каркаса.       Акушер поднимает взгляд не сразу. Он смотрит на планшет ещё несколько долгих секунд, словно даёт себе время подобрать слова. Когда он наконец поднимает глаза, голос остаётся ровным, почти нейтральным — слишком нейтральным. — Возможно, погрешность, — спокойно отвечает он. Через чур спокойно, почти наигранно. Эта искусственная ровность только сильнее вгоняет Шарля и Макса в холодный, липкий ужас, пока Оскар сохраняет — с беременностью не всегда — привычное для него хладнокровие — только напряжённая, почти болезненная сосредоточенность. — Месяц назад показатели были другими.       Только после этих слов Оскар чувствует, как внутри него осторожно, но неотвратимо начинает разворачиваться тугое, леденящее смятие. Оно не торопится заполонять всё сознание, но уже лежит где-то в груди тяжёлым, свинцовым комом. — Какие показатели? — спрашивает он тихо, почти бесцветно.       Бланше поднимается со стула, поправляя идеально белый халат на плечах. Движение спокойное, выверенное, но в нём сквозит едва заметная усталость. — Давайте сначала посмотрим, — говорит он.       И это «сначала» звучит плохо. Очень плохо.       В кабинете УЗИ почти темно, только холодный свет монитора и ленивое гудение аппарата отражаются от стен. Оскар ложится на кушетку, позволяет нанести прохладный гель на живот и слегка дёргается, когда густая холодная масса растекается по коже. Шарль сидит рядом, мягко перебирая пальцы младшего, массируя поочерёдно каждую фалангу — больше чтобы успокоить себя, чем Оскара. Макс стоит чуть дальше, у стены, скрестив руки на груди так сильно, что мышцы проступают под кожей стальными тросами.       Всё выглядит обычно, течет по привычному, выверенному сценарию. Движение. Тени. Мерцающее маленькое тело на экране. Его сжатые кулачки и отчетливый в ряби на экране носик.       Но Бланше молчит. Он сканирует монитор с сосредоточенностью ястреба. Датчик медленно скользит ниже, потом обратно, и так по кругу. Его брови едва заметно сходятся к переносице, и глубокая морщина пролегает на лбу.       И вот тогда Оскар действительно испытывает страх. Впервые за всю беременность — настолько сильный, чистый, леденящий. Без капризов, без вспышек вредности. Только строгий, тяжёлый ужас, медленно разливающийся по венам. — Доктор?       Тишина. Только размеренное биение из динамиков. Быстрое. Громкое и сразу глухое, как и должно быть из-под толщи воды.       Нехороший знак. — Сердце развивается неправильно, — наконец произносит он тише, чем раньше, и в голосе впервые пропадает привычная врачебная сухость. — Похоже на транспозицию магистральных сосудов.       Секунда тишины. Такая плотная, что её почти слышно. Оскар перестаёт моргать на пару мгновений, а Шарль сильнее сжимает его руку, будто рефлекторно пытается удержать на месте не тело, а саму реальность. Макс, до этого стоявший поодаль, резко подается вперед, и по его лицу проходит короткая, жёсткая тень. Чистая, первозданная боль. — …что? — голос Шарля выходит хриплым, не сразу узнаваемым.       Врач медленно выдыхает, не отрывая взгляда от изображения. — Сосуды сердца сформировались неправильно — аорта и лёгочная артерия поменялись местами.       Он коротко проводит датчиком по упругой коже, словно проверяя, не ошибся ли. — Из-за этого кровь идёт не по той схеме, по которой должна. Сердце работает, но… Организм будет испытывать недостаток нормального кислородного обмена.       Оскар медленно садится, опираясь на руки. Мир вокруг будто стал тяжелее. — И что… дальше? — произносит он тише, чем хотел, и сам вздрагивает от звука собственного голоса.       Макс же молчит — он смотрит на врача так, будто ждёт, что тот сейчас скажет, что это ошибка аппарата.       Но врач не говорит этого. Он просто делает паузу, чуть дольше, чем нужно. — После рождения щенку потребуется срочное наблюдение у кардиохирургов. И операция в первые дни жизни. Если состояние будет критическим ко дню родов, то хирургическое вмешательство… потребуется незамедлительно.       Шарль выдыхает резко, почти беззвучно, словно кто-то ударил его под дых. Его взгляд падает на живот Оскара с такой внутренней агонией, будто он пытается увидеть сквозь кожу то маленькое сердечко, которое бьётся неправильно. Губы дрожат, глаза быстро наполняются слезами, которые он отчаянно пытается сдержать, что выходит с трудом.       Макс тихо, глухо матерится — коротко, как тяжёлый удар, — и резко откидывается спиной на стену. Лицо его бледнеет, челюсти сжимаются до скрипа зубов, мерзкого, оглушающего. Он закрывает глаза, но это не помогает — по лицу проходит короткая, жёсткая судорога отчаяния, и он смотрит в пол — глаза красные, дыхание тяжёлое, неровное.       Оскар сидит неподвижно. Его рука ложится на липкий от геля живот, пальцы слегка дрожат. Он не плачет, пока нет. Только смотрит в одну точку перед собой, и в глазах тягуче, но неотвратимо залегает пустота — глубокая, ледяная, пугающая.       Врач закрывает экран. Этот тихий щелчок в молчании кабинета звучит раскатом грома в густых, серых тучах. — Сейчас главное — наблюдение. Очень внимательное, — говорит он чуть мягче, но всё ещё сдержанно. — Нам нужно отслеживать динамику каждую неделю. Это не приговор. Но и чуда ждать не стоит. Вы знали риски.       Слова повисают в воздухе тяжёлым, удушающим, пыльным покрывалом.       Шарль первым не выдерживает. Он резко всхлипывает, прижимает ладонь ко рту и отворачивается, пытаясь скрыть, как его лицо искажается от подступающих слёз. — Он… он же двигался сегодня утром… — голос Оскара трещит на полуслове, превращаясь в тихий, надломленный шёпот. — Он и будет, — осторожно улыбается Бланше, — он ведь ещё жив.       Это короткое, казалось бы безобидное «ещё» бьет по ним, словно тупое остриё ножа. Оно повисает в воздухе тяжёлым, холодным грузом, который никто из троих не решает озвучить вслух.       Остаток приёма проходит в тяжёлом, приглушённом молчании. Они выходят из клиники втроём, тесно прижавшись друг к другу, и всю дорогу домой не роняют и слова.       Оскар на грани. Он закрывается в гостевой спальне, прячется в гнезде и… всё. Больше ничего. Ни слов, ни слёз, ни движения. Он просто кутается в ворох одеял и вещей, пропитанных запахами Макса и Шарля, сворачивается вокруг своего живота, словно пытается стать щитом для того, кто внутри.       Он позволяет себе разлагаться под гнилым страхом, что пригвоздил его к колючему осознанию краха. Выстроенный карточный домик их надежды и мнимого спокойствия, хлипкий, хрупкий, пока ещё стоит. Пошатывается, качается, но стоит. И этого мало, ничтожно мало, совершенно недостаточно, чтобы липкий ужас отступил, чтобы материнский инстинкт не вопил в каждой клеточке тела в яростном желании защитить свое чадо. Защитить невинного щенка, порожденного пороком и любовью.       Оскара ломает. Физически. Его выворачивает наизнанку от беспомощности. Он чувствует себя уязвимым, ничтожным, бессильным. Как будто весь мир вдруг стал слишком большим, а он — слишком маленьким и хрупким, чтобы выдержать этот груз.       Он не готов. К такому невозможно подготовиться, как к очередной гонке. Невозможно заучить стратегии, просчитать риски, натренировать реакцию. В материнстве нет шин, нет гула мотора, нет сцепления с трассой. Нет ничего. Только это — беспомощное, живое тепло под ладонью и страх, что ты можешь потерять его в любой момент.       Оскар не может подготовиться к тому, что его щенок, если выживет во время родов, может тут же умереть под скальпелем. Этот девственный, чистый комочек, чьи крошечные пяточки он теперь — в залитой закатными лучами немой комнате — ощупывает через кожу. Ещё живой. Ещё тёплый. Ещё его.       Он знал, ему говорили с самого начала, но до последнего он желал и надеялся, чтобы проблемы их миновали. Оскар рассчитывал на меньшее. Все они. И он так глубоко убедил себя в том, что им с щенком ничего не грозит, что совершенно забыл про риски. Про неизбежность.       Оскар не верит в Бога и не знает ни одной молитвы, но теперь отчаянно влажным шепотом просит, неумело, сумбурно, искренне, спасти щенка.       Омега не выходит из комнаты. Почти сутки он лежит и только успокаивающе гладит кожу, медленно, кругами, нежно, будто баюкает, и безмолвно разговаривает с щенком — одни лишь прикосновения и рваное дыхание. Да, глупо, да, бессмысленно. Но только с ним он чувствует общую боль, общее горе.       Под которыми он уже не видит самого себя, того именитого омегу Оскара Пиастри из McLaren. Вместо него запуганная оболочка.       Шарль и Макс, нуждающиеся в таком же тепле, в такой же поддержке, дают младшему время. В глухом молчании они сидят под дверью на полу коридора, прижавшись спинами к стене. Прислушиваются. Сгорают от потребности быть рядом. Не за стеной. Не за гранью его смертельного страха и мельтешащих мыслей, точно ужаленных ядовитыми осами. Они хотят ворваться, спрятать его, спрятать их всех, сберечь любой ценой, но что-то сковывает. Мерзкое, противное, удушающее.       Оба не могут до конца разобрать, что именно испытывают. Ужас? Вину? Беспомощность? Ярость на весь мир? Всё сразу. И это режет без анестезии — глубоко, тупо, неумолимо.       Макс сдается первым, тупо не выдерживает.       Он медленно встаёт, тяжело, но тихо выдыхает и без стука приоткрывает дверь в гостевую спальню. Шарль следует за ним — бесшумно, почти на цыпочках, словно боится спугнуть даже воздух.       В комнате кромешный мрак и тишина. Оскар лежит на боку, свернувшись вокруг своего живота, лицом к окну, за которым всё ещё спит Монако, и не поворачивается, когда они заходят — только плечи, завёрнутые в тот самый кардиган Шарля, едва заметно напрягаются.       Макс подходит очень осторожно, словно Оскар сделан из тончайшего стекла, который может рассыпаться только от взгляда, и ложится позади него. Большое, горячее тело альфы медленно обволакивает юношу — его рука находит место поверх ладони младшего, лежащей на животе. Голландец прижимается грудью к его спине, носом — к затылку, и просто дышит. Глубоко. Тёпло. Заверяюще. Мы рядом.       Шарль забирается с другой стороны. Он ложится лицом к Оскару, почти нос к носу, и очень нежно убирает прилипшую прядь волос с его скулы. Его пальцы дрожат, когда он проводит ими по бледной, сухой коже — старший омега осторожно прижимается лбом к его лбу, закрывает глаза и просто вдыхает его запах.       Никто не говорит ни слова.       Оскар сначала напрягается — тело его становится жёстким, будто он хочет отстраниться, но через несколько долгих, тягучих секунд он сдаётся, тихо, прерывисто всхлипывая.       Шарль целует Оскара в висок — медленно, долго, вжимаясь в холодную кожу губами, — в почти посеревшую щёку, в уголок глаза, собирая отголоски выплаканных слёз устами. Оскар едва шмыгает, но уже не отталкивает. Он просто лежит между ними, маленький, круглый, дрожащий, и позволяет себя обнимать.       Макс же целует его в затылок, в плечо и в шею — очень трепетно, почти свято, словно боится сделать больно, — и пальцами он невесомо гладит кожу, под которой активничает щенок, выпирая крохотные ладошки через плотную кожу.       Шарль переплетает свои пальцы с пальцами Оскара и Макса на этом животе. Три ладони вместе. Тёплые. Твёрдые. Защитные.       И две совсем робкие, нуждающиеся, тянущиеся к своим родителям в утешении.       Оскар наконец расслабляется полностью. Его тело становится тяжёлым и вместе с тем обмякшим, и он выдыхает длинно, судорожно.       Они лежат так очень долго. Переплетённые руками, ногами, дыханием. Никто не говорит — раздается только тихое, синхронное дыхание. Только тепло. Только три сердца, бьющиеся рядом с одним маленьким, упрямым сердечком внутри Оскара.       И в этом молчании, в этом полном заботы и любви, пропитанном их запахами гнезде, впервые за последние сутки Оскару становится чуть легче дышать.       Они вытягивают друг друга из тисков апатии и меланхолии мягкими улыбками, осторожными и бережными объятиями, совместными вечерами за просмотром фильмов и трепетными разговорами с щенком, умоляющими просьбами.       Обычно Шарль ложится рядом с Оскаром, прикладывает щёку к натянутой, тёплой коже живота и шепчет — едва слышно, только губами, на французском, чтобы никто не понял. Чтобы никто не услышал его слабость, острую уязвимость и то собственническое, почти болезненное чувство, которое он сам ещё не научился называть. — Papa t’aime tellement… mon petit miracle, mon petit louveteau, ma plus grande peur… s’il te plaît, viens à moi…       Макс любит прижиматься губами к самому тёплому, насыщенному запахом лимона месту — чуть ниже пупка, рядом с мелкими растяжками, ещё насыщенно-красными. Он только легонько водит по коже нежными, невесомыми касаниями, и мельком бросает вороватые фразы, боязливые, смутные.       — Мы все тебя ждём… я жду тебя. Очень сильно…       Оскар едва сдерживает слезы. Не то счастливые, не то горестные. И всё же трогательные, проникновенные. Его возлюбленные — утешение во всей ее ипостаси, они его семья — как будто неправильная, странная, бельмо в чужих глазах, — которая держит, собирает по крупицам.       Он их не любит. Его чувства выше, чем любовь. Это не описать одним словом, к этому нельзя подобрать синонимы.

Агапэ. Чон. Унс.

Lovetheism — Haru Nemuri

      Спустя какое-то время на выходные Макс забирает их на свою яхту.       Они отплывают ранним субботним утром. Солнце только поднимается, окрашивая воду в розово-золотые тона. Оскар стоит у борта, кутаясь в oversized худи Макса, и жмурится от свежего морского ветра. Его округлившийся живот заметно выделяется под тканью, и наконец в его позе нет напряжения — только тихая, почти забытая лёгкость.       Два дня они проводят в открытом море.       Первый день проходит под ярким солнцем и криками чаек. Макс с сосредоточенным видом забрасывает удочку, но рыба раз за разом срывается, вызывая у него глухое голландское ворчание. Шарль и Оскар хохочут до слёз, особенно когда Макс в азарте едва не переваливается через борт. — Ты растерял все навыки, Ферстаппен! — задыхается от смеха Шарль, вытирая глаза. — Они просто стесняются: сегодня я особенно обворожительный, — бурчит Макс, но сам не выдерживает и улыбается, когда Оскар обнимает его сзади и целует в солёное от брызг плечо.       Они много смеются. По-настоящему, до боли в животе. Лежат на тёплой палубе, переплетая пальцы, целуются — лениво, сладко, без спешки. Солнце греет кожу, море кристаллами оседает на губах, а ужас, оставшийся в Монако, впервые за долгое время отступает куда-то на самый дальний план.       Вечером они бросают якорь. Небо темнеет, на воде дрожат серебристые блики луны. Оскар лежит между ними, положив руки на живот, Шарль прижимается щекой к его плечу и тихо шепчет что-то на французском, а Макс целует мягкие растяжки чуть ниже пупка, водя по ним кончиками пальцев.       На мгновение он замирает, садится, ссутулив спину, и отводит взгляд к сияющей воде. — Я не думал, что буду любить кого-то так сильно, — произносит он низко, почти шёпотом. — Даже не предполагал, что во мне столько места для любви… а её хватает на вас обоих. На целую жизнь. — Наш милый львенок, — с акцентом мурлычет Шарль, ласково щурясь, и тянет альфу на себя. Тот ложится между омегами, пряча покрасневшее, деланно хмурое лицо в шее Оскара, пока монегаск льнет со спины, опираясь подбородком на крепкое плечо. — Le remède contre la mort. — Ты наш, Макс, — едва шевелит губами в чужой лоб Оскар, незатейливо водя пальцами по пшеничным волосам на взлохмаченном затылке. — Без тебя мы не имели смысла. Без тебя мы не будем его иметь.       И это громче всех признаний.       Это не любовь.       Это слияние душ.       А затем они считают звёзды. Обводят пальцами лунные дорожки на воде и пытаются угадать, где сейчас крошечные пяточки и ладошки их щенка. Говорят о том, как будут гулять по набережной вчетвером, как будут учить его плавать, как будут читать сказки перед сном. И, конечно же, рассказывать про болиды, но не настойчиво. Если щенок сам попросит.       Воскресенье проходит ещё спокойнее. Они почти не сходят с палубы — просто лежат, обнимаются, иногда дремлют под тонким пледом. Разговоры текут лениво, поцелуи становятся длиннее. Страх всё ещё где-то рядом, но здесь, посреди моря, он теряет свою остроту.       Когда в понедельник ещё в неторопливых лучах рассвета яхта пришвартовывается в порту, реальность медленно начинает возвращаться.       Макс снова сядет за ноутбук и продолжит поиски лучших детских кардиохирургов Европы. Шарль углубится в списки психотерапевтов, специализирующихся на послеродовой депрессии, и реабилитационных центров. А Оскар оберегать всех четверых.       Но сейчас они сходят на причал, держась за руки, пока никто не видит и не застает секреты и тайны трёх пилотов Формулы-1, и в их глазах ещё остаётся отблеск моря и солнца.       Дни текут тихо и ровно.       Пока Оскар остаётся дома, Макс и Шарль продолжают ездить на гонки. Они стараются вылетать как можно позже и возвращаться сразу после финиша — едва успев снять комбинезоны и принять душ. Каждый пройденный поворот, каждый брызг шампанского на подиуме, каждый трофей в руках — всё это теперь посвящено ему. Тому, кто ждёт их дома и носит их щенка.       Общественность до сих пор не может успокоиться. Стоит Шарлю и Максу появиться на паддоке, неважно вдвоем или по отдельности, — и журналисты тут же набрасываются с вопросами об Оскаре. Их трио до сих пор остаётся главной темой для сплетен. Одни пишут, что Оскар «побоялся «раствориться» на фоне своих парней», другие — что у него «депрессивный эпизод из-за расставания». Шарлю уже надоело опровергать эти глупости в каждом интервью, но он продолжает делать это спокойно и твёрдо.       По вечерам, когда они в разъездах, обязательно созваниваются по видеосвязи. Шарль и Макс рассказывают о паддоке, о машинах, о том, как прошёл день. Оскар, в свою очередь, отчитывается о себе и о щенке — как тот сегодня толкался, где именно, насколько активно. На фоне часто слышно, как Паскаль что-то причитает и хлопочет на кухне.       Maman почти каждый день наведывается к Оскару, когда он остаётся один. Привозит корзинки с фермерскими продуктами, свежие фрукты с рынка и свою бесконечную, тёплую материнскую заботу. Она любит Оскара искренне и нежно — как второго сына. А во внуке просто не чает души. Знает она и то, что биологическим отцом щенка является Шарль, но если бы ребёнок был от Макса — любила бы его точно так же сильно.       Единственное, что от неё — и вообще всех — тщательно утаивают — это возникшие осложнения с сердцем малыша. Всем так проще: Максу, Шарлю и Оскару не приходится каждый раз бередить свежие раны, которые даже коркой толком не покрылись, Паскаль не нужно заставлять себя улыбаться сквозь страх и давить в себе жалость и беспокойство.       Она и без того сходила с ума, когда только узнала о беременности Оскара и его тяжёлом токсикозе в начале. Родители Оскара, оставшиеся в Австралии, созванивались с ней почти каждый день, чтобы «опытная мама» присматривала за юношей, пока они не рядом. Софи, мать Макса, хоть и не впадала в такую же маниакальную опеку, постоянно терроризировала сына сообщениями, а потом часами ворковала с обоими омегами по видео, раздавая советы и рецепты.       И потому они не знают всей правды. Наверное, так действительно лучше.       Неделя до последней гонки сезона.       Все трое наслаждаются домашним уютом, яростно игнорируя приближающиеся праздники. Негласно было решено: сейчас явно не до подарков, пестрых украшений и рождественского ужина в кругу родных. Они просто живут настоящим — тихо, тепло, плотно прижавшись друг к другу.       Макс и Шарль всё ещё иногда уезжают на симулятор и короткие встречи с командой, но возвращаются как можно быстрее. Если у Шарля идёт упорная борьба за третье место в личном зачёте, то Макс с небольшим отрывом лидирует и уже почти держит в руках своё шестое чемпионство. Однако сейчас даже это отходит на второй план.       Поскольку Оскар не сможет присутствовать на финальном Гран-При в качестве зрителя, они стараются напитаться друг другом по максимуму перед отъездом. Лежат в гнезде часами, смотрят старые фильмы, просто молчат, переплетая пальцы на округлившемся животе Оскара, и не отлипают друг от друга без крайней необходимости.       Шарлю дается это тяжелее. Он и раньше был довольно тактильным, но теперь это очень заметно.       Он словно пытается запомнить их на ощупь — обоих. Каждое дыхание, каждое тепло, каждую линию тела, каждую родинку и бледную веснушку. Часами он водит по их коже пальцами и прослеживает каждое касание глубоким взглядом, словно хочет уловить даже передвижение теней и бликов солнца. К Оскару он прижимается особенно бережно, трепетно и осторожно. Монегаск часто обхватывает его сзади, когда тот стоит на застекленном балконе и жадно дышит улицей, морским воздухом, людьми, и зарывается носом в непослушные волосы на затылке, а потом долго стоит так, обнимая руками округлившийся живот. Целует в висок, в шею, в плечо — медленно, подолгу, смакуя кислинку лимона. Иногда просто кладёт ладонь на живот, что бы они ни делали, и замирает, будто через кожу может почувствовать, как сражается сердечко их щенка. Гулкое, любопытное, живое.       К Максу его тянет с такой же силой. Когда альфа готовит что-то для своих омег, Шарль подходит сзади, обнимает за талию и прижимается щекой к широкой спине, закрывая глаза. Жар альфы окутывает, успокаивает, позволяет расслабиться и стать слабым, уязвимым. Защищенным своим мужчиной. Омеге нравится это чувство, и в последнее время особенно сильно.       В гнезде он часто перебирается то к одному, то к другому: то зарывается лицом в шею Макса, переплетая с ним ноги, то возвращается к Оскару и прижимается лбом к его лбу, перебирая пальцами каштановые пряди.       Чаще он обнимает их одновременно — лежит посередине, одной рукой обхватывая Оскара за шею, а второй держа Макса за плечо, и просто дышит ими обоими. Целует то Оскара в уголок губ, то Макса в ключицу — жадно, но очень нежно, словно проверяет, что они оба здесь, реальные, тёплые. Только его.       В нём сидит нужда. Глубокая, почти болезненная. Будто Шарль пытается вобрать в себя их обоих, пока ещё можно. Пока всё ещё относительно спокойно.       Оскар и Макс замечают это. Никто ничего не говорит. Они просто обнимают в ответ сильнее, целуют чаще и позволяют Шарлю быть таким — растерянным, тёплым и очень-очень близким. Быть их омегой, нуждающимся в ласке, умиротворении и них.       Носящим под сердцем не только тайны.

AMOUR SEXTASY — Moji

      И в какой-то момент это стало душить. Не только Шарля.       Омеги дома одни, наслаждаются компанией друг друга в густой тишине — Шарль разбирает гардероб, избавляясь от ненужных вещей, под французские песни, а Оскар под приглушенное урчание программы про фауну Австралии читает книгу, посоветованную Софи. Строки бегут перед глазами, едва усваиваются в голове, но младший омега старательно терпит и включает всю мощь своей усидчивости, чтобы как можно больше внять об уходе за младенцами.       В какой-то момент он ловит себя на том, что разобраться в трех томах о комплектации двигателя было намного легче.       Иногда он бросает взгляды в сторону коридора, ведущего к большой гардеробной, и чувствует противный скрежет на сердце. Шарль. Его что-то беспокоит, но он упрямо пытается всех обмануть, даже не используя как отговорку стресс перед последней гонкой, что будет уже через четыре дня — завтра с Максом они улетают на медиа-день. Монегаск нагло врёт, когда говорит, что с ним всё хорошо, а им просто кажется.       Все знают, что это ложь.       Но в их семье никто не давит. Они ждут, когда Шарль сам почувствует, что рассказать необходимо, иначе его просто сожрут неугомонные, больные мысли.       И, видимо, они уже невмоготу.       С ворохом одежды Шарль вываливается в гостиную к Оскару и, тяжело дыша, бросает все на пол. Он упирает руки в бока и устало пыхтит, недовольно рассматривая кучу шмотки. Лицо у него красное, волосы растрёпаны, взгляд какой-то потерянный. — Это я носить уже не буду, но я не знаю, что с этим делать, — сморщив нос, говорит Шарль и, переступая через текстильный ком, направляется к Оскару. Он садится на корточки перед диваном, держась за мягкую обивку, наклоняется к животу и сладко целует под пупком, после водя кончиком носа по тому же месту. Омега нежно улыбается и запускает ладонь в волосы монегаска, нежно прочесывая сальные кудри. — Пока нас не будет, можешь пересмотреть и выбрать что-то для гнезда. Остальное, наверное, можно отнести в церковь для нуждающихся. Что думаешь? — Хорошая идея, — усмехается Оскар, откладывая книгу с закладкой в сторону, и кладёт обе ладони на тёплые щёки старшего омеги, заставляя того посмотреть ему в глаза. — Как у тебя дела?       Вопрос совершенно простой. Оскар ничего им не требует, не пытается бороздить душу, не хочет делать возлюбленному больно. Но зелёную с золотыми крапинками радужку Шарля резко накрывает такая безудержная, голая агония, что мгновенно становится трудно дышать.       И Оскару, и Шарлю. — Мне страшно, — только выдыхает монегаск и закрывает глаза, надеясь, что так слёзы не будут скапливаться в уголках. — Мне так страшно, Оски. — Из-за конца сезона? — поглаживая большими пальцами острые скулы, осторожно спрашивает младший. — Или из-за щенка? На последнем приеме же сказали, что на данный момент всё стабильно…       Шарль молчит несколько долгих, мучительных секунд. Его губы предательски дрожат, и он выдыхает, ломаясь, после чего шепчет, почти неслышно, но те слова оглушают сильнее, чем рёв гоночных болидов. — Я беременный.       Тишина.       Оскар замирает. Его пальцы на щеках Шарля слегка холодеют. Он физически чувствует, как душа закручивается спиралью под легкими и под кожей пробегает колючий иней. — Что? — Около шести недель, — продолжает Шарль дрожащим, точно могильным голосом, не открывая глаз. — Я узнал только недавно. Но… я предполагал о своем положении. Сначала меня просто раздражали некоторые запахи. А недавно стал замечать, что опухают железы, — он прикладывает ладонь к шее, где располагаются пахучие протоки, — и становятся чувствительными. Сделал тест… дважды. Потом УЗИ… — И? — Оскар звучит невероятно нежно, почти умоляюще, будто одной интонацией хочет вытащить Шарля из того яда, которым тот травил себя все эти дни, хотя тонкий тюль страха накрывает голову, вводя в дурман. И на периферии с ним уже просыпается теплящаяся радость. — Тогда приблизительный срок был четыре недели, — неохотно признается монегаск, опустив голову. — Ты садился за руль, уже зная о беременности? Ты хоть понимаешь, какая была нагрузка для вас?! Ты же рисковал! — Оскар ерзает, чтобы сесть ровно, и сердито причитает, не замечая нависшей над Шарлем грозовой тучи.       Тот шумно выдыхает носом и наконец поднимает слезящийся взгляд. Глаза у него красные, мокрые, полные такого отчаяния, что у Оскара свербит в носу, что-то жжется на носоглотке. — Я… я думал, что так спровоцирую выкидыш. — Что?! — А что мне нужно было делать?! — почти кричит Шарль, и голос его срывается на высокой, надломленной ноте. — Я испугался! Я увидел эти две полоски и… у меня в голове всё рухнуло! — Вместо того, чтобы сказать нам, ты рисковал собой и нашим щенком? — Оскар физически дрожит от ярости и боли, и он кладёт руки на собственный живот, словно в попытке закрыть малыша от этих слов, от этого разговора, от всего мира. — И попытался спровоцировать выкидыш?! — Ты на седьмом месяце, у нашего малыша проблемы с сердцем, Макс почти каждую ночь не спит из-за переживаний… Я не хотел быть ещё одной тяжестью! Я думал, если я молча избавлюсь от него, вам станет легче. Я хотел сделать аборт после сезона. Чтобы никто не знал. Чтобы всем было проще. Но… блять… я хочу этого щенка, Оскар. Хочу. Но я не смог бы смотреть, как тебе становится ещё хуже и вновь из-за меня. Мне жаль… мне так жаль тебя, и Макса, и…       Его прерывает пощечина. Хлесткая, звонкая, наотмашь. Голова Шарля дёргается в сторону, а на щеке мгновенно вспыхивает ярко-красное пятно. Горячее, как и злость Оскара, направленная на старшего. Тот медленно прижимает ладонь к горящей коже и смотрит на австралийца широко раскрытыми, полными слёз глазами. — Не смей меня жалеть, — голос Оскара низкий, грубый, такой холодный, что воздух в комнате кажется густым. — Всё, что я делаю, не для жалости, Шарль. Я пошёл на это, зная все риски. И, пока я каждый день живу с мыслью, что могу потерять щенка, ты первым делом думаешь, как бы избавиться от другого, чтобы «нам с Максом было легче»?!       Шарль мнётся. Он только смотрит на Оскара вверх, поджав губы, и качает головой. Слабо, неуверенно, сломленно. — Я боялся стать ещё одной проблемой… И… — монегаск судорожно выдыхает, опустив ладони на колени Оскара, ища опору. — Это несправедливо, Оски. Ты на этом сроке уже едва живым был, а у меня ничего, понимаешь? Просто запахи не нравятся, когда ты в рвоте захлебывался. Мне стыдно… я не хотел, чтобы ты… — Ты думал, что я буду завидовать этому? Или злиться?       Шарль неловко кивает, всхлипывая, и тут же прячет лицо, уткнувшись лбом в колено Оскара. Горячие слёзы мгновенно пропитывают ткань домашних штанов. — Ты такой дурак, честно, — Оскар выдыхает почти нежно. Он наклоняется вперёд, насколько позволяет тяжёлый живот, и запускает обе руки в волосы Шарля, медленно перебирая мягкие кудри. — Самый большой дурак на свете.       Шарль поднимается с корточек и нерешительно забирается на диван и прижимается к Оскару боком, одной рукой обхватывая его за талию, а второй — осторожно касаясь округлого живота, придерживая его снизу. Щека монегаска опускается на плечо Оскара, нос зарывается в шею, где лимонный запах особенно густой и тёплый.       Оскар обнимает его в ответ, обвивая подрагивающие плечи, и вжимает губы в висок, глубоко и сильно вдыхая остроту пряностей, точно в привычную корицу бросили горсть жгучего перца.       Одна ладонь младшего опускается, накрывает вибрирующие трепетом пальцы Шарля, обдавая их чем-то спокойным, почти неземным, и затем их пальцы переплетаются прямо поверх футболки. — Я не злюсь, — шепчет Оскар ему во влажные волосы рядом с ушком, легонько скользя поцелуями по разгоряченной коже. Губы задерживаются, дыхание обжигает. — Я очень рад, и… если честно, мне даже легче стало. Теперь мы действительно вместе в этом, как я и хотел, — юноша неловко смеется, вспоминая свою истерику. — Оба наших щенка. И Макс будет в полном восторге, когда узнает.       Шарль шумно вдыхает запах Оскара — лимон, немного пота от волнения, домашнее тепло — и прижимается теснее, почти ложась грудью на его бок. Его ладонь медленно гладит живот кругами и вдруг под их переплетёнными пальцами происходит сильный, уверенный толчок — щенок внутри явно проснулся и решил напомнить о себе. Шарль вздрагивает, отпрянув от живота, выдыхает дрожаще и прижимает ладонь сильнее. — Он… — шепчет монегаск, голос срывается от нежности, едва не ссыпется в золотую пыльцу. — Он толкается.       Оскар тихо улыбается и стискивает его руку своей ещё плотнее, прижимая к тому месту, где снова чувствуется лёгкое, но настойчивое движение, будто крошечный кулачок или пятка упёрлась изнутри. — Иногда по ночам не даёт спать, когда вы уезжаете, — выдыхает Оскар, целуя Шарля в висок, в мокрую, пылающую от недавней пощечины щёку, в уголок глаза, и нежно массирует ему кожу головы, иногда карябая ногтями у корней волос.       Шарль же вновь опускает голову и льнет губами к животу сквозь тонкую ткань, целуя то место, где только что толкнулся щенок. Его дыхание тёплое, неровное, губы слегка дрожат. Ладонь не замедляется ни на секунду — гладит, ловит каждое движение, мягкое, почти ленивое, точно щенок успокоился от их тепла. Тепла своих родителей.       Они так и остаются, тесно прижатые друг к другу на диване. Шарль не отрывает лица от живота Оскара, иногда целуя, когда чувствует новое шевеление. Оскар продолжает медленно гладить его по волосам, по спине, по боку, иногда неуклюже наклоняясь, чтобы оставить тёплый поцелуй в макушку. Их дыхание выравнивается, становится одним ритмом — глубоким, тёплым, успокаивающим. Лимон и пряности смешиваются в густой, уютный аромат, а между ними — два маленьких, живых комочка.       Макса радуют ровно с порога, когда тот возвращается домой.       Дверь ещё не успела толком закрыться, а две пары рук уже обвились вокруг него. Лицо альфы тут же теряет всю краску, кровь сходит куда-то вниз, и грузное тело по стеночке медленно скатывается на пол.       Его откачивают несколько минут — Шарль хлопает по щекам, Оскар держит за лицо, оба панически повторяют его имя. Наконец муть сходит с глаз, и взгляд Макса начинает фокусироваться, но не на омегах, не на собственных дрожащих руках — на картине какого-то пафосного современного художника, которую Шарлю подарили спонсоры. И внезапно пестрая, аляпистая мазня обретает жутко ясный смысл.       Голландца оттаскивают в гостиную, практически на руках. Сажают на диван, отпаивают сладким чаем, целуют повсюду, куда только могут дотянуться две юркие, перепуганные омеги — в виски, в посеревшие скулы, в уголки глаз, в шею, в пухлые губы.       Черт возьми, он счастлив.       Он в ахуе. Но ебануто, до дрожи в руках, счастлив.       И, вероятно, он говорит это вслух сквозь слёзы, иначе он не может объяснить, почему его мальчики рыдают в унисон, влажно скулят, что они тоже счастливы, и просят не плакать, целуя его мокрое лицо.

W.D.Y.W.F.M? — the neighbourhood

      Беременность Шарля не становится тягостью в их семье, она очень легко и просто вписывается в их быт — просто вместо одной порции витаминов теперь подготавливают две, и чьи-то ладони теперь ложатся ещё и на пока плоский животик монегаска, который шутливо жалуется, что его пока никто не пинает.       После окончания сезона, на последнюю гонку которого Шарля отпустили с боем — кусался и возмущался только Оскар, Макс же тихо его поддерживал, но не решался влезть, — их жизнь перетекает в совершенно иное русло. Уютное, семейное, немного капризное и чуть-чуть суматошное.       Они втроём лежат на большом диване. Макс — ближе к спинке, Шарль уютно устроился у него на груди, а Оскар лежит на спине чуть дальше, одной рукой медленно поглаживая плоский животик монегаска. — Риелтор прислал несколько вариантов, — говорит Макс, держа планшет над собой. — Шесть спален, три ванные комнаты и бассейн. Но крытый.       Шарль неохотно отрывает голову от груди Макса, а Оскар невольно отстраняет ладонь от плоского живота монегаска, отвлекшись от незатейливого поглаживания пока ещё рельефного торса старшего, и отворачивается от телевизора, на экране которого мелькают кадры старой комедии. — А дворик? — недовольно тянет Шарль, прищурившись. — Маленький, — вздыхает Макс. — Тогда бассейн не нужен, — сразу заключает Шарль, кладёт голову обратно и удобнее устраивается, уткнувшись носом в футболку Макса. — Для щенков лучше большой дворик, где они могут бегать и прыгать, а не загон два на два, зато с бассейном. — Бассейн нужен, — тихо фыркает Оскар, возвращая ладонь и продолжая мягко водить ею по животу Шарля. — Детям полезно с малого привыкать к воде. И нам с Максом нравится идея личного бассейна. — Ну конечно, — Шарль слегка приподнимает голову и смотрит на Оскара. — Все личное: самолет, яхта, теперь ещё и бассейн. И в Монако же так мало воды, чтобы щенки могли привыкнуть к ней, да? — Именно, — Оскар улыбается и щиплет его за бок.       Макс тихо смеётся, свободной рукой поглаживая Шарля по волосам, а второй — придерживая планшет. — Будет и бассейн, и большой дворик, — успокаивает он. — Я уже сказал риелтору: если участок меньше пяти соток — даже не присылай. — Пять соток… — Шарль скептически смотрит на него. — Ты собираешься там ещё и личный автодром в миниатюре построить? — бормочет он, снова укладывая голову Максу на грудь. — Для двух щенков и трёх детей вполне сойдет, — невозмутимо отвечает Макс и целует Шарля в макушку. — Один уже активно наворачивает круги, второй скоро начнёт. Нужно пространство, так что пяти соток должно хватить, — а после он наклоняется чуть дальше и оставляет ласковый поцелуй на виске Оскара. Тот довольно мурлычет и прижимается ближе, не переставая гладить живот Шарля.       Макс берёт на себя всю мозговую деятельность и разработку стратегии. Пока омеги отдыхают, капризничают и тихо переживают, он молча и методично выстраивает для них будущее, в котором почти нет места случайностям и страху.       Он уже точно знает, где будет рожать и в какой палате будет лежать Оскар — самой светлой и спокойной в Санта-Марии. Знает, кто будет принимать роды, кто будет ассистировать, и даже имя анестезиолога, которому он лично звонил дважды. Знает, кто будет оперировать их щенка, и заранее оплатил полный трансфер детского кардиохирурга из Германии вместе с целой командой — чтобы те прилетели в Ниццу без единой задержки и могли начать операцию сразу, как только малыш появится на свет. И, конечно же, он уже договорился и с KNKBB о полном курсе реабилитации для щенка.       Только поиски психотерапевта так и остаются на Шарле. — Нашему Оски понадобится поддержка, а не мозгоправ, — сказал тогда монегаск, решительно отсеяв все варианты Макса, и поцеловал того в кончик носа с такой нежностью, что у альфы до сих пор перехватывает дыхание при воспоминании. — Я сам найду.       И Макс знает: к тому моменту, когда Оскар и Шарль — омеги решили быть вдвоем — вернутся с сыном из Берлина после реабилитации, их новый дом будет полностью готов и обустроен. Просторный, светлый, с большим садом и комнатой, которую уже начали мысленно делить на двоих. Дом, где они будут жить вчетвером… но совсем недолго.       Макс смотрит на них поверх кружки чая за завтраком, когда речь вновь заходит о скором переезде, и на его лице появляется редкая, чуть лукавая улыбка. — Мы вчетвером… — тянет он. — Я, наш сын, Джимми и Сасси.       Омеги одновременно недовольно зыркают на него. — Вы две разбалованные задницы, — продолжает Макс, не удержавшись. — С грудничком легче справиться.       Оскар, откидываясь на спинку стула, приподнимает бровь и скрещивает руки на груди, отчего его большой живот заметно выпирает вперёд. — Не помню, чтобы ты имел что-то против этих «разбалованных» задниц, когда они сидели у тебя на лице, — спокойно парирует он.       Щенок внутри резко пинается, будто полностью согласен с мамочкой, — маленькая пяточка на долю секунды чётко выпирает через кожу живота.       Шарль тихо фыркает и приподнимается, опираясь локтями о стол, и смотрит на Макса с притворным возмущением. — Знаешь, что, Ферстаппен? — говорит он, чуть поворачиваясь к Оскару. — Сам ведь жалеть будешь.       С этими словами Шарль обхватывает лицо младшего ладонями и затягивает его в глубокий, тёплый поцелуй, сразу вторгаясь горячим языком в мокрый, податливый ротик. Оскар тихо выдыхает ему в губы и отвечает, запустив пальцы в темные завитки на затылке.       Макс смотрит на них, и его глаза светятся неподдельным счастьем. — Ладно-ладно… — сдаётся он, ставя чай на стол. — Вшестером.       На протяжении всей беременности никто не предлагал имён. Они так привыкли называть его «щенок», что обыденный вопрос от мамы, позвонившей из Австралии, вводит Оскара в ступор. — Вы уже придумали имя? — голос её звучит жарко и солнечно, точно погода в родном Мельбурне. — Я перезвоню, — спустя полминуты тишины тараторит Оскар и сбрасывает.       Срок перевалил за тридцать недель, а они даже не задумывались об имени щенка. Взыгравшиеся гормоны и вовсе заставляют младшего плакать и кряхтеть между всхлипами, что он плохая мама. — Малыш, с чего ты взял? — выслушивая уже на протяжении пяти минут бессвязное нытье и шмыганье носа, спрашивает Макс и стирает мокрые дорожки с заалевших щек. — Мы не дали ему имя! У нашего сына нет имени! Мы так и будем его щенком называть? Щенок Леклер-Пиастри-Ферстаппен? — воет Оскар, поглаживая свой дрожащий животик. — В нашем случае я бы о фамилии подумал, — тихо бормочет Макс и тут же получает ощутимый тычок в лоб от ревущего омеги. — Имя мы и после рождения придумать можем, а вот тройная фамилия немного смущает. — Отсутствие имени у нашего щенка тебя не смущает, а фамилия да?! Вот видишь, я снова назвал его щенком! Я ужасная мать!       Позади них раздаётся мягкий, ласковый смешок. Шарль, румяный и влажный после душа, стоит в дверях, прикрытый лишь белым хлопковым халатом, и смотрит на них с нежной, умилённой улыбкой. — Долго он так? — уже подойдя ближе и запутав пальцы в светлой копне волос Макса, сидящего на полу перед Оскаром, спрашивает он. — Не особо, — выдыхает Макс, прильнув щекой к оголенному, пахнущему сладким муссом для тела бедру монегаска. — Шарль, у нашего сына нет имени! — Тише, mon cœur, давай сперва успокоимся…       Позже, когда все трое уже лежат в большом, пропитанном запахами двух удовлетворённых омег и стойким, терпким семенем Макса гнезде, они тесно переплетаются, насколько позволяет большой живот Оскара. Урчащим шёпотом они накидывают варианты: где-то спорят, где-то ворчат, где-то громко смеются, нарушая приятную тишину. И спустя несколько часов вместе приходят к одному. Теодор. Тео.       Имя ложится на язык мягко, легко, будто всегда там и было. «Божий дар». Интернациональное, нежное, объединяющее всех троих. Французское «Théo» звучит незатейливо и солнечно, английское «Theo» — уютно и близко, а с акцентом Макса принимает и вовсе какой-то озорной оттенок. — Наш Тео, — сквозь дрожь шепчет Оскар, прижимая ладонь к своему животу, и по его щекам снова текут слёзы — теперь уже светлые, счастливые, облегчённые.       Шарль целует его в висок, а Макс обнимает обоих крепче, пряча улыбку в волосах Оскара. В этот момент все трое чувствуют одно и то же — тихое, глубокое, почти священное счастье.       Щенок, которого в принципе не могло быть, вот-вот станет их настоящим, живым, тёплым Тео. Точно кто-то свыше решил им его подарить.

Golden Brown — dopuu

      Малышу, вероятно, очень понравилось имя, потому что все случайности, которые так усердно пытался предотвратить Макс, свалились разом.       Оскар случайно просыпается посреди ночи из-за ноющей поясницы, и даже массаж умелыми руками Макса, почувствовавшего мельтешение юноши сквозь чуткую дрему, не помогает, как и лекарства, поданные сонным Шарлем. Случайно ближе к утру младший омега вновь просыпается, но уже от четкого и ясного ощущения, что Тео опустился, и, едва доковыляв до ванной, не став поднимать своих возлюбленных, он случайно обнаруживает розоватые подтеки на бедрах и пижамных штанах. Совершенно случайно он будит всех, даже котов, своим истошным воплем. В котором вспыхивает всё: отчаянный, животный страх, леденящее осознание и беспомощность матери, не знающей, как защитить своего ребенка.       Живот точно каменеет каждые пять минут, и Оскар плачет, крепко придерживая его снизу, умоляя, умоляя и умоляя. Что угодно, лишь бы Тео был невредим, забери, что угодно, только оставь его мне, оставь его им. Он не слышит, что говорит ему Шарль, не видит, что делает Макс, не чувствует собственного сердцебиения. Только его, частое, напуганное, жаждущее жить. Ощущает всем телом и душой его судорожное копошение внутри, и лишь оно помогает дышать сквозь рыдания, сквозь роящиеся мысли, в которых верещит агония.       За пеленой влаги на глазах он различает силуэт альфы, даже чувствует тень его ладоней на пылающей морозом коже и сквозь шум в ушах улавливает ломкость, хрипоту чужого голоса, и вместе с тем ничего не понимает, словно сейчас он вне пространства и времени. Уже отголосками, бегущими по телу дрожью, до него все же доходит твёрдый голос, полный паники, когда его пристегивают на заднем сидении. — Малыш, давай! Нам нужно ехать!       Шарль, сидящий рядом, крепко вжимает младшего в свою грудь, роняя слёзы на его завитки каштана, и бесконечно мурлычет что-то на рокочущем, рваном французском. Его ладони не сходят с напряженного, твердого живота, выводят неровные круги, замирают после каждого сильного толчка и продолжают гладить, словно пытаются успокоить не только Оскара, но и Тео внутри.       Монегаск хочет выйти из машины на полном ходу, когда через полотно чужого плача и собственного бормотания он улавливает агрессию Макса, кричащего что-то в телефон, придерживаемый плечом, и бросает тревожный взгляд на побелевшие костяшки пальцев альфы на руле. Шарль даже не пытается задуматься о том, с кем именно разговаривает Макс. Всё, что его волнует, — вздрагивающий от боли, напуганный и плачущий Оскар, чей свежий лимон теперь отдает горькой гнильцой в воздухе.       Младшего выкручивает, ломает от схваток, что пронизывают живот и бедра — он выгибается в чужих руках, извивается ужом, всхлипывая, и цепляется за запястья Шарля, оставляя на них кровавые следы от ногтей и наливающиеся синяки. Слёзы текут по лицу непрерывным потоком, потому что боль и близко не ноющая — она рвёт, жжёт, выворачивает наизнанку, опускается низко в поясницу, в крестец, в таз, будто кости расходятся, а мышцы разрываются, и с новой волной, накатившей резко и безжалостно, из омеги вырывается низкий, животный стон, переходящий в крик.       Каждая схватка длится дольше и становится всё сильнее. Живот твердеет так резко, что кожа натягивается до предела, до белых пятен, и Оскар всем телом ощущает, как Тео отчаянно бьётся внутри, будто тоже напуган. И это ощущение — судорожное, паническое шевеление сына — разрывает его сердце на части. — Ему больно… я чувствую, ему так больно! — кричит Оскар, захлёбываясь слезами.       Макс вздрагивает, словно от удара током. Руки на руле сжимаются так сильно, что костяшки хрустят, а кожа становится мертвенно-белой. В груди что-то рвётся — остро, горячо, почти физически. Этот надломленный крик Оскара он слышит каждой клеткой тела, и от него у альфы темнеет в глазах. — Держись, малыш… — хрипит он низко. — Мы уже приехали, ещё чуть-чуть… — почти спокойно выдыхает он, пересекая границу с Ниццей.       А внутри у него всё кипит — страх, ярость и беспомощность смешиваются в одну густую массу. Он, альфа, который всегда всё контролировал — гонки, безопасность, их будущее — сейчас ничего не может сделать. Ничего. Только вести машину и слушать, как Оскар кричит от боли, которую он не в силах умалить.       Макс бросает взгляд в зеркало заднего вида и видит перекошенное от мук лицо Оскара, его дрожащие руки, прижатые к животу, и слёзы Шарля, капающие на каштановые волосы младшего — к горлу подкатывает точно клубок шерстяных ниток, что жестко царапается, затрудняет дыхание, щекочет гортань, вызывая рвотные позывы.       Внутри повсюду распластается тяжёлая, обжигающая вина. Я должен был предусмотреть даже это.       Макс пытался, он старался подготовиться ко всему, но роды на тридцать третьей недели оказались вне его рассчетов, вне его регалий, и теперь все становится таким напряженным, трудным и сложным, что просто хочется плакать.       Если с Санта-Марией и акушером всё можно было подкорректировать на ходу, то трансфер доктора Райнхардта теперь висел на волоске, о чем секретарь хирурга минутами ранее сообщил по телефону холодным, профессиональным тоном: команда не была готова к такому раннему вызову. Они планировали прилететь за три дня до предполагаемой даты родов, заранее осмотреть операционную, познакомиться с местной бригадой и получить последние данные обследования. А сейчас — внезапность, отсутствие свежих анализов, незнакомая клиника и полностью сбитый график самого Райнхардта.       Макс резко выворачивает руль, заезжая на территорию клиники, и взгляд сразу цепляет яркий свет, льющийся из окон здания, и бегущих к ним медицинских сотрудников. Макс тормозит так, что машину слегка заносит, но ему всё равно — едва он выключает двигатель, как в следующую секунду уже распахивает заднюю дверь, наклоняется к Оскару, берёт его лицо в свои большие ладони и прижимается лбом к его лбу. Глаза альфы мокрые, но он все ещё не даёт себе расплакаться. — Я здесь, — глухой, почти немой шепот, судорожный, отчаянный, рвется изнутри, из тех глубин души, про которые Макс никогда не догадывался. — Слышишь меня? Я никуда не уйду. Мы с тобой. Тео с тобой. Ты справишься. Ты самый сильный, кого я знаю.       Оскар только всхлипывает в ответ — надрывно, мокро, почти без голоса — и впивается пальцами в запястья альфы, оставляя на коже глубокие красные полумесяцы. Макс целует его в мокрый висок, в солёную щёку, в дрожащий уголок губ, точно пытается вдохнуть в него всю свою силу, всю свою любовь, весь свой страх и забрать каждую крупицу его боли. — Держись за меня, — влажно скулит альфа. — Не отпускай…       Шарль рядом молчит. Он только крепче вжимает Оскара в свою грудь в глупом желании заслонить его от всей боли, от этого злого рассвета, от целого мира. И руки монегаска мелко дрожат, пока он гладит напряжённый, каменный живот: Шарль боится. Боится так сильно, что внутри всё леденеет и сжимается в тугой, червивый узел.       Боится, что не успеют.       Боится, что Оскару станет ещё хуже.       Боится, что Тео…       В родовой палате все трое понимают, насколько бессмысленно время. Оно превратилось в вязкую, удушающую петлю, где каждая секунда растягивается в вечность, а потом обрушивается новой волной беспроглядной копоти. И каждая десятая, каждая сотая, каждая тысячная не исток предвкушения и рвения, а глоток просмоленного кислорода, что плавит легкие.       Оскар лежит на спине, тяжело, прерывисто дыша. Каждая схватка — это буквально встреча лицом к лицу с палачом в виде собственного тела. Живот пульсирует каменной твердостью, и кожа едва не лопается от натяжения. Боль начинается глубоко в пояснице, медленно разрастается огненным кольцом и опускается вниз, разрывая таз, промежность, родовой канал. Она выкручивает, обжигает, давит с такой силой, будто кто-то пытается вытолкнуть органы прямо из тела. С очередными схватками Оскар выгибается, впивается ногтями в простыню и издаёт низкий, хриплый, почти звериный стон, который переходит в надрывный крик.       Но страшнее боли — ужас.       Ужас от упрямого осознания, что он не может защитить своего ребёнка, что его тело, которое должно было стать тёплым, надёжным убежищем для Тео, теперь медленно и методично разрушает его. Ужас от жалкой потребности уберечь его, но не мочь. Ужас от беспомощности, от этой уязвимости и слабости, из-за которой Оскар не может контролировать собственное тело, чтобы приказать ему, велеть прекратить издеваться над ними обоими.       Омега не думает о том, что это сам процесс родов, что это естественно — и боль, и схватки, и даже преждевременность. Для самого себя он — предатель. Он предает собственного ребенка, не пытаясь спасти его.       Оскар чувствует, как Тео мечется внутри — маленькое, ничтожное тельце бьётся, напрягается, пытается вырваться из ловушки, которой стало тело его матери. И от каждого такого движения внутри Оскара разливается ледяная, всепоглощающая вина, пульсирующая в висках. Я его убиваю. Я его мать, а убиваю.       Шарль не отходит ни на шаг. Он сидит у изголовья, ласково перебирает мокрые волосы Оскара дрожащими пальцами, и едва держится, чтобы не разрыдаться вместе с младшим. После каждого истошного крика омеги, он вжимается губами в его висок и бормочет французские колыбельные, которыми прежде успокаивал Тео по ночам. Лишь так монегаск теперь может не плакать.       На что он и не имеет права. Не сейчас. Не когда Оскар нуждается в нём больше всего. Не когда Оскар здесь из-за него.       И не когда в нём развивается их щенок, имя которому ещё не придумали. Оскар точно не простит его, если с младшим сыном что-то случится.       Макс же стоит с другой стороны. Он держит ладонь младшего омеги в своей, и каждую новую схватку встречает напряжённым, железным молчанием. Не позволяет себе даже поморщиться, хотя ногти младшего впиваются в его кожу до крови. Если Оскару от этого хоть на секунду станет легче — пусть обглодает ему всю руку, пусть оставит одни лишь кости. Макс готов на всё, только бы на нежном личике не отражалось столько страданий.       Мониторы над кроватью непрерывно пикают. Сердцебиение Тео то учащается, то пугающе замедляется, и каждый раз, когда ритм сбивается, в палате тут же оказывается вся акушерская бригада — вплоть до неонатолога и перинатолога, — хлопочущая вокруг Оскара, который, вслушиваясь в живое, страстное до жизни сердце сына, никого не замечает. — Раскрытие уже семь сантиметров, — тихо произносит Бланше после очередного осмотра. — Головка низко. Роды идут активно.       Оскар слышит эти слова словно сквозь толстый слой ваты, забившей всю голову сразу. Семь. Ещё хотя бы три — и начнутся потуги. Ещё три таких полноценных ада, даже не круга… Оскар закрывает глаза, и по щекам снова текут горячие, беззвучные слёзы.       Шарль поднимает на акушера побитый, полный отчаяния взгляд. — Почему ему так больно? — голос монегаска дрожит. — Это… нормально?       Бланше тяжело вздыхает, снимая перчатку. — В этой беременности вообще мало что нормальное, — честно отвечает он. — Боль при схватках у всех разная. Бывали случаи и тяжелее… но это не утешает, я понимаю. Мы сможем повторить эпидуральную анестезию только через час — с прошлого раза прошло слишком мало времени.       Оскар качает головой, прикусив нижнюю губу до алого следа. — Она мне не помогла… — шепчет он едва слышно, хрипло. — Такое тоже иногда случается, — мягко говорит Бланше. — Пока старайтесь дышать ровно, не сопротивляйтесь схваткам. Мы рядом.       Он уходит, и оставляет за собой тишину, в которой эхом бьется сиплое дыхание Оскара.       Ещё до того, как солнце поднимается выше, по коридору раздаются быстрые шаги и приглушённая немецкая речь. В клинику приезжает Райнхардт со своей командой, где для него уже подготовили операционную и все свежие данные о состоянии Тео.       На несколько коротких, почти хрупких минут внутри Оскара разливается тёплое, дрожащее облегчение от этой новости: его маленькому Тео не придется ждать спасения ещё дольше. Эта мысль обнимает его изнутри, словно тёплое одеяло, и на мгновение боль отступает, давая ему крошечный глоток надежды. Он даже находит силы слабо улыбнуться Максу, когда тот крепко сжимает его ладонь и целует трясущиеся пальцы.       Но радость оказывается слишком тонкой.       После полудня схватки меняются. Они становятся глубже, тяжелее, будто внутри него что-то огромное и живое наконец-то решило пробить себе дорогу. Оскар выгибается, вцепляясь пальцами в простыню, и весь мир сжимается до одного ощущения — жгучего, разрывающего давления внизу живота.       Все звуки вокруг становятся одной сплошной какофонией, превращаются в размытый, тусклый шум. Он слышит голоса — Шарля, Макса, врачей, — но они доносятся словно сквозь толстое стекло. Кто-то говорит «дыши» и затем сразу «тужься», кто-то вытирает пот со лба и шеи, кто-то сжимает его плечо. А Оскар почти ничего не замечает. Всё его существо сосредоточено только на одном. Тео. Только бы Тео не было больно. Под куполом насыщенных, глубоких запахов своих возлюбленных буквально рвущийся на части юноша захлебывается агонией во всей своей ипостаси и мыслями о сыне.       Каждая потуга длится вечность. Тело горит, мышцы дрожат от напряжения, пока Макс держит его за одну руку, а Шарль — за другую. Оскар ощущает их тепло, их дрожь, их страх, но не может ответить. Он где-то глубоко внутри себя, в том месте, где боль и любовь сплелись в одно раскалённое целое. Абсолютно всё теряет смысл — есть только волны раскаленной лавы внизу живота и в промежности и тихий, отчаянный шёпот Шарля у виска. — Ещё немного, mon cœur… — доносится сквозь туман.       Тело внезапно ощущается пустым, и всё туловище изнутри обдает стремительное, почти невесомое скольжение. Вся физическая тяжесть мигом сходит, оставляя за собой тёплое опустошение, обрамляющее сознание чем-то пушистым и ласковым. Блаженство. Этого чувства так много и мало одновременно, что в попытке погнаться за ним Оскар не сразу понимает — Тео. Его милый щенок наконец появился на свет, покинул мягкую клетку.       И он молчит.       Австралиец распахивает глаза резко, почти болезненно, грубо растягивая чувствительную кожицу в уголках, и инстинктивно ищет взглядом Тео на себе, на своей груди, там, где должен быть горячий, мокрый, хнычущий комочек, кожа к коже, сердцебиение к сердцебиению.       Но там пусто.       Он поворачивает голову вправо — сердце обрывается.       В полутора метрах от кушетки, под яркой лампой обогревателя, стоит реанимационный столик, рядом с которым уже суетятся несколько фигур в белых халатах. Их спины заслоняют обзор, но Оскар всё равно видит: крошечные, тонкие ножки, торчащие в воздухе, маленький синюшный животик и проводки, которые уже тянутся к груди молчащего щенка. — Тео… — выдыхает он хрипло, почти беззвучно, пытаясь протянуть колотящуюся не то от освобождения, не то от пожирающего его страха и непонимания, почему его щенок, его сын, его Тео не с ним, руку в сторону толпящихся над хрупким тельцем новорожденного.       Макс мгновенно наклоняется ближе, обхватывая его лицо ладонями. Глаза альфы дикие, слезящиеся, полные того же ужаса вперемешку с долгожданным, необходимым облегчением. — Он здесь, малыш. Он здесь, — быстро говорит Макс, но голос предательски дрожит в такт его узловатым пальцам на словно впалых щеках. — Врачи с ним. Видишь? Они уже помогают.       Шарль же рядом вжимается лбом в его плечо, точно хочет протиснуться в костный каркас и спрятаться внутри Оскара от всего происходящего. Его тело сотрясается от беззвучных рыданий, а дыхание, горячее и неровное, обжигает потную кожу. Пальцы монегаска крепко, почти болезненно переплетаются с пальцами младшего, и те дрожат так сильно, что Оскар чувствует каждый толчок его пульса. — Живой… он живой, mon cœur, — рвано шепчет Шарль.       Оскар не может отвести взгляд от столика. Он видит, как неонатолог быстро кладёт маску на крошечное личико, как другой врач вставляет трубку, как монитор начинает пищать — быстро, неровно. Маленькое тельце Тео кажется таким невероятно хрупким под ярким светом. Он только что был внутри. Только что был его. А теперь лежит там, в двух шагах — и Оскар не может до него дотянуться.       Внутри все рвется. — Дайте мне его… — скулит юноша, и голос срывается. — Пожалуйста… дайте мне…       Но никто не отвечает. Врачи работают быстро, тихо, сосредоточенно. Кто-то уже говорит вполголоса: «Сатурация шестьдесят восемь… даём простагландин… готовим к транспорту в NICU».       Оскара пронзает животная паника.       Он рвётся вперёд, несмотря на боль и слабость, тянется дрожащей рукой в пустоту. Макс пытается удержать его, Шарль прижимается теснее, но Оскар уже не чувствует их. В нём кричит только одно — первобытная, отчаянная нужда прижать к себе своего ребёнка. — Нет! Нет! Я должен быть с ним! — пытается кричать он, и в голосе звенит настоящая истерика. — Это мой сын! Отдайте его! — Оскар… Оскар, посмотри на меня, — хрипит альфа. — Его никто не забирает, Тео всё ещё твой… он наш, Оски.       Но Оскар не смотрит на него. Он смотрит только туда — на слабый, уязвимый комочек под ярким светом. На тонкие ручки, на вздымающуюся грудную клетку, на синеву кожи. На неонатолога, который поднимает крошечного Тео и кладёт в прозрачный кувез. — Пожалуйста… — уже рыдает Оскар, захлёбываясь слезами, и протягивает руку к стеклянному боксу. — Хоть на секунду… я умоляю вас… я просто хочу его подержать… хоть раз…       Но кувез уже отъезжает. — Мы уносим его в реанимацию, — спокойно, но безапелляционно говорит Бланше. — Сейчас нам нужно стабилизировать его состояние перед операцией.       Оскар смотрит, как кувез медленно исчезает за дверью. Как исчезает его ребёнок — подключённый к трубкам, такой маленький и одинокий под холодным светом.       В этот момент внутри него что-то рвётся окончательно. — Нет… — шепчет он, и это переходит в беззвучный, разрывающий душу вой. — Верните его… верните мне моего сына…       Макс и Шарль держат его с двух сторон, но он всё равно тянется следом дрожащими руками в пустоту, даже когда дверь закрывается с тихим, безжалостным щелчком.       Тео поистине плод любви: он явился миру в шестнадцать часов семнадцать минут четырнадцатого февраля. В, пусть и морозный — только для жителей Монако, — солнечный день, когда по всему миру люди признаются друг другу в самых трепетных чувствах.       Но оказывается он в стенах пока ещё только своей спальни только в апреле, но того же четырнадцатого числа.

September (piano cover) — vagabond

      Впервые к своему сыну, к своему хрустальному, прелестному, крошечному мальчику, Оскар прикоснулся, даже не взял полноценно, только спустя два дня после операции. На самом деле, тогда он и впервые увидел его по-настоящему, близко и вживую, а не через экран телефона Шарля, которому разрешили посмотреть на Тео перед операцией.       Тогда, аккуратно проникая рукой в узкое отверстие кувеза, чтобы легонько пригладить сжатые кулачки пальцами и не задеть тянущиеся проводки и трубки, Оскар себя ненавидел. Он сквозь слёзы презрения к самому себе рассматривал почти прозрачную кожу щенка, с которой не до конца сошел оттенок синевы, тонкие ручки и ножки, длинную, зашитую ровными стежками полосу, оставленную скальпелем. Она тянулась от ключиц до уровня диафрагмы, выделялась свежим красным на маленьком туловище, резала глаза.       И стоило австралийцу почти невесомо коснуться сжатых пальчиков, как рыдания прорвались и обрушились с новой силой. Ему хотелось орать, выть волком, хотелось разодрать самому себе всю грудную клетку, пока он смотрел на сына. За истерикой, которую он даже не пытался сдержать, Оскар не сразу заметил взгляд Тео. Его янтарно-зеленые глазки смотрели на него глубоко, совсем по-взрослому, с некой усталостью. И мольбой.       Два зеленых огонька умоляли. Не плакать. Не уходить. Не оставлять. — Мой маленький… я так сильно люблю тебя, — всхлипнул он, зажав рот ладонью, и опустился на колени около стеклянного бокса. — Прости меня, — прижавшись лбом к холодной прозрачной стенке, прошептал Оскар и ласково обвел пальцами бархатистую кожу Тео.       Щенок едва шевельнулся — вымученно, лениво, но заметно. Он точно потянулся за материнским теплом, за бескорыстной и священной любовью, и слабая тень тоски мелькнула на сморщенном личике, когда их взгляды — матери и сына — вновь пересеклись. — Кажется, он знает, кто ты, — с печальной улыбкой выдохнул Макс, оказавшись позади омеги. Его большая ладонь родной тяжестью легла на чуть исхудалое плечо, одним только касанием накрывая юношу полотном безопасности.       Когда рядом на пол приземлился Шарль, улыбаясь маленькому Тео сквозь горячие слезы, Оскару на секунду показалось, что они дома. Три привычных запаха шелком осели на коже, вытеснив резкий антисептик, купол между ними и щенком точно перестал отражать блики света, словно исчез в мгновение, и два завораживающих зелёных огонька смотрели теперь с тихим, трепетным любопытством. — Bonjour, mon petit miracle… — тихо, чуть хрипло протянул монегаск и, просунув руку сквозь другое отверстие кувеза, положил горячую ладонь на крохотную стопу. Тео перевел внимательный взгляд на него, приподняв бровки, и забавно дернул ножкой. — Papa est là, mon beau garçon.       Он действительно всё время был рядом. Когда Оскару впервые передали в руки затихший, лёгкий свёрток, когда тот разрыдался, прижимая Тео к груди, лишившись этого момента в родзале. Когда помогал собирать чемоданы и документы для поездки в Берлин. Шарль был тенью, опорой, тихим дыханием за спиной.       Австралийца выписали быстро. Уже на четвёртый день после родов Бланше отпустил омегу домой, вручив целую стопку брошюр и памяток по уходу за новорождённым, а Максу и Шарлю дав рекомендации по наблюдению за состоянием младшего. Что было бессмысленно, ведь от них Тео не окажется дома быстрее, чем нужно.       Пусть это не помогало унять боль в груди, не заполняло зияющую дыру внутри и не учило дышать легче, но Оскар всё равно каждый день приезжал в Санта-Марию. Сидел у прозрачного кувеза, безмолвно разговаривая с сыном, проводя пальцами по холодному стеклу, словно пытаясь дотянуться до него сквозь преграду. Макс и Шарль всегда были рядом — молчаливые, тёплые, неотступные.       Особенно Макс.       Альфа, который не был кровным отцом Тео, казалось, сильнее всех чувствовал эту пропасть. Он почти не покидал отделение. Даже когда врачам приходилось буквально выпроваживать их из реанимации, Макс задерживался дольше всех — стоял у стекла, упираясь лбом в прохладную поверхность, и смотрел на крошечного мальчика так, будто хотел забрать всю его боль себе. Хотя бы до следующей встречи. Иногда он просил разрешения просунуть руку в отверстие кувеза, чтобы просто положить огромную ладонь рядом с тельцем Тео и охранять одним присутствием. — Он такой маленький… — тихо, словно виновато проговорил Макс, обнимая Оскара со спины и прижимаясь носом к его пушистым волосам на затылке, жадно глотая преобразившийся после родов лимон. — Поскорее бы забрать его домой.       А дома между ними всё осталось прежним и вместе с тем перевернулось с ног на голову — их отношения стали ещё глубже, ещё нежнее. Даже усталость, уже задремавший, остаточный страх и отсутствие Тео — без которого дышалось трудно — не могли разрушить ту тонкую, но невероятно прочную нить, которая теперь связывала их. Они вместе — за гранью вселенной, вне возможного и реального. Каждый на своем месте, там, где должен быть — в одной кровати, в одном гнезде, в одних объятиях. В одной любви.       Прошло две недели после операции. Тео уже лучше держал температуру, начал немного прибавлять в весе и активнее реагировать на окружающее, и врачи заговорили о переводе в Берлин — в специализированный кардиологический центр, где была лучшая программа реабилитации для таких сложных случаев и где их ждали ещё до рождения Тео. Как и обсуждалось ранее, Оскару и Шарлю предстояло лететь с сыном.       Макс должен был остаться в Монако. — Кто-то же должен присмотреть за домом, — вполне спокойно и легко парировал Макс капризам Шарля, который, поглаживая пока ещё плоский животик, ныл о долгой разлуке с альфой. — За Джимми и Сасси. Они уже совсем одичали без нас.       Он улыбнулся — чуть натянуто, но твёрдо. Однако Оскар видел, как Макс сжимал кулаки под столом. Как ему было тяжело оставаться. Как ему хотелось быть с ними. Со своим сыном. — Я буду приезжать, как только смогу, — нежно и мягко проговорил Макс, протянув ладонь к надувшемуся Шарлю. Тот, шмыгнув и сильнее надув губы, обхватил длинные пальцы своими и тут же прильнул к ним щекой. — Каждый выходной. Каждый свободный день. Я не оставлю вас там одних.       Чуть позже, когда ужин был давно съеден, а последний созвон с клиникой завершён, Оскар тихо повернулся к Максу и уткнулся лицом в его широкую, надёжную грудь. Альфа мгновенно отреагировал — одной рукой крепко, почти собственнически обнял младшего омегу, а второй притянул к себе Шарля, который тут же прильнул с другой стороны, зарывшись носом в шею Макса.       Они лежали так долго, втроём, сплетённые в тёплый, живой клубок. Тишина окутывала их мягко и бережно, лишь изредка нарушаемая далёким шумом волн и редкими золотистыми огнями, которые мягко просачивались сквозь приоткрытые окна гостевой спальни, ложась тёплыми бликами на их кожу. В этом гнезде, пропитанном запахами лимона, пряностей и хвойного леса, на мгновение перестал существовать весь остальной мир. — Ты нам нужен, — прошептал Оскар в его рубашку. — Не только Тео. Ты нам всем нужен. — Я знаю, — Макс поцеловал его в макушку, потом потянулся и уткнулся губами в висок Шарля. — Поэтому я и останусь. Чтобы к вашему приезду дом был готов.       В этот момент они были особенно близки — не просто любовники, не просто партнёры. Три отдельные нити, сплетенные в одну титановую цепь.       Март в Берлине выдался холодным, но для их семьи он стал временем уютного, безопасного тепла.       Они сняли небольшую квартиру в десяти минутах ходьбы от кардиологического центра, в котором находился Тео. Жить с ним омегам не разрешили из-за строгих санитарных норм, но проводить целые дни с сыном им не запретили, потому всё время с самого утра до позднего вечера они проводили с щенком. Каждый день шёл по выверенному сценарию: утром — кенгуру-уход, особо полюбившийся и Оскару, и Тео, который под родительским теплом успокаивался быстрее всего; днём — лечебный массаж и дыхательная гимнастика. А вечером они вдвоем готовили малыша ко сну.       Медсёстры и физиотерапевты, в мельчайших подробностях рассказывая и показывая омегам, осторожно разминали ручки, ножки и грудную клетку, чтобы предотвратить застой в лёгких и помочь развитию мышц. Шарль очень любил в этом участвовать: он нежно растирал крошечные ступни и ладошки, напевая тихие французские песенки. Младший омега, боясь неаккуратными движениями навредить сыну, предпочитал участвовать в кормлении. Если сначала он вполне справлялся и с бутылочкой, то после обследования, которое показало, что в его молочных железах есть молоко, способное накормить, врачи настояли на грудном вскармливании, что было трудно, где-то неловко, но очень важно для щенка, его иммунитета и набора веса.       Каждые несколько дней Тео проходил Эхо-КГ. Оскар в эти моменты всегда замирал от напряжения за стеклом смотровой, наблюдая, как врач водит датчиком по маленькой груди сына. А Тео, пугаясь холода и непривычных ощущений, обычно начинал плакать, тонко, жалобно, и это каждый раз разрывало омеге сердце — он сжимал руку Шарля так сильно, что тот морщился, но не отнимал ладонь.       Макс приезжал каждые выходные. Он прилетал в пятницу вечером и улетал в воскресенье ночью. В центре он вёл себя на удивление спокойно и уверенно: осторожно брал Тео на руки, когда разрешали, кормил из бутылочки, помогал с массажем. Его большие ладони двигались с неожиданной нежностью и осторожностью.       Но особенно неожиданными были взгляды, в которых была тихая, почти священная ласка, смешанная с едва заметной виной. Будто Макс всё ещё корил себя за то, что не был рядом в самые тяжёлые первые дни — когда Тео лежал под лампами, опутанный трубками, такой крошечный и одинокий. Каждый раз, когда он смотрел на своего мальчика, в его глазах мелькало это молчаливое «прости», которое он никогда не произносил вслух.       Их жизнь в Берлине текла медленно, по строгой больничной программе, и вместе с тем была наполнена множеством маленьких, почти незаметных моментов — тех самых, которые стоят в разы больше любых титулов и побед.       Оскар, как всегда, полулежал с Тео на руках во время кенгуру-ухода. Мальчик был спокоен, тихо сопел, прижавшись тёплой щёчкой к его груди, а Шарль сидел совсем близко, осторожно проводя пальцами по крошечной спинке сына, словно рисовал на ней незаметные защитные руны. — Я так тебя люблю… — прошептал юноша, опустив взгляд на сына, и осторожно поправил на нём подгузник.       И тогда Тео вдруг медленно приподнял тяжёлые веки. Его янтарно-зелёные глазки посмотрели прямо на Оскара — глубоко, осознанно, по-взрослому. А потом уголки крошечных губ дрогнули и медленно, неуверенно, но искренне поднялись вверх. Он улыбнулся. Впервые. Не гримасой, не случайным движением мышц, а самой настоящей, хоть и слабой, младенческой улыбкой.       Оскар замер. Сердце сделало болезненный, сладкий кувырок. А потом он тихо, надрывно всхлипнул и прижал Тео к себе чуть сильнее, опуская лицо к темным мягким волосикам. — Ты улыбнулся… — прошептал он дрожащим голосом. — Ты мне улыбнулся…       Шарль, увидев это, тоже не сдержался — тихо расплакался, прижимаясь лбом к плечу Оскара. В маленькой палате на мгновение стало светлее, будто кто-то невидимый зажёг внутри них тёплый, дрожащий огонёк.       С того дня улыбки Тео стали появляться всё чаще. Он улыбался, когда слышал знакомые голоса своих родителей, когда Шарль тихо напевал ему колыбельные на французском, когда Макс в выходные осторожно поднимал его на свои большие руки и низким, тёплым голосом рассказывал, какой у него будет большой и светлый дом с бассейном и садом для догонялок с младшим братом.       Ярче всего он улыбался в объятиях своих родителей, когда те смеялись сквозь слёзы. Щенок не чувствовал чужой грусти, он знал, что его мама рада чему-то, чего он до конца не понимает, а папа целует его в мягкую, пухлую щечку так яростно не потому, что хочет съесть, а потому что он счастлив. — Тео готов к выписке.       И вот тогда, спустя пару дней, четырнадцатого апреля, ему впервые показали его комнату. Она не была такой, как в Берлине — она была теплее, уютнее, по-настоящему домашней. Макс подготовил всё заранее, вложив в эту комнату всю свою любовь и терпение. Стены мягкого кремового оттенка, на одной из них — большая акварельная роспись с озорными котятами, среди которых угадывалось два конкретных бенгала — Джимми и Сасси, — играющих с нарисованной бабочкой. У той же стены стоял пеленальный столик, уже полностью укомплектованный, из светлого дерева.       С противоположной стороны стояли две одинаковые кроватки из того же дерева с мягкими бортиками. Между кроватками располагался широкий комод с множеством ящиков, а над ним — настенный ночник, повторяющих форму облака. На полу лежал большой круглый ковёр без узора, но цветом походящий на стены. У большого окна с римской шторой стоял мягкий диванчик с кучей подушек, рядом — маленький столик с закруглёнными углами и два крошечных стульчика. Всё пространство было наполнено светом и воздухом. Макс продумал каждую мелочь: от видеоняни, прикрепленной к бортику кроватки Тео, до маленькой плетёной корзины с подгузниками и кремами и стопкой одежды для щенка на пеленальном столике. Даже запах в комнате был особенный — лёгкий, едва уловимый аромат их семьи, который он специально создавал, оставляя здесь свою одежду и вещи омег, пока их не было дома.       Оскар, крепко держа наконец заснувшего после полета Тео на руках и прижимая его к своей груди, которая дрожит в такт тяжёлым ударам сердца, останавливается посреди детской, и у него перехватывает дыхание. В каждой детали чувствуется рука Макса, его любовь и трепет к щенкам, к ним с Шарлем. Который, придерживая уже достаточно большой животик, тихо ахает и опирается о младшего, осторожно, чтобы не потревожить сына, примкнув к его плечу. — На первое время хватит? — спрашивает альфа, что стоит в дверях, засунув руки в карманы. Он звучит лишь слегка неуверенно, едва ли не робко. — Я попытался сделать сюрприз, но если вам не нравится, мы можем переделать, вы же знаете… — Это прекрасно, Макс, — выдыхает Шарль, обернувшись к мужчине, и лучезарно улыбается, прищурив слезящиеся глаза. — Ты умничка, — соглашается Оскар, и уголки его губ ползут вверх. — Думаю, Тео тоже понравится, — он кивает на щенка в своих руках, и улыбается шире. — Боюсь, мы не узнаем, пока он не научится говорить.