Лис и цветок

1. Четыре месяца спустя. Лето Лето в Сянлэ было душным и зелёным. Бамбуковые рощи шумели листвой, цикады стрекотали не умолкая, а воздух над прудами дрожал от марева. Дворец утопал в цветах — пионы, розы, лилии сменяли друг друга, и даже старые камни стен казались живыми, покрытые мхом и плющом. Императорский племянник, принц Цзин Жэнь, остался в Сянлэ — сначала на месяц, потом ещё на один, потом ему прислали письмо из столицы с разрешением задержаться до осени. Формальная причина: изучение восточных земель империи, сбор сведений о торговле и ремёслах. Настоящая причина: он хотел быть рядом с Се Лянем. Хуа Чэн это чувствовал каждой искоркой своего огня. И ему это не нравилось. Но пока что всё было тихо. Цзин Жэнь вёл себя учтиво — не навязывался, не требовал внимания, не переступал границ. Он часто гулял с принцем по саду, разговаривал о книгах и музыке, играл в го. Иногда они вместе обедали — втроём с Хуа Чэном. Императорский племянник интересовался зверолюдьми — их обычаями, верованиями, магией. — В империи отношения с оборотнями и демонами сложные, — сказал он однажды за ужином. — Не мир, но и не война. Очень легко может вспыхнуть пожар, если старейшинам что-то не понравится. — Поэтому нужны заповедники, как у меня, — ответил Се Лянь. — Места, где зверолюди могут жить в безопасности. Это сглаживает напряжение. — Вы мудры не по годам, Ваше Высочество, — улыбнулся Цзин Жэнь. Хуа Чэн промолчал, но его хвосты нервно дёргались. 2. Поездки в лес и новые знания За эти четыре месяца Хуа Чэн стал почти своим в деревне зверолюдей. Он бегал туда три-четыре раза в неделю, а иногда оставался на ночь. Се Лянь не возражал — наоборот, он был рад, что у лисёнка есть друзья и место, где его принимают без оглядки на человеческие предрассудки. Староста деревни, старый барс Ши Вэй, взял Хуа Чэна под свою опеку. — Ты лис, — сказал он. — Твоя кровь древнее. Ты должен знать наши традиции, иначе потеряешь себя. И Хуа Чэн учился. Он узнал, как правильно снимать шкуру с добытого зверя (не для жестокости, а чтобы не пропадало ни кусочка), как сушить травы и коренья для лекарств, как разводить огонь без магии, как слушать ветер и читать следы. Он узнал, что у зверолюдей есть свой календарь — не лунный и не солнечный, а «звериный», где месяцы называются именами тотемов: Месяц Проснувшегося Медведя, Месяц Первой Охоты, Месяц Линяющей Лисы. — А какой сейчас месяц? — спросил как-то Хуа Чэн. — Месяц Жаркого Солнца, — ответил старый барс. — Время, когда молодые звери учатся охотиться. — А люди? — Люди в это время собирают урожай. Но у нас другой путь. Хуа Чэн полюбил этих зверей — не за магию, не за силу, а за простоту и честность. Они не врали, не притворялись, не строили интриг. Если кто-то был зол — рычал. Если рад — вилял хвостом. Если любил — не скрывал. Однажды ночью, сидя у костра в деревне, он услышал песню — старую, тягучую, на языке, которого не понимал. Её пела бабушка Ли Хуа и Ли Цзи — старая лиса с седой шерстью и мудрыми, грустными глазами. — О чём она? — спросил Хуа Чэн. — О том, что все мы родом из одного леса, — ответил Ши Вэй. — И что когда-нибудь звери и люди снова будут жить в мире. — Вы верите в это? — Мы должны верить. Иначе зачем мы строим дома, сажаем огороды и учим детей читать? 3. Отношения с императорским племянником Цзин Жэнь был умным. Он понял, что Хуа Чэн для Се Ляня не просто слуга или питомец, а нечто большее. И он попытался подружиться с лисёнком — не из искренности, а из тактики. Хуа Чэн это чувствовал, но не мог уличить его в фальши. — Ты хорошо владеешь огнём, — сказал как-то Цзин Жэнь, наблюдая, как Хуа Чэн жонглирует огненными шарами. — Где ты учился? — У Лорда Серебряного Хвоста, — ответил лисёнок. — Достойный учитель. Я слышал о нём при дворе. — Он мудрый. — А что ты ещё умеешь? — Защищать тех, кто мне дорог. Цзин Жэнь посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил. За эти месяцы императорский племянник позволил себе две вольности. Первый раз — в саду, под вечер. Они гуляли вдвоём (без Хуа Чэна, который был в лесу), и Цзин Жэнь вдруг остановился, взял Се Ляня за талию — легко, почти невесомо — и провёл пальцами по его щеке и губам. — Вы мне нравитесь, Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Честно. Я ничего не сделаю, пока вы ребёнок. Но когда подрастёте — я приеду свататься. Се Лянь не отшатнулся — он замер, как статуя, и спокойно ответил: — Я ценю вашу честность, принц Цзин Жэнь. Но моё сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему народу. — Оно будет принадлежать и мне, — улыбнулся гость. — Если вы позволите. — Посмотрим. Второй раз — месяц спустя, на празднике летнего солнцестояния. Во время танцев, когда все поздравляли друг друга, Цзин Жэнь наклонился и поцеловал Се Ляня в щеку. Рядом никого не было, кроме Хуа Чэна, который принёс со стола лепёшку и замер с открытым ртом. — Что ты делаешь? — спросил лисёнок, и его голос дрогнул. — Выражаю уважение, — ответил императорский племянник. — Это обычай столицы. — Здесь не столица, — отрезал Хуа Чэн. — Хуа Чэн, — мягко сказал Се Лянь. — Всё в порядке. Пойдём, я хочу показать тебе новый сорт роз. Он увёл лисёнка в глубь сада. Хуа Чэн дрожал, и на кончиках его пальцев вспыхивали искры. — Успокойся, — прошептал принц. — Это ничего не значит. — Он тебя поцеловал! — В щеку. Это не страшно. — Но он хочет на тебе жениться! — Хотеть — не значит получить. Я никуда не уезжаю. Я здесь. — А если он силой? — Не посмеет. Он — племянник императора. Ему нужна чистая репутация. Хуа Чэн выдохнул, затушил искры. — Я всё равно его не люблю, — буркнул он. — Я тоже, — улыбнулся Се Лянь. — Идём. Розы правда красивые. 4. Рейд в другие поселения В середине лета Се Лянь решил лично проверить, как живут зверолюди в отдалённых поселениях. С ним поехали: принц Цзин Жэнь (вызвался сам), Фэн Синь, Му Цин, два десятка стражников и несколько лесничих — тех, кто знал тропы. — А я? — спросил Хуа Чэн. — Можно мне с вами? — Нет, — ответил Се Лянь. — Ты нужен здесь. Моя мать хотела поговорить с тобой о травах. И потом, ты устал после ночи в деревне. Отдохни. Хуа Чэн не стал спорить. Он действительно устал — они с хорьками до полуночи ловили светлячков в лесу. — Ладно, — сказал он. — Но если что — зови. — Обязательно. Отряд выехал утром. Се Лянь на любимом сером коне, Цзин Жэнь на вороном, телохранители — на гнедых. Лесничие вели их сквозь чащи и болота, туда, где река разливалась широким плесом, а за ней начинались земли, где селились семьи зверолюдей, избегавшие больших деревень. — Там около тридцати домов, — объяснял старший лесничий. — В основном лисы и барсуки. Мирные, тихие. Держатся обособленно. — Мы не будем их тревожить, — сказал Се Лянь. — Просто посмотрим, как они живут, и оставим подарки. — Хороший план, — одобрил Цзин Жэнь. Они должны были вернуться через три дня. 5. Предчувствие Хуа Чэн проснулся на второй день их отсутствия с тяжёлым сердцем. Что-то было не так. Он не мог объяснить — просто чувство, которое сжало грудь, как железный обруч. — Ты бледный, — сказала госпожа Цзинь, заметив его состояние. — Что случилось? — Не знаю, — ответил лисёнок. — Мне кажется… что-то происходит в лесу. — Плохое? — Очень плохое. Он не стал ждать обеда. Схватил свою куртку, мешочек с лечебными травами — на всякий случай — и выбежал из дворца. Конюхи дали ему небольшого гнедого коня — подарок Се Ляня на прошлый день рождения, — и Хуа Чэн поскакал в лес, не разбирая дороги. Внутри него горел огонь — не тот, который он контролировал, а другой, тревожный, предупреждающий. — Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, не надо. 6. Раненый волк Он заметил его у старого дуба — того самого, под которым когда-то нашёл хорьков. Тело лежало в траве, тёмное, почти сливающееся с землёй. Хуа Чэн спрыгнул с коня, подбежал. Волк. Взрослый, серый, с жёлтыми глазами, затуманенными болью. Вся шерсть на боку была пропитана кровью. Он тяжело дышал, и каждый вдох давался с хрипом. — Что случилось? — Хуа Чэн опустился на колени, протянул руку, но волк зарычал — слабо, почти беззвучно. — Уходи, — прохрипел он. — Уходи… там… пришли… с ножами… — Кто? — Люди… с сетями… и огнём… — волк закашлялся, из пасти потекла кровавая пена. — Уходи… они убьют… — Я не уйду, — твёрдо сказал Хуа Чэн. — Где они? — В деревне… за поворотом… Хуа Чэн оставил волку флягу с водой — больше он ничего не мог сделать, не теряя времени, — и побежал. Внутри всё горело. Не огнём — страхом. 7. Деревня в огне Он опоздал. Когда Хуа Чэн выбежал на поляну, деревня уже была в аду. Дома горели. Тела лежали на земле — взрослые, те, кто пытался защищаться. Кровь смешивалась с грязью и пеплом. Браконьеры — человек двадцать, с арбалетами, сетями и длинными ножами — рыскали по домам, выносили мешки с травами, заготовленным мясом, детскими игрушками. Они смеялись. — Берите всё, что блестит! — кричал один, толстый, с красным лицом. — А малышей — в клетки! Живыми! Хуа Чэн замер. В груди что-то оборвалось. Он увидел тело у порога ближайшего дома. Маленькое, тёмное. Рыжая шерсть слиплась от крови. Ли Хуа. Он наступил на неё, не заметив. Тихо хрустнули кости. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Слёзы хлынули из глаз. Внутри него проснулось то, что он так долго удерживал. Не огонь, которым он играл. Не искры, которыми жонглировал. Не пламя, которое согревало чай. Это был Голод. 8. Гнев Браконьеры заметили его не сразу. Маленький мальчик в красной куртке стоял посреди пепелища и плакал. Слёзы текли по его щекам, но глаза горели алым, как два угля. — Эй, пацан! — крикнул толстый. — Ты чей? Тоже зверёк? — Убирайтесь, — голос Хуа Чэна был чужим, низким, недетским. — Убирайтесь, пока я вас не сжёг. — Огневик, значит, — усмехнулся другой, тощий, с ножом в руке. — Редкий товар. Живым возьмём. Он шагнул вперёд. И тогда Хуа Чэн перестал себя контролировать. Огонь вырвался из него — не струями, не шарами, а волной. Жаркой, белой, всепожирающей. Хуа Чэн не думал, не направлял, не сдерживал. Он просто хотел, чтобы они исчезли. Все. Навсегда. Браконьеры закричали. Сначала громко, потом — тише. Их одежда вспыхнула, кожа обгорала, металл плавился. Кто-то пытался бежать, но огонь был быстрее. Сеть, натянутая для ловли детей, оплавилась и упала. Через несколько секунд всё было кончено. Двадцать человек превратились в пепел. Но огонь не остановился. Он перекинулся на ближайшие дома, на траву, на деревья. Лес начал гореть. Хуа Чэн стоял посреди этого ада, смотрел на свои руки — на них не было ни копоти, ни ожогов, — и не мог остановиться. Слёзы текли, но он их не чувствовал. Он чувствовал только пустоту. И боль. И Голод. 9. Отряд находит пожар Отряд Се Ляня заметил дым за несколько ли. Чёрный столб поднимался над лесом, и даже на расстоянии было видно, что пожар сильный. — Это в стороне той деревни, — сказал старший лесничий. — Ваше Высочество, нам нужно… — Туда, — приказал Се Лянь. — Быстро. Он пришпорил коня. Цзин Жэнь, Фэн Синь, Му Цин, стража — все за ним. Когда они выехали на поляну, зрелище было страшным. Деревня горела. Несколько домов уже рухнули, другие полыхали. В воздухе пахло горелым мясом, кровью и страхом. А посреди этого ада, на коленях, сидел маленький лис в красной куртке. Его хвосты обгорели на концах, уши прижаты, лицо мокрое от слёз. Вокруг него земля была чёрной, оплавившейся до стекла. — Хуа Чэн! — крикнул Се Лянь, спрыгивая с коня. — Не подходите! — крикнул старый лесничий. — Он опалён магией, он может… Но принц уже бежал. 10. Успокоение, которое не наступало — Хуа Чэн! — Се Лянь упал на колени рядом, схватил лисёнка за плечи. — Хуа Чэн, посмотри на меня! Лисёнок поднял глаза. Алые, безумные, полные боли. — Они убили их, — прошептал он. — Всех. Ли Хуа… Ли Цзи… бабушка… Ши Вэй… всех… я наступил на неё… я слышал, как хрустнули кости… — Не надо, — принц прижал его к себе. — Не надо вспоминать. Ты здесь. Ты жив. — Я убил их, — голос Хуа Чэна дрожал. — Я хотел их убить. И я убил. Я монстр. — Ты защищал тех, кто не мог защитить себя, — ответил Се Лянь. — Это не преступление. — Но огонь… я не могу его остановить… И правда. Вокруг Хуа Чэна всё ещё плясало пламя — не такое сильное, как раньше, но живое, голодное. Оно лизало землю, подбиралось к траве, угрожало перекинуться на стражников. — Отойдите! — крикнул Фэн Синь. — Он опасен! — Я остаюсь, — твёрдо сказал Се Лянь. Он не отпускал лисёнка. Гладил по голове, по ушам, по спине. — Всё будет хорошо, — шептал он. — Ты не один. Я с тобой. — Они мертвы, — плакал Хуа Чэн. — Все мертвы. — Знаю. Но ты жив. И ты должен жить дальше. Ради них. Но огонь не унимался. Он становился горячее. Се Лянь чувствовал жар даже через одежду. — Хуа Чэн, — принц взял его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Ты слышишь? Ты должен успокоиться. Иначе сгоришь сам. — Я не могу… — Можешь. Вспомни поляну. Вспомни, чему тебя учила мать. Дыши. Хуа Чэн попытался. Но вместе с дыханием в грудь входил только дым и пепел. Се Лянь сжимал его всё сильнее, хотя руки уже начинали гореть. Он не обращал внимания на боль. Он не отпускал. — Помнишь сказку про лису и зайца? — спросил он, когда понял, что слова не помогают. — Хочешь, расскажу? Ту, где лиса отдала свой хвост. — Не надо… — прошептал Хуа Чэн. — Надо, — твёрдо сказал принц и начал рассказывать, гладя лисёнка по спине. — Давным-давно жила-была лиса. У неё было девять хвостов, и она жила на луне. Но однажды она увидела мальчика, который плакал… Огонь всё ещё горел, но слабее. Хуа Чэн всхлипывал, уткнувшись в плечо принца. — …и мальчик перестал плакать. Потому что лиса сказала: «Я останусь с тобой»… — Не уходи, — прошептал Хуа Чэн. — Я рядом, — ответил Се Лянь. — Я никуда не уйду. Он продолжал говорить. О луне, о зайце, о цветах, которые расцветают там, где ступает лиса. Голос его становился тише, слабее, потому что боль в руках и груди становилась нестерпимой. — …и они жили долго и счастливо, — закончил он и почувствовал, как темнеет в глазах. — Ты успокоился? Хуа Чэн поднял голову — и закричал. 11. Шрамы на теле принца Се Лянь лежал на земле. Его одежда обгорела, там, где он касался Хуа Чэна. Руки — от пальцев до локтей — покрылись странными ожогами: не красными, не чёрными, а серебристо-белыми, как будто огонь высушил кожу, но не сжёг. Они пульсировали, переливались, и от них шёл слабый свет. Лицо принца было бледным, глаза закрыты, дыхание прерывистое. — Се Лянь! — Хуа Чэн потряс его за плечи. — Се Лянь, не умирай! Пожалуйста! — Он жив, — сказал Фэн Синь, подходя ближе. — Но нужен лекарь. Срочно. — Я… я не хотел, — плакал лисёнок. — Я не хотел его ранить. Я не знал… — Мы знаем, — ответил Му Цин. — Всё будет хорошо. Только успокойся. Хуа Чэн попытался успокоиться. Но слёзы не останавливались. Принц Цзин Жэнь стоял в стороне, глядя на всё это с каменным лицом. Он не вмешивался — только отдал приказ стражникам оцепить место пожара и послать гонца во дворец за лекарем. — Его нужно нести, — сказал он наконец. — Ожоги странные. Я таких не видел. — Это след демонического огня, — прошептал старый лесничий. — Такой оставляет шрамы на всю жизнь. — Он выживет? — Если духи будут милостивы. 12. Стража Когда Хуа Чэн попытался подняться и пойти за принцем, его остановили. — Ты останешься здесь, — сказал капитан стражи, немолодой мужчина со шрамом на щеке. — До выяснения обстоятельств. — Но я должен быть рядом с ним! — Это не обсуждается. Хуа Чэн хотел выпустить огонь — но не смог. Внутри было пусто. Всё, что он имел, он выпустил на браконьеров. Огонь ушёл. Осталась только усталость и пустота. Его взяли под стражу — не грубо, но твёрдо. Посадили на траву у въезда в деревню, поставили двух стражников с копьями. — Я не преступник, — прошептал он. — Ты ранил принца, — ответил капитан. — Это преступление. — Я не хотел. — Никто не хотел. Глава 13. «Пепел и шрамы» (окончание) 1. Темница в покоях Хуа Чэна не бросили в подземелье — Се Лянь никто бы не позволил, даже в бессознательном состоянии. Его заперли в маленькой комнате в северном флигеле — бывшей кладовой, где когда-то хранили старые свитки и сломанную мебель. Окно было зарешечено, дверь заперта снаружи, и у входа стояли двое стражников — их меняли каждые четыре часа. — Я не преступник, — сказал Хуа Чэн в первый раз. Стражники промолчали. — Я защищал их, — сказал он во второй. Стражники переглянулись, но промолчали. На третий день он перестал говорить. Он сидел на циновке, поджав хвосты, уши прижаты, глаза красные от слёз, которых больше не было. Перед глазами стояло тело Ли Хуа. Маленькое, тёмное, сломанное. Хруст костей под ногой. Он слышал этот звук снова и снова. — Я наступил на неё, — прошептал он в пустоту. — Я наступил на свою подругу. Я монстр. Никто не ответил. 1. Вестники Фэн Синь и Му Цин приходили каждый день. Они приносили еду, которую Хуа Чэн не ел, и воду, которую он пил маленькими глотками, чтобы не умереть от жажды. Лисёнок не хотел жить, но какая-то глупая привычка — та самая, что заставляла его выживать в лесу, — всё ещё теплилась где-то внутри. — Он не приходит в себя, — сказал Фэн Синь на второй день. — Лекари говорят, что ожоги странные. Не болят, но и не заживают. Он просто спит. — Он дышит? — спросил Хуа Чэн. — Дышит. Ровно. Как будто… как будто он в глубокой медитации. — Это моя вина. — Он знал, на что шёл, — ответил Му Цин. — Он сам тебя обнял. Никто не заставлял. — Он думал, что сможет меня успокоить. А я… — А ты не смог себя контролировать, — закончил Фэн Синь. — Это не преступление. Ты же не хотел. — Я хотел убить браконьеров, — тихо сказал Хуа Чэн. — И убил. А Се Лянь… я не хотел. Но огонь не разбирает. Фэн Синь и Му Цин переглянулись. Они не знали, что ответить. На третий день состояние принца не изменилось. Лекари разводили руками. Кто-то предположил, что это магическое истощение — принц отдал слишком много своей энергии, пытаясь успокоить лисёнка. Но у Се Ляня не было магии. Откуда взялась энергия? Никто не понимал. — Советники требуют казни, — сказал Му Цин, отводя взгляд. — Говорят, что демон опасен. Что он напал на принца. — Я не нападал. — Мы знаем. Но они не хотят слушать. — А князь? — Князь молчит. Он не выходит из покоев. Говорят, он в ярости. Хуа Чэн опустил голову. — Если меня казнят… — начал он. — Не казнят, — перебил Фэн Синь. — Мы не позволим. — Вы не сможете меня защитить. Вы — телохранители, а я — преступник по закону. — Ты не преступник, — твёрдо сказал Му Цин. — И мы будем бороться. Сколько сможем. Они ушли. Хуа Чэн остался один. 1. Визит императорского племянника На четвёртый день дверь открылась не для Фэн Синя или Му Цина. На пороге стоял принц Цзин Жэнь — в тёмно-синем ханьфу, без украшений, с лицом, на котором нельзя было прочитать ни одной эмоции. — Выйдите, — сказал он стражникам. — Я поговорю с ним наедине. Стражники колебались, но подчинились. Дверь закрылась. Цзин Жэнь сел на циновку напротив Хуа Чэна — на корточки, как простой солдат, а не как императорский племянник. — Ты не ел, — сказал он, кивнув на нетронутую еду. — Так не годится. — Я не голоден. — Ты должен быть голоден. Ты потерял много сил. Если ты не будешь есть, то не сможешь защитить себя, когда начнётся совет. — Совет? — Советники требуют твоей головы. Князь колеблется. Если Се Лянь не проснётся в ближайшие дни, решение будет за отцом. А он… он слаб перед советниками. — Зачем вы мне это говорите? — спросил Хуа Чэн. — Вы могли бы просто молчать. Или потребовать моей казни. — Мог бы, — согласился Цзин Жэнь. — Но не хочу. Он помолчал. — Я отправил письмо твоему наставнику. Лорду Серебряному Хвосту. Подробно описал всё, что случилось. Он прибудет через пять дней. — Пять дней? — Хуа Чэн поднял голову. — А если меня казнят раньше? — Не казнят. Я позабочусь. — Почему? — Хуа Чэн не понимал. — Я вам никто. Чужой. Демон. Вы могли бы избавиться от меня и получить принца без помех. Цзин Жэнь посмотрел на него долгим взглядом. — На это есть причины, — сказал он. — Достаточные, чтобы я рисковал своей репутацией. Но рассказывать их сейчас не время. Он встал. — Будь готов. Тебе понадобятся все твои силы. Чтобы выдержать удар советников. Чтобы ждать, пока принц проснётся. И если что-то пойдёт не так… — он помолчал, — я вывезу тебя в столицу. Спрячу в императорском дворце. Буду сам за тобой присматривать. — Зачем вам это? — Я сказал: есть причины, — повторил Цзин Жэнь. — Когда придёт время, ты узнаешь. Он вышел. Дверь за ним закрылась. Стражники вернулись на места. Хуа Чэн сидел в темноте и не понимал. Зачем императорскому племяннику спасать маленького лиса, который ранил того, на ком он хотел жениться? Это не имело смысла. Но Хуа Чэн слишком устал, чтобы думать. Он взял лепёшку, надкусил, прожевал. Потом выпил воды. Потом лёг на циновку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Во сне он снова видел Ли Хуа. Она стояла на поляне, живая, целая, и улыбалась. — Не плачь, — сказала она. — Я не сержусь. — Я наступил на тебя, — прошептал Хуа Чэн. — Это был не ты. Это были они. Ты их сжёг. Ты отомстил. — Мне не нужна была месть. Мне нужна была ты. — Я буду жить в твоём сердце, — ответила лиса. — И в сердце леса. Мы все там живём. Она растаяла. Хуа Чэн проснулся с мокрым лицом. 1. Прибытие наставника Лорд Серебряный Хвост прибыл через четыре дня — на день раньше, чем обещал. Он загнал трёх лошадей, сменив их в пути на почтовых станциях, и въехал в ворота Сянлэ на четвёртой — взмыленной, с пеной у рта, едва держащейся на ногах. Он сам был в ужасном состоянии. Серебряная одежда покрылась пылью и потом, волосы спутались, лицо осунулось, глаза ввалились. Но он не остановился ни на минуту. — Где мальчик? — спросил он у первого встречного слуги. — В северном флигеле, Лорд. Под арестом. — Ведите. Когда он вошёл в комнату, Хуа Чэн сидел на циновке, обхватив колени руками. Уши прижаты, хвосты обгорели на концах, куртка висела мешком — он похудел за эти дни. Глаза красные, тусклые, почти безжизненные. — Учитель, — прошептал он. Лорд Серебряный Хвост не ответил. Он опустился на колени, взял лицо Хуа Чэна в свои ладони и долго всматривался — в глаза, в черты, в уши, в шерсть на хвостах. С каждой секундой его лицо менялось: сначала было усталым, потом — удивлённым, потом — потрясённым, потом — виноватым. — Прости меня, — сказал он. — Прости, старый дурак. — За что? — не понял Хуа Чэн. Лорд Серебряный Хвост не ответил. Он ударил себя по голове — раз, другой, третий. С силой, так, что Хуа Чэн вздрогнул. — Я сразу должен был понять! — воскликнул он. — Глаза! Только у одного рода такие глаза! Только у одного! — Что? — Хуа Чэн растерялся. — Учитель, что вы говорите? Лорд схватил его за плечи. — Ты не простой лис-демон, Хуа Чэн. Ты не сын какого-то там девятихвостого князя из лесов. Твой отец — император. Демонический лис, император девятихвостых, правитель всех земель за горами и морями. Ты — его сын. Его единственный наследник. Хуа Чэн не понял. — Император… девятихвостых? — переспросил он. — Тот, из легенды? Который может исполнять желания? — Тот самый. — Лорд Серебряный Хвост выдохнул — тяжело, с хрипом. — Я служил при его дворе. Я знал его лично. И когда увидел тебя в первый раз — должен был узнать. Но ты был таким маленьким, таким больным, таким… человеческим. Я не поверил своим глазам. Я решил, что обознался. А теперь… Он сжал кулаки. — Теперь ты сжёг двадцать человек и ранил принца. И твоя сила проснулась — не вся, но достаточно, чтобы оставить следы. Тот светящийся шар, что ты подарил Се Ляню — это не просто стекло. Это застывшая демоническая кровь. Такое могут создавать только дети императорской крови. — Я не знал, — прошептал Хуа Чэн. — Я тоже не знал, — ответил Лорд. — Но теперь знаю. И теперь мы должны действовать быстро. Советники потребуют твоей головы. Но они не имеют права казнить наследника демонического императора — это объявление войны. А войны никто не хочет, даже самые глупые из них. — Что мне делать? — спросил Хуа Чэн. — Ждать, — сказал наставник. — Принц должен проснуться. Без него ты не сможешь доказать свою невиновность. А без тебя… без тебя он потеряет смысл жить. Я видел, как он на тебя смотрит. Вы связаны. Сильнее, чем вы сами понимаете. — Но я ранил его. — Нечаянно. Это большая разница. Лорд Серебряный Хвост встал. — Я буду ждать. И ты жди. И пусть боги помогут нам. Он вышел. А Хуа Чэн остался сидеть в своей каморке, пытаясь осознать, что он — не просто маленький лис из леса. Что он — сын императора. Что где-то там, за горами и морями, у него есть отец. Который, возможно, даже не знает, что он жив. Или знает? — Ещё не время, — прошептал Хуа Чэн, вспомнив голос из подсознания. Красные глаза в тени деревьев. Тень с множеством хвостов. Теперь он знал, кто это был. Или, по крайней мере, догадывался. Он закрыл глаза. Внутри всё ещё была пустота. Но в этой пустоте, на самом дне, что-то теплилось. Маленькая искра. Надежда. Се Лянь проснётся. Он должен проснуться. Ради них обоих.