Лис и цветок

1. Учёба с принцем После суда и исцеления Се Ляня жизнь во дворце Сянлэ постепенно вернулась в привычное русло. Учителя снова приходили в назначенные часы, слуги бесшумно скользили по коридорам, а в покоях принца по утрам пахло рисовой кашей и имбирным чаем. Хуа Чэн теперь сидел не в углу за отдельным столиком, а рядом с Се Лянем — на равных. Ему поставили маленькую парту из тёмного дерева, на которой лежали кисточки, тушь, бумага и счёты. Лисёнок гордился этим своим местом, хотя никогда не показывал виду. — Сегодня математика, — объявил Се Лянь, разворачивая свиток с задачей. — Ты готов? — Нет, — честно ответил Хуа Чэн. — Но всё равно решу. За полтора года он научился многому. Проценты и доли больше не вызывали ужаса, задачи с караванами повозок он щёлкал как орешки, а проценты по вкладам — после нескольких вечеров с Се Лянем — перестали путаться в голове. — Твой почерк стал твёрже, — заметил учитель каллиграфии госпожа Вэй. В её голосе уже не было прежнего холодного презрения. Она видела, что этот «демон» старается, и не могла этого не уважать. — Но иероглиф «справедливость» ты всё ещё пишешь с ошибкой. Нижняя черта должна быть короче. Хуа Чэн вздыхал, переписывал, и через десять попыток наконец получал одобрительный кивок. Любимыми предметами по-прежнему оставались география, основы сельского хозяйства и строительство. Господин Линь приносил на урок новые карты — теперь Хуа Чэн умел читать их не хуже Се Ляня. Он знал, где проходят горные хребты, где текут большие реки, какие земли богаты рудой, а какие — лесом. — А это что? — спросил он однажды, показывая на необычный значок в углу карты. — Пустыня, — ответил учитель. — За ней — земли демонов. Туда редко кто ходит. — Почему? — Потому что там опасно. Но тебе, наверное, туда и не нужно. Хуа Чэн промолчал. Он думал об отце, о девятихвостом императоре, чья шерсть стала чёрной. Может быть, когда-нибудь он отправится в те земли. Но не сейчас. Уроки сельского хозяйства вёл старый крестьянин Дядя Го, который теперь смотрел на Хуа Чэна не как на диковинку, а как на способного ученика. — Ты запомнил, когда сеять просо? — спросил он. — Когда луна в первой четверти, а земля прогрелась на три вершка, — ответил лисёнок. — И перед этим нужно удобрить навозом, перемешанным с золой. — Молодец, — Дядя Го довольно кивал. Строительство преподавал старый мастер Вэй. Хуа Чэн любил его уроки за то, что можно было руками трогать модели — маленькие пагоды, мосты, крепостные стены. Несколько раз они вместе с Се Лянем собирали из деревянных деталей целые дворцы. — Главное — фундамент, — повторял мастер. — Если основа слабая, рухнет всё. — Как в жизни, — добавлял принц. — Как в жизни, — соглашался Хуа Чэн. Нелюбимым предметом так и осталась математика, но теперь лисёнок не бунтовал. Он тихо, упрямо решал задачу за задачей, и иногда — всё чаще — у него получалось правильно с первого раза. — Ты стал умнее, — заметил как-то Се Лянь, проверяя его тетрадь. — Не умнее, — ответил Хуа Чэн. — Просто старательнее. — Это одно и то же. 2. Наставник и третий хвост Лорд Серебряный Хвост проводил во дворце Сянлэ почти всё время. Он редко выходил к советникам, редко появлялся на приёмах — только сидел в восточном павильоне, пил чай и ждал, когда Хуа Чэн придёт на урок. Занятия теперь были другими. Не медитация и не дыхание — они это уже освоили. Теперь они занимались магией управления. — Третий хвост — это знак, — сказал Лорд, глядя, как Хуа Чэн сидит на циновке, а три хвоста лежат вокруг него веером. — Он вырос не просто так. Ты стал сильнее. Но сила без контроля — как меч без рукояти. Порежешься. — Что мне делать? — спросил лисёнок. — Учиться направлять огонь не только наружу, но и внутрь. Чувствовать, где кончается твоя воля и начинается стихия. Они тренировались каждый день. Хуа Чэн учился зажигать пламя на кончиках всех трёх хвостов одновременно, не обжигая их. Учился создавать огненный кокон вокруг себя — такой плотный, что ни стрела, ни меч не могли пробить. Учился гасить пожар одним вздохом — как Лаосцы Линь учил когда-то. — Твой огонь теперь розовый, — заметил наставник. — Это цвет жизни. Не разрушения, а созидания. — Он был красным, когда я сжёг браконьеров. — Тогда ты действовал от гнева и страха. Сейчас — от любви и заботы. Огонь меняет цвет в зависимости от твоего сердца. Хуа Чэн задумался. Если это так, то он должен следить не только за руками, но и за мыслями. Чистые мысли — чистый огонь. Злые — алый, как кровь. — Я буду помнить, — сказал он. 3. Тренировки с мечом Фэн Синь и Му Цин долго уговаривали Хуа Чэна начать учиться фехтованию. — Ты умеешь жечь на расстоянии, — говорил Фэн Синь. — А если враг подойдёт вплотную? Огонь может не успеть. — Или если будет дождь? — добавлял Му Цин. — Или ветер? Или ты устанешь? — Ладно, — сдался лисёнок. — Но только деревянные мечи. — Деревянные, — согласились телохранители. И начались тренировки. Каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, они выходили во внутренний двор и сражались. Хуа Чэн был быстрым — лисья природа давала ему скорость и гибкость, — но слабым. Его удары не могли сравниться с ударами Фэн Синя, который уже был почти взрослым альфой с крепкими мышцами. — Не бей, а коли, — учил Му Цин. — Ты маленький и лёгкий. Не соревнуйся в силе, соревнуйся в точности. Он показывал, как держать меч, как ставить блок, как уходить от удара в сторону, а не назад. — Назад отступать некуда, — объяснял он. — Только вперёд или вбок. Если ты отступаешь, враг наступает. Если уходишь вбок — он теряет равновесие. Хуа Чэн учился. Падал, вставал, снова падал. Ссадины на коленях и локтях заживали быстро — лисья регенерация. Но синяки всё равно оставались. — Ты молодец, — сказал однажды Фэн Синь, закончив спарринг и вытирая пот со лба. — За месяц ты стал лучше, чем я за год. — Ты просто плохой учитель, — фыркнул Му Цин. — А ты хороший, но ленивый. — Это называется стратегический отдых. Хуа Чэн смотрел на их перепалку и улыбался. У него были друзья. Настоящие. 4. Тайная комната и калейдоскоп Были вечера, когда Хуа Чэн чувствовал, что не может ни с кем разговаривать. Не потому, что злился или грустил — просто внутри накапливалось слишком много впечатлений, и нужно было побыть одному. В такие вечера он поднимался на самый верх дворца, в маленькую круглую комнату под крышей. Здесь пахло старым деревом, пылью и детством. Здесь стояла корзина с игрушками, на полке лежал калейдоскоп. Хуа Чэн брал трубу, подносил к глазу и медленно поворачивал. Цветные стёклышки складывались в узоры — то похожие на снежинки, то на цветы, то на павлиньи хвосты. Он смотрел и думал. О Ли Хуа, которая погибла в деревне. О её брате Ли Цзи, который выжил, но стал молчаливым и редко улыбался. О браконьерах, которых он сжёг. О розовом огне, который вылечил Се Ляня. — Что со мной будет? — спрашивал он иногда у калейдоскопа. — Я стану монстром? Или смогу жить нормально? Калейдоскоп не отвечал. Но его разноцветные узоры успокаивали, как напоминание о том, что мир состоит из множества кусочков, и каждый кусочек — часть целого. Даже тёмные. Иногда к нему поднимался Се Лянь. Они сидели рядом, смотрели в калейдоскоп по очереди, рисовали то, что видят. Хуа Чэн научился рисовать не хуже принца — его водовороты стали изящнее, а лисы — почти живыми. — Ты талантлив, — сказал как-то Се Лянь, глядя на рисунок. — Я просто много тренируюсь, — ответил лисёнок. — Это одно и то же. Они засмеялись. 5. Восстановление деревни Смерть Ли Хуа и других жителей потрясла всех. Но деревня зверолюдей не исчезла. Те, кто выжил — кто спрятался в погребах, кто убежал в лес, кто забился в дальние дома, — вернулись на пепелище и начали строить заново. Хуа Чэн приезжал туда каждую неделю. Он привозил еду, одежду, инструменты. Се Лянь давал деньги, лес, строителей. — Князь согласился выделить людей? — спросил лисёнок у принца. — Не князь, — ответил Се Лянь. — Я. Это мои личные средства. И мои строители — те, кто работает на меня, а не на отца. — Ты тратишь на них золото. — Я трачу на них то, что они заслуживают, — твёрдо сказал принц. — Они мои подданные. Деревня отстраивалась быстро. Новые дома из соснового леса, крытые дранкой, вставали на месте сгоревших. Рыли колодец, ставили лавки и навесы. Старостой выбрали старого барсука по имени Сюй — он был рассудительным и справедливым. — Мы не забудем, что вы сделали для нас, — сказал он Хуа Чэну. — Вы и принц. Если когда-нибудь понадобится помощь — позовите. Мы придём. — Я запомню, — ответил лисёнок. 6. Друзья К счастью, не все его друзья погибли. Хорьки Бай Сюэ и Хэй Фэн — они были в норе, когда пришли браконьеры, и забились в самый дальний угол. Их нашли через два дня — грязных, голодных, но живых. — Я думал, мы умрём, — сказал Бай Сюэ, обнимая Хуа Чэна. — Темно было. Я слышал крики. А потом тишина. — Потом пришли люди с факелами, — добавил Хэй Фэн. — Мы думали, это опять браконьеры. Но это была стража принца. — Вы живы, — Хуа Чэн обнял хорьков. — Это главное. Ли Цзи, брат погибшей Ли Хуа, выжил — он был в соседней деревне, когда случилась беда. Вернувшись и увидев пепелище, он не плакал. Он просто сел на землю и долго сидел, глядя в одну точку. А потом встал и начал помогать строить. — Она бы хотела, чтобы я не сдавался, — сказал он Хуа Чэну. — Она всегда была сильнее. И добрее. — Она была лучшей, — тихо ответил лисёнок. — Я помню. Ао Лан, волчонок, тоже выжил — его стая ушла далеко в горы за несколько дней до набега. Когда они вернулись, посёлок лежал в руинах. Ао Лан помогал разбирать завалы, носить брёвна, копать землю. — Я стану сильным, — сказал он Хуа Чэну. — Таким сильным, чтобы защитить всех. Никто больше не умрёт. — Верю, — ответил лисёнок. Они продолжали дружить. Встречались в лесу, играли в салки, лазали по деревьям. Хуа Чэн показывал им фокусы с огнём — теперь безопасные, не обжигающие. Зверята визжали от восторга, когда он заставлял искры танцевать в воздухе. — А ты можешь согреть чай? — спросил как-то Бай Сюэ. Хуа Чэн взял чашку в ладони, сосредоточился — и через минуту чай задымился. — Горячо! — обрадовались хорьки. — Не обжигайтесь, — предупредил лисёнок. Они пили чай, сидя на поваленном дереве, и болтали — о лесе, о людях, о магии. Бай Сюэ хотел научиться плести корзины из ивовых прутьев. Хэй Фэн — стать следопытом. Ли Цзи — вырезать из дерева фигурки. Ао Лан — стать вожаком и вернуть волчью стаю былую славу. — А ты? — спросил Ао Лан. — Кем ты хочешь стать? Хуа Чэн задумался. — Я хочу стать тем, кто защищает, — ответил он. — Как Се Лянь. Но сильнее. Чтобы никто больше не плакал. 7. В гостях во дворце Иногда друзья приходили во дворец. Се Лянь разрешил — за зверятами никто не следил, стража только провожала до ворот, и дальше они шли сами. Их любимым местом был павильон матери принца. Там они играли с кошками — белой и чёрной, — гладили крольчиху, которая теперь всегда носила на голове маленький чепец, и пили чай с пирогами. — У вас тут как в сказке, — сказал как-то Бай Сюэ, оглядывая витражи с изображением лис. — Это и есть сказка, — ответил Хуа Чэн. — Только настоящая. Однажды в павильон зашёл Лорд Серебряный Хвост. Зверята замерли — такой высокий, величественный, с семью хвостами. Но Лорд улыбнулся, сел на циновку и предложил каждому по леденцу. — Вы хорошие ученики, — сказал он. — Хуа Чэн часто говорит о вас. Берегите друг друга. — А вы правда старый? — спросил Хэй Фэн, на что получил лёгкий щелчок по носу от брата. — Старый, — ответил Лорд. — Но добрый. Они играли в игры, рассказывали страшные истории (хорьки визжали и закрывали уши лапками), а под конец Лорд показал им настоящую магию — зажёг в воздухе звёзды, которые падали на пол и таяли, не оставляя следов. — Обалдеть, — прошептал Ао Лан. — Слово не для принцев, — заметил Лорд, но без осуждения. 8. Церемония взросления волков Осенью Ао Лан пригласил Хуа Чэна на церемонию своего взросления. — Мне исполняется семь лет по волчьему счёту, — сказал он. — Это важный день. Я стану не щенком, а подростком. И отец проведёт обряд. — А можно мне прийти? — спросил Хуа Чэн. — Ты — почётный гость. Се Лянь тоже приглашён, но он сказал, что не сможет — у него встреча с послами. Так что ты один представляешь дворец. Хуа Чэн надел свои лучшие одежды — красные, с вышитыми лисами, — прицепил к поясу нефритовую подвеску и отправился в волчью стаю. Стая жила в горах, в большом овраге, где ветер выдул защищённую со всех сторон котловину. Там стояли войлочные юрты — волки не строили домов из брёвен, предпочитая кочевой образ жизни. На поляне горел большой костёр. Вокруг сидели волки — в человеческом обличье, но с волчьими ушами и хвостами. Старшие сидели ближе к огню, младшие — дальше. Женщины готовили еду, мужчины точили ножи. Ао Лан сидел в центре, на шкуре белого медведя. На нём была новая одежда — тёмно-серая, расшитая волчьими клыками. Лицо его было серьёзным, почти суровым. — Не бойся, — шепнул Хуа Чэну старый волк, отец Ао Лана. — Он сильный. Он справится. Церемония началась с песни. Её пел шаман — древний волк с седой шерстью и глазами, которые видели сотни зим. Песня была низкой, тягучей, на языке, которого Хуа Чэн не понимал, но чувствовал каждой искоркой своего огня. В ней были тоска и надежда, боль и радость, смерть и жизнь. Потом шаман взял нож — кривой, с рукоятью из кости, — и подошёл к Ао Лану. — Ты готов? — спросил он. — Готов, — ответил мальчик. Шаман порезал ему ладонь — неглубоко, чтобы выступила кровь. Кровь капнула в глиняную чашу, где уже была вода из горного ручья. Шаман размешал её пальцем и дал Ао Лану выпить. — Отныне ты не щенок, — сказал он. — Ты — волк. Твоя кровь — это кровь стаи. Твоя жизнь — это жизнь стаи. Твоя смерть — это смерть одного, но не всех. Потом Ао Лан должен был перепрыгнуть через костёр. Это был символ — пройти через огонь и не сгореть. Он разбежался, прыгнул — и приземлился на другой стороне, целый и невредимый. Стая завыла — не страшно, а радостно, поздравляя нового взрослого. — Поздравляю, — сказал Хуа Чэн, подходя. — Ты стал сильнее. — Я только начал, — ответил Ао Лан, но улыбнулся — впервые за много дней. После церемонии был пир. Жарили мясо на вертелах, пили настой из трав (волки не пили вина, чтобы не терять ясность ума), танцевали вокруг костра. Хуа Чэна посадили на почётное место, угощали лучшими кусками и благодарили за помощь принца. — Передай ему, — сказал старый вожак, — что мы помним. И что если он когда-нибудь позовёт — мы придём. — Обязательно передам, — ответил лисёнок. 9. Праздник сбора урожая Через месяц после церемонии взросления волков в деревне зверолюдей готовился праздник сбора урожая. Хуа Чэна пригласили как почётного гостя, а заодно попросили… изобразить духа плодородия. — Ты лис, — объяснил староста Сюй. — А лисы — любимцы богов. Если дух плодородия будет в образе лиса, урожай будет богатым. — Что я должен делать? — спросил Хуа Чэн. — Сидеть красиво, — улыбнулся Сюй. — И позволить себя нарядить. На рассвете Хуа Чэн приехал в деревню. Зверолюди уже вовсю готовились — женщины жарили лепёшки, мужчины накрывали столы, дети бегали с колокольчиками. Все были одеты в жёлтое и красное — цвета урожая и солнца. — Иди сюда, — позвала его старая лиса, бабушка Ли Хуа (та самая, что не погибла — она была в дальнем лесу, собирала травы). — Я украшу тебя. Она надела Хуа Чэну на голову венок из злаковых растений — колосья пшеницы, веточки ячменя, сухие метёлки проса, переплетённые красными нитями. Венок был тяжёлым, но пах хлебом и полем. Потом она взяла кисточку и начала рисовать на его лице руны. Хуа Чэн сидел смирно, терпел щекотку. Руны были красными, вились от лба к щекам, от щёк к подбородку. — Это защита, — объяснила бабушка. — И благословение. Дух плодородия должен быть чистым. В руки ему дали корзинку — плетёную, из ивовых прутьев, наполненную фруктами и веточками пшеницы. Яблоки, груши, айва, несколько гранатов, гроздь винограда. — Теперь садись, — велела бабушка. Хуа Чэна усадили на невысокий столик — деревянный, покрытый красной тканью. Вокруг поставили маленькие свечки в глиняных плошках. Их зажгли, и Хуа Чэн оказался в центре кольца огней. — Не бойся, — сказал староста. — Это священный огонь. Он не тронет тебя. Потом начался танец. Его танцевали девушки-зверолюди — лисы, волчицы, белочки — в длинных жёлтых одеждах, с платками в руках. Они кружились вокруг столика, поднимая платки вверх, и приговаривали: — Расти, колос, расти, зерно. Пусть будет полным закром. Хуа Чэн сидел неподвижно, держа корзинку на вытянутых руках. Ему было неловко, но он понимал: это важно для них. Это вера в то, что добрые силы не забыли эту землю. Танец длился около часа. Потом девушки опустили платки, поклонились Хуа Чэну, и староста подошёл с большим караваем на деревянном блюде. — Хлеб из первой муки нового урожая, — сказал он. — Дух плодородия должен отведать его первым. Хуа Чэн отломил кусочек, прожевал. Хлеб был тёплым, мягким, чуть сладковатым. Он не ел такого никогда — даже во дворце. Это был хлеб, который сделали своими руками те, кто верил в него. — Вкусно, — сказал он, и это было правдой. После хлеба все начали угощаться. Столы ломились от еды — грибные супы, жареные кабачки, печёные яблоки, мясо, запечённое в глине. Вино (только для взрослых) лилось рекой, но зверолюди не пьянели — они знали меру. В конце праздника нужно было сжечь чучело. Его сделали из соломы — большое, в рост человека, одетое в лохмотья. Оно символизировало все беды и напасти: голод, болезни, набеги браконьеров. — Подожги ты, — попросили Хуа Чэна. — Твой огонь сильный и чистый. Хуа Чэн подошёл к чучелу, посмотрел на него. Вспомнил сгоревшую деревню, крики, запах крови. Взял себя в руки, поднял руку — и с пальцев сорвалась маленькая розовая искра. Она упала на солому, и чучело вспыхнуло. Пламя было красивым — не алым, не чёрным, а золотисто-розовым, как заря. Оно горело ярко, но не жарко. И когда чучело сгорело дотла, Хуа Чэн почувствовал, как с его плеч упал невидимый груз. — Чтобы такого больше не повторилось, — сказал он тихо. — Не повторится, — ответил староста. — Мы сделаем всё, чтобы защитить свой дом. На следующий день в деревню приехали подводы от Се Ляня. Принц прислал мешки с мукой, сахаром и крупой, бочонки с вином, ткани для одежды и новые инструменты — лопаты, топоры, пилы. — Он всё помнит, — сказал Хуа Чэн, глядя на эти дары. — Он святой, — ответила бабушка-лиса. — Мы его не забудем. Вечером, когда Хуа Чэн уже собирался уезжать, староста отвёл его в сторону. — Передай принцу, — сказал он. — Мы, зверолюди, ценим его как никто другой. Мы видели много князей, много знати. Но только он относится к нам как к людям. Как к равным. Мы ему верим. И если он когда-нибудь попросит о помощи — мы придём. Все, кто может держать оружие. Все, кто может копать землю. Все, кто может лечить. Мы придём. Хуа Чэн сжал его руку. — Я передам, — сказал он. — Каждое слово. 10. Возвращение домой Он вернулся во дворец поздно, когда луна уже висела над крышами, а звёзды сверкали, как рассыпанные алмазы. В покоях принца горел камин, и Се Лянь сидел в кресле с книгой, но не читал — ждал. — Ты поздно, — сказал он, откладывая свиток. — Праздник удался, — ответил Хуа Чэн, скидывая куртку. — Они просили передать тебе спасибо. И сказали, что если ты когда-нибудь попросишь о помощи — они придут. Все. Се Лянь улыбнулся — той тихой, тёплой улыбкой, которая появлялась только тогда, когда рядом не было чужих. — Я рад, — сказал он. — Иди сюда. Хуа Чэн подошёл и сел на кровать рядом с принцем. Он устал — весь день на ногах, танцы, огни, — но усталость была хорошей, как после большой и важной работы. — Повернись, — сказал Се Лянь. Хуа Чэн повернулся спиной. Се Лянь взял с ночного столика деревянный гребень — искусно вырезанный, с изображением лис на ручке — и начал расчёсывать хвосты лисёнка. — Они спутались, — заметил он. — Это от венка, — ответил Хуа Чэн. — Мне на голову надели колосья. — Тебе идёт. — Не говори глупости. Се Лянь аккуратно, прядь за прядью, расчёсывал шерсть. Старые хвосты — чуть обгоревшие на концах — были жёстче, новый, золотистый — мягкий, как шёлк. Принц работал осторожно, чтобы не дёргать и не причинять боль. Хуа Чэн закрыл глаза. Прикосновения гребня, тепло рук Се Ляня, запах пионов и сандала — всё это успокаивало, расслабляло, возвращало в детство, которого у него не было. И вдруг он замурлыкал. Не то чтобы он хотел — это вышло само собой. Глубокий, низкий звук, похожий на гул дальнего грома, поднялся из груди и заполнил комнату. Се Лянь замер. — Ты мурлычешь, — сказал он. — Не я, — ответил Хуа Чэн, не открывая глаз. — Это хвосты. — Хвосты не умеют мурлыкать. — Значит, это я. Он продолжил мурлыкать. Се Лянь не смеялся — только улыбался и продолжал расчёсывать. — У тебя красивые хвосты, — сказал он. — Даже обгоревшие. — Спасибо. — И новый — особенно красивый. Золотистый, как утреннее солнце. — Ты говоришь комплименты моим хвостам, — заметил Хуа Чэн. — А ты мурлычешь, как большой кот. — Лисы не мурлыкают. Это кошки мурлыкают. — Ты мурлыкаешь. Значит, и лисы могут. Хуа Чэн хотел возразить, но мурлыканье становилось только громче. Он сдался и просто сидел, наслаждаясь теплом и тишиной. — Се Лянь, — сказал он через некоторое время. — Ммм? — Спасибо тебе. За всё. — Не за что, — ответил принц, как всегда. — Нет, — Хуа Чэн открыл глаза и повернулся к нему. — Серьёзно. Спасибо, что не бросил меня в лесу. Спасибо, что вытащил из клетки. Спасибо, что защищал перед советом. Спасибо, что верил в меня, когда я сам в себя не верил. Се Лянь отложил гребень, взял его за руки. — Ты — не тот, кого бросают, — сказал он. — Ты — тот, ради кого идут на всё. Я не знаю, каким будет наше будущее. Но я знаю одно: я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. — Всегда — это долго, — прошептал Хуа Чэн. — Для меня — нет. Они сидели на кровати, держась за руки, и за окном мерцали звёзды. В камине догорал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — спросил Се Лянь. — Какую? — Ту, которую не дорассказал. Про лису и зайца. Помнишь? — Помню. Ты остановился на том, что лиса отдала свой хвост. — Да. И мальчик стал наполовину лисом. Они ходили по деревням, лечили зверей, помогали бедным. И однажды мальчик спросил: «Почему ты не вырастишь новый хвост?» Лиса ответила: «Потому что мой хвост теперь у тебя. И пока ты жив — я чувствую себя целой». — А заяц? — спросил Хуа Чэн. — В той версии был заяц. — Был, — улыбнулся Се Лянь. — Но это уже совсем другая история. Хочешь, расскажу в следующий раз? — Хочу, — кивнул лисёнок. Он лёг на подушку, свернулся калачиком, три хвоста укрыли его, как одеяло. Се Лянь погасил свечи, но не ушёл на свою кровать — сел рядом, на край, прислонившись к спинке. — Се Лянь, — прошептал Хуа Чэн. — Да? — Ты мой самый лучший друг. На свете. — И ты мой, — ответил принц. — Спокойной ночи. Хуа Чэн закрыл глаза. И заснул с улыбкой — впервые за долгое время. 11. Тишина перед бурей За окном пели сверчки. Луна заливала комнату серебряным светом, и в этом свете две фигурки — принц и лис — казались частью одной картины, которую кто-то невидимый рисовал на небе. Се Лянь долго сидел, глядя на спящего Хуа Чэна. Три хвоста, два старых и один новый, мерно вздымались в такт дыханию. Уши чуть дрожали во сне. Лицо было спокойным, без обычной настороженности. — Что с нами будет? — прошептал принц. — Когда ты вырастешь? Когда я стану взрослым? Что будет, когда твой отец узнает, что ты жив? Он не знал ответов. Но знал одно: он не отпустит этого лисёнка. Ни за какие богатства. Ни за какие титулы. Ни за какие угрозы. — Спи, Хуа Чэн, — сказал он. — Я рядом. И лисёнок мурлыкнул во сне — тихо, по-лисьи, — и придвинулся ближе, ища тепло. Се Лянь улыбнулся. Впереди была весна. И ещё много всего. Но сейчас — в эту минуту — было только тишина. И дружба. И что-то большее, чему ещё только предстояло родиться.