Лис и цветок

1. Разрешение навестить Утром следующего дня дверь в каморку Хуа Чэна открылась с резким скрипом. На пороге стоял принц Цзин Жэнь — сегодня в светлом ханьфу, с аккуратно уложенными волосами, но лицо его было бледным, под глазами залегла тень. — Вставай, — сказал он без предисловий. — Ты можешь навестить Се Ляня. Хуа Чэн, который не спал почти всю ночь, глядя в потолок и перебирая в памяти слова наставника, поднял голову. Глаза его были красными, но сухими. — Как? — спросил он хрипло. — Советники же… — Твой наставник применил давление, — перебил Цзин Жэнь. — Он объяснил совету, князю и твоей… госпоже Янь, что казнь наследника демонического императора развяжет войну. Войны никто не хочет. Даже самая истеричная женщина замолкает, когда речь идёт о её собственной шкуре. — Она возмущалась? — Она кричала так, что стёкла дрожали. Говорила, что тебя нужно заживо сжечь, как ты сжёг браконьеров. Что ты демон и никогда не изменишься. Что принц умирает из-за тебя. — Цзин Жэнь помолчал. — Твой наставник спросил её, готова ли она объяснить императору демонов, почему его единственного сына сожгли заживо в человеческом княжестве без суда и следствия. Она замолчала. Советники тоже. — А князь? — Князь… он сломлен. Не вмешивается. Только смотрит в одну точку и молчит. Я думаю, он уже жалеет, что позволил всему этому случиться. Но поздно. Хуа Чэн встал. Ноги затекли, хвосты онемели. Он сделал шаг, потом другой. — Меня отведут? — Я провожу. И стража, конечно. И телохранители принца. И мои люди. Без присмотра тебя никто не пустит. Но ты увидишь его. Это главное. Они вышли в коридор. Свежий воздух ударил в лицо — Хуа Чэн не был на улице почти пять дней. Солнце слепило, птицы пели, и это было так невыносимо нормально, что у него сжалось горло. Рядом шли Фэн Синь и Му Цин — молчаливые, напряжённые. Впереди — стражники с копьями. Сзади — двое молчаливых воинов Цзин Жэня. Сам императорский племянник держался чуть в стороне, не мешая, но и не отставая. — Он проснулся? — спросил Хуа Чэн, когда они подошли к покоям принца. — Нет, — ответил Фэн Синь. — Спит. — Ожоги? — Не меняются. Хуа Чэн вошёл. 1. В покоях принца В комнате было полутемно — шторы задернуты, чтобы яркий свет не беспокоил спящего. Горели только две масляные лампы у изголовья кровати и маленький ночник в углу — тот самый, с вышитым драконом, который тихо отбрасывал на стены золотистые тени. Запах в комнате был странным — смесь травяных отваров, благовоний и чего-то ещё. Чего-то знакомого, родного. Запах Се Ляня. Хуа Чэн сделал шаг, второй. И увидел его. Принц лежал на высокой подушке, укрытый до пояса белым шёлковым одеялом. Лицо его было бледным — бледнее, чем когда-либо, — но спокойным. Глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают. Дыхание ровное, как у спящего младенца. Рядом с кроватью, на низкой скамеечке, сидела госпожа Цзинь. На ней было простое синее платье, волосы распущены, одна прядь заплетена в косу — как всегда. Она держала сына за руку и что-то тихо пела — древнюю колыбельную на языке, которого Хуа Чэн не знал. На груди у принца, свернувшись калачиком, лежала белая кошка — та самая, из павильона матери. Она мурлыкала глубоко, раскатисто, и её мурлыканье, казалось, вибрировало в воздухе, успокаивая, разгоняя тревогу. Рядом, на краю кровати, сидела чёрная кошка — она по очереди то лизала руку принца, то терлась о его плечо. — Госпожа, — тихо сказал Хуа Чэн, подходя ближе. Госпожа Цзинь подняла на него глаза — усталые, красные, но добрые. — Подойди, — сказала она. — Не бойся. Хуа Чэн опустился на колени рядом с кроватью. Ожоги на руках принца — серебристо-белые, светящиеся — пульсировали в такт его дыханию. Они были страшными и красивыми одновременно, как лунный свет, застывший на коже. — Я протираю их отваром каждые два часа, — сказала госпожа Цзинь. — Кошки греют грудью. Сестрички говорят, что мурлыканье помогает заживлять раны. Я не знаю, правда ли это, но мы пробуем всё. — Он… он чувствует боль? — спросил Хуа Чэн. — Не знаю. Он не просыпается, не стонет. Просто спит. — Она сжала руку сына. — Лекари говорят, что его тело восстанавливается. Что светящиеся ожоги — это не раны в обычном смысле. Это… следы магии. — Моей магии. — Да. Но он не злится на тебя. Он знал, на что шёл. — Я всё равно виноват. — Виноват не тот, кто причинил боль нечаянно, — мягко сказала госпожа Цзинь. — Виноват тот, кто делает больно нарочно. Ты не такой. Хуа Чэн опустил голову. Слёзы — снова — подступили к глазам, но он сдержался. Нельзя плакать. Не сейчас. Он должен быть сильным. Ради Се Ляня. 1. Розовый свет Он не знал, сколько просидел так — минуту, час, вечность. Он смотрел на лицо спящего принца, на его руки, на ожоги, которые светились монотонным серебристым светом. И вдруг свет изменился. Хуа Чэн подумал сначала, что ему показалось. Но нет. Ожоги на правой руке принца — те, что ближе к пальцам, — начали розоветь. Сначала чуть-чуть, как заря на горизонте. Потом ярче. — Госпожа! — позвал он. Госпожа Цзинь наклонилась. Белая кошка подняла голову, принюхалась, тихо мяукнула. Чёрная кошка замерла. — Это… — госпожа Цзинь коснулась руки сына. — Это не отвар. — Это я, — прошептал Хуа Чэн. — Он чувствует, что я рядом. Розовый свет разливался медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Ожоги становились теплее на ощупь — Хуа Чэн протянул руку и почувствовал слабое тепло. Не обжигающее, не пугающее. Живое. — Не убирай руку, — сказала госпожа Цзинь. Хуа Чэн положил ладонь поверх руки принца. Ожоги засветились ярче — розовое смешалось с серебром, закружилось, как огоньки в калейдоскопе. Прошло ещё несколько минут, и розовый цвет начал проступать на левой руке, на шее, на щеке. — Он выздоравливает, — выдохнула госпожа Цзинь. — Благодаря тебе. — Это не я, — покачал головой Хуа Чэн. — Это он. Он хочет вернуться. Белая кошка встала, перешла на подушку и уткнулась носом в щёку принца. Чёрная запрыгнула на грудь и замурлыкала громче. Губы Се Ляня чуть дрогнули — едва заметно, но Хуа Чэн видел. — Он слышит нас, — прошептал он. — Он всегда слышал, — ответила госпожа Цзинь. — Он просто ждал тебя. Сзади, у двери, стоял Цзин Жэнь. Он не входил, только смотрел. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в тех самых тёмно-карих глазах — мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Мы оставим вас на час, — сказал он. — Потом Хуа Чэн должен вернуться под стражу. Таковы условия. — Я знаю, — ответил лисёнок. — Я буду ждать. Дверь закрылась. Хуа Чэн остался рядом с принцем — рядом с его матерью, с кошками, с тихим светом розовых ожогов. — Се Лянь, — сказал он, наклоняясь к самому уху. — Просыпайся. Пожалуйста. Я не могу без тебя. Лес не может без тебя. Все, кого ты спас, не могут без тебя. Ответа не было. Но рука принца под его ладонью чуть сжалась — слабо, как будто во сне. — Ты слышишь, — прошептал Хуа Чэн. — Слышишь. Значит, всё будет хорошо. Он сидел, не убирая руки, и смотрел, как розовый свет медленно, по миллиметру, завоёвывает пространство у серебристых ожогов. Госпожа Цзинь снова запела — тихую, тягучую колыбельную. Кошки мурлыкали в унисон. И в этой тихой, почти святой тишине Хуа Чэн впервые за много дней почувствовал, что надежда не умерла. Она просто ждала. Как и он. И как Се Лянь. 1. Размышления у камина (три дня спустя) Ему разрешали навещать принца через день. Три часа. Ни больше ни меньше. Каждый раз Хуа Чэн сидел у кровати, держал Се Ляня за руку и смотрел, как розовый свет медленно, по миллиметру, отвоёвывает пространство у серебристых ожогов. Но процесс был слишком медленным. Слишком. В дни, когда он не мог быть рядом, Хуа Чэн сидел в своей каморке и думал. Он советовался с наставником — Лорд Серебряный Хвост остался во дворце, несмотря на протесты советников, и приходил к нему каждый вечер. — Я не понимаю свою магию, — сказал Хуа Чэн в один из таких разговоров. — Когда я сжёг браконьеров, огонь не тронул тела зверолюдей. Только людей. А они были рядом. Я видел. Почему? Лорд долго молчал, теребя кончик своего серебряного хвоста. — Я не знаю, — признался он наконец. — Магия такой силы за гранью моего понимания. Я прожил много лет, но никогда не видел ничего подобного. Твой огонь… он будто живой. Будто у него есть свой разум. — А вы видели, как император — мой отец — использует свою магию? — Видел, — тихо сказал наставник. — Давно. У меня тогда было всего два хвоста. Я был молод и глуп. Император вылечил раненых воинов после битвы. Он склонился над ними, и их тела обдало огнём — таким ярким, что я зажмурился. Но он не спалил их. Огонь как будто выжигал хворь изнутри. Больные вставали здоровыми, раненые — целыми. — Я могу так же? — спросил Хуа Чэн. — Не знаю, — ответил Лорд. — Я видел это лишь единожды. Больше никогда. И не слышал, чтобы кто-то ещё так умел. Хуа Чэн замолчал. Он думал. Думал долго, до самой ночи. 1. Решение На следующий день, когда он снова сидел у постели Се Ляня, его осенило. Он вспомнил ту страшную минуту в горящей деревне: огонь, вырвавшийся из него, спалил браконьеров дотла — но лис, зверолюди, даже трава под их телами остались нетронутыми. Огонь разбирал, кого жечь, а кого — нет. — Он живой, — прошептал Хуа Чэн. — Он понимает. Госпожа Цзинь, которая сидела рядом, подняла голову. — Что ты сказал? — Огонь, — ответил лисёнок. — Он понимает, кому вредить, а кого щадить. Когда я сжёг браконьеров, зверолюди не пострадали. Даже те, кто был рядом. Значит, если я сейчас… если я попробую направить огонь на ожоги Се Ляня, может быть, он выжжет не его, а ту заразу, что там поселилась. — Это опасно, — сказала госпожа Цзинь. — Я знаю. Но другого способа нет. Лекари бессильны. Отвары не помогают. Кошки мурлыкают, но ожоги не проходят. Только розовеют, когда я рядом. Значит, мой огонь нужен. Полностью. Она долго смотрела на него — на маленького лиса с обгоревшими хвостами, с красными, уставшими глазами, с решимостью, которая была больше его возраста. — Хорошо, — сказала она. — Я верю тебе. 1. Совет Хуа Чэн собрал всех, кому доверял: наставника, императорского племянника, Фэн Синя, Му Цина и госпожу Цзинь. Они сидели в малой столовой — за столом, на котором когда-то стояла первая тарелка горячего супа для лисёнка. — Я хочу попробовать выжечь ожоги своим огнём, — сказал Хуа Чэн без предисловий. — Напрямую. Фэн Синь вскочил первым. — Нет! Ты уже ранил его однажды! Если повторится… — Не повторится, — твёрдо сказал Хуа Чэн. — Я научился контролировать огонь. И я знаю, что он живой. Он разбирает, кому вредить. — Это безумие, — покачал головой Му Цин. — Даже Лорд не уверен. — Я не уверен, — подтвердил наставник. — Я видел подобное лишь однажды, и то не уверен, что это было именно то, о чём ты думаешь. — А что предлагаешь ты? — спросил Хуа Чэн, глядя на Цзин Жэня. Императорский племянник молчал долго. — Я не знаю, что сейчас может помочь принцу, — сказал он наконец. — Лекари разводят руками. Отвары не действуют. Даже знахари из столицы, которых я вызвал, сказали, что такие раны не лечатся обычными средствами. — Он помолчал. — Но то, что предлагаешь ты, опасно. Если ты ошибёшься… — Я не ошибусь. — Откуда такая уверенность? — Потому что я люблю его, — сказал Хуа Чэн, и в комнате повисла тишина. — Не так, как любят друга. И не так, как любят брата. Я люблю его так, что готов сгореть сам, лишь бы он был жив. Если это не даст силы контролировать огонь — тогда ничего не даст. Цзин Жэнь долго смотрел на него. — Ты идиот, — сказал он наконец. — Но я не буду мешать. — Я тоже не буду, — вздохнул Фэн Синь. — И я, — добавил Му Цин. — Я с самого начала была согласна, — тихо сказала госпожа Цзинь. — А я… я буду рядом, — произнёс Лорд Серебряный Хвост. — На случай, если что-то пойдёт не так. 1. Огонь, который лечит Они перенесли Се Ляня в малую столовую — там было больше света и места. Князь не возражал (он вообще почти не разговаривал в последние дни), госпожа Янь заперлась в своих покоях, советники затаились. Хуа Чэн стоял у кровати. Рядом — госпожа Цзинь. Чуть поодаль — наставник, Фэн Синь, Му Цин, Цзин Жэнь. Кошки — белая и чёрная — сидели на подоконнике и не мигая смотрели на лисёнка. — Я готов, — сказал Хуа Чэн. Он взял Се Ляня за руку — ту, что была покрыта ожогами. Коснулся пальцами серебристо-белых рубцов. Закрыл глаза. И вспомнил. Вспомнил уроки госпожи Цзинь — как дышать животом, как чувствовать огонь внутри. Вспомнил занятия с Лордом Серебряным Хвостом — как зажигать искру, как перекатывать шар, как заставлять пламя танцевать. Вспомнил медитации Лаосцы Линя — как погружаться в себя, как находить тишину. Он погрузился. Внутри была пустота. Не та, что после пожара в деревне, а другая — глубокая, тихая, как колодец. На дне колодца тлела маленькая искра — его огонь. Хуа Чэн потянулся к ней. И почувствовал другое. В руке, которую он сжимал, тоже был огонь. Но не его. Чужой. Больной. Он не горел — он теплился, пульсировал, как болотный свет. Это был остаток того пожара, который Хуа Чэн выпустил в деревне. Огонь, застрявший в теле принца, как заноза. — Ты не должен был там быть, — прошептал Хуа Чэн. — Это моя вина. И я её исправлю. Он осторожно, кончиками своих внутренних пальцев, коснулся чужого огня. Тот дёрнулся, попытался укусить, но Хуа Чэн не отступил. «Я твой хозяин, — подумал он. — Ты слушаешься меня. Ты уйдёшь туда, куда я скажу». Огонь сопротивлялся. Тогда Хуа Чэн позвал свой — маленькую искру со дна колодца. Искра отозвалась, вспыхнула ярче, потянулась к чужому пламени. Они встретились. Хуа Чэн открыл глаза. Его рука, сжимавшая руку Се Ляня, вспыхнула розовым светом. Не красным, не жёлтым — именно розовым, нежным, как лепестки сакуры на рассвете. Пламя перекинулось на руку принца, потом на плечо, потом на грудь. — Оно не обжигает! — воскликнула госпожа Цзинь. И правда. Огонь тек по телу Се Ляня, как вода, — медленно, ласково. Там, где он проходил, серебристые ожоги начинали светиться ярче, потом тускнеть, потом исчезать. Кожа розовела, становилась живой. Хуа Чэн не отпускал руку принца. Он чувствовал, как чужой огонь — тот самый, что застрял в теле, — собирается в комок, сжимается, пытается убежать. Но розовое пламя настигало его везде. — Уходи, — прошептал Хуа Чэн. — Ты здесь чужой. Чужой огонь взвизгнул — беззвучно, но Хуа Чэн услышал. И погас. В ту же секунду розовое пламя на теле Се Ляня вспыхнуло в последний раз — и исчезло. Ожоги пропали. Кожа стала чистой, как у новорождённого. Хуа Чэн убрал руку. И Се Лянь открыл глаза. 1. Пробуждение В комнате было тихо — так тихо, что слышно было, как кошки дышат на подоконнике. Се Лянь моргнул. Посмотрел на потолок. Потом повернул голову — медленно, как после долгого сна — и увидел Хуа Чэна. — Ты… — голос его был хриплым, слабым. — Ты плакал? У тебя глаза красные. Хуа Чэн хотел ответить, но вместо этого разрыдался. Слёзы хлынули ручьями, он не мог их остановить, не пытался. Он просто упал на колени, прижался лицом к руке принца и плакал — громко, навзрыд, как маленький ребёнок, которому вернули самый дорогой в мире подарок. — Не плачь, — прошептал Се Лянь, и его пальцы слабо шевельнулись, погладили лисёнка по голове. — Я здесь. Я не умер. Всё хорошо. — Ты был без сознания пять дней! — выкрикнул Хуа Чэн сквозь слёзы. — Пять дней! Я думал, ты не проснёшься! — Пять дней? — Се Лянь нахмурился. — А что случилось? Я помню… деревня… браконьеры… ты кричал… потом темнота. — Ты меня успокаивал, — всхлипнул Хуа Чэн. — Обнимал. А огонь не слушался. Я тебя сжёг. Прости. Прости, пожалуйста. Я не хотел. — Я знаю, — тихо сказал принц. — Я сам тебя обнял. Знал, чем это грозит. Не вини себя. Он попытался сесть — и у него получилось. Госпожа Цзинь подскочила, подложила подушки. — Мама, — удивился Се Лянь. — Ты здесь? — Я всегда здесь, когда ты болеешь, — ответила она, смахивая слёзы. — И когда здоров. Просто раньше меня не пускали. — А теперь пускают? — Теперь у нас есть лис, который умеет убеждать, — улыбнулась она сквозь слёзы. Фэн Синь и Му Цин подошли ближе — не решаясь вмешиваться, но не в силах сдержать облегчённые улыбки. — Вы как, Ваше Высочество? — спросил Фэн Синь. — Жив, — ответил Се Лянь. — Кажется. Руки и ноги на месте? — На месте, — заверил Му Цин. — И даже без шрамов. Хуа Чэн выжег всё своим розовым огнём. — Розовым? — переспросил принц, глядя на лисёнка. — Розовым, — подтвердил Хуа Чэн, вытирая лицо рукавом. — Не спрашивай, откуда он взялся. Я сам не знаю. — Красивый цвет, — заметил Се Лянь. — Идиот, — фыркнул лисёнок, но руку принца не отпустил. Цзин Жэнь стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Я рад, что вы очнулись, Ваше Высочество, — сказал он. — Теперь нам предстоит разбираться с советом. Ваш друг под арестом за покушение на вашу жизнь. — Какое покушение? — Се Лянь нахмурился. — Он спасал зверолюдей. Это я сам полез в огонь. — Это знаем мы, — ответил императорский племянник. — Но советники хотят его крови. Суд завтра утром. — Тогда мы подготовимся, — твёрдо сказал принц. — Хуа Чэн, ты не один. Я не позволю тебя обидеть. 1. Суд Зал суда в Сянлэ был мрачным — высокие окна с витражами, тёмные деревянные панели на стенах, стол судьи из чёрного дерева. Советники сидели справа, князь — в центре, госпожа Янь — слева от него, вся в пурпурном, с лицом, перекошенным от злости. Председательствовал старый судья — тот самый, который когда-то выносил приговор матери Се Ляня. Он был беспристрастен, но советники надеялись на его расположение. Хуа Чэн стоял в центре зала, между двумя стражниками. На нём была простая белая рубаха — одежду арестанта. Хвосты поджаты, уши прижаты, но глаза — алые, спокойные. Он не боялся. Рядом с ним, чуть впереди, стоял Се Лянь — в парадном бело-золотом ханьфу, с высоко поднятой головой. — Обвинение, — начал судья. — Хуа Чэн, зверь-полукровка, обвиняется в нападении на Его Высочество принца Се Ляня с применением магии, что привело к тяжким телесным повреждениям. Также обвиняется в убийстве двадцати человек — браконьеров, но их родственники требуют справедливости. Что скажешь в своё оправдание? — Я скажу, — ответил Се Лянь раньше, чем Хуа Чэн открыл рот. — Ваше Высочество, вы не являетесь стороной обвинения или защиты. Вы имеете право говорить только как свидетель. — Я говорю как потерпевший, — парировал принц. — И я заявляю: нападения не было. Хуа Чэн не нападал на меня. Он защищал жителей заповедного леса от браконьеров, которые уничтожили целую деревню зверолюдей. Я сам подошёл к нему, когда он был в состоянии аффекта, и обнял его, зная, что это опасно. Мои раны — результат моего собственного решения. Никто не виноват, кроме меня самого. — Ваше Высочество! — возмутился советник Ван. — Вы защищаете демона, который… — Который спас десятки жизней, — перебил Се Лянь. — Тех самых зверолюдей, которые по закону являются подданными моего отца и имеют право на защиту. Браконьеры нарушили закон, вторгшись на охраняемую территорию. Хуа Чэн действовал в рамках самообороны и защиты других. Это не преступление. — Он сжёг их заживо! — завизжала госпожа Янь. — Это убийство! — Это самосудие, — поправил Се Лянь. — Но самосудие в условиях, когда закон не работает — не преступление, а единственный способ выжить. Если бы стража вовремя заметила браконьеров, если бы лесные патрули работали как надо, если бы советники не закрывали глаза на проблему — ничего бы не случилось. Советники заёрзали. — Вы обвиняете нас? — спросил советник Ли. — Я обвиняю тех, кто получает деньги с браконьеров, — спокойно ответил принц. — И вы знаете, кто это. Судья поднял руку. — Факты, Ваше Высочество. Только факты. — Факты таковы: Хуа Чэн имеет клеймо лесного патруля моего клана на правой лапе. Он официально зарегистрирован как поднадзорный зверь заповедной зоны. Следовательно, он находится под моей личной защитой. Любые действия против него — действия против меня. Браконьеры, напавшие на деревню, знали, что это земли Сянлэ. Они сознательно нарушили закон. Хуа Чэн, защищая себя и других, применил магию. Результат — двадцать убитых браконьеров. Да, это жестоко. Но если бы они не пришли с оружием и сетями, никто бы не пострадал. — Вы оправдываете убийство? — спросил советник Чэнь. — Я оправдываю самозащиту, — ответил Се Лянь. — И напоминаю вам, что по законам Сянлэ, любой человек — или зверь — имеет право защищать свою жизнь и жизнь других, если ему угрожает смертельная опасность. Судья кивнул — медленно, задумчиво. — Что скажут свидетели? — спросил он. Выступил Лорд Серебряный Хвост. Его голос был спокойным, как у человека, который не привык, чтобы ему перечили. — Я наставник Хуа Чэна, — сказал он. — И я подтверждаю: магия, которую он применил, была неконтролируемой из-за стресса. Он не хотел причинять вред принцу. Более того, именно он вылечил принца от ожогов, когда местные лекари были бессильны. Это свидетельствует о том, что его намерения — не разрушать, а спасать. — Вылечил? — удивился судья. — Но ожоги были магическими. Как ребёнок мог… — Он сын демонического императора, — сказал Лорд, и в зале повисла мёртвая тишина. — Его кровь древнее, чем у любого из присутствующих. И если вы решите его казнить, готовьтесь к войне с землями демонов. Я лично передам весть императору. Госпожа Янь побледнела. Советники зашептались. Князь опустил голову. — Я не знал, — прошептал он. — Теперь знаете, — ответил Лорд. Се Лянь подхватил: — Хуа Чэн не преступник. Он — жертва обстоятельств, как и те зверолюди, которых убили браконьеры. Я требую его немедленного освобождения и снятия всех обвинений. Судья долго молчал. Потом сказал: — Советники, ваше мнение? Советники молчали. — Я спрашиваю — ваше мнение? — Мы… мы согласны, — выдавил советник Ван. — Обвинения снимаются. — А родственники браконьеров? — Они… они не будут подавать жалобу, — добавил советник Ли. — Мы уговорили. — Тогда дело закрыто, — объявил судья. — Хуа Чэн свободен. 1. Свобода Зал опустел быстро — советники расходились, не глядя друг на друга. Госпожа Янь ушла первой, поджав губы. Князь вышел последним, не проронив ни слова. Хуа Чэн и Се Лянь остались вдвоём. — Ты был великолепен, — сказал лисёнок. — Я просто знаю законы, — улыбнулся принц. — И умею говорить. — Спасибо. За то, что не бросил. — Я никогда тебя не брошу. Ты мой друг. Моя семья. Моё… Он не договорил. Хуа Чэн бросился ему на шею, обхватил руками, прижался всем телом. Хвосты обвили принца, как два пушистых каната. — Не смей больше умирать, — прошептал лисёнок в плечо. — Не буду, — пообещал Се Лянь. — Но и ты не смей сжигать себя изнутри. — Договорились. Они стояли в пустом зале, обнявшись, и солнце светило сквозь витражи, покрывая их разноцветными пятнами. Впереди была жизнь.