Любовь вне времени.

***

Они лежали на боку друг напротив друга. Простыня сбилась в ком, Чимин натянул её до подбородка, чувствуя, как ткань щекочет нижнюю губу. Не от стыда, а потому что Юнги смотрел так, будто хотел запомнить каждую ресницу, каждую родинку на его шее, даже тот маленький шрам возле ключицы, который Чимин получил в детстве, упав с велосипеда. За окном светало. Где-то на кухне тикала микроволновка. Сосед сверху включил душ, и сквозь потолок пробивался гул воды. Внизу по улице проехала первая утренняя машина, сонно шурша шинами по мокрому асфальту. Обычный день. Ничего героического. — Ты украл мою подушку, — сказал Юнги. Голос сонный, низкий, с хрипотцой, которая появляется только после долгой ночи. Подушка действительно наполовину сползла на сторону Чимина. — Она пахнет тобой. — Чимин замолчал, потом добавил тише, почти выдохнул в ткань: — Я хочу взять её с собой. — Не бери, просто оставайся. Чимин закусил губу, и зубы оставили на коже влажный белый след. Это было опасно: альфа и омега без связи, без метки, без официальных обязательств. Если кто-то узнает, что он ночует у Юнги, его назовут шлюхой. Если о Юнги узнают, что он пускает в гнездо омегу без метки, назовут слабаком. Но сейчас, в этой постели, где пахло потом, мятной зубной пастой и чем-то тёплым, похожим на печёное яблоко, правил не существовало. — У тебя рисовая каша на плите? — спросил Чимин, принюхиваясь. Он уловил сладковатый запах молока и ванили, смешанный с паром от кастрюли. — Да, я проснулся раньше и сварил её. — Юнги выбрался из-под одеяла, совершенно голый, и потянулся, хрустнув позвонками. На его левом боку от рёбер к животу тянулся тонкий белый шрам от старой драки. На пояснице россыпью лежали три родинки. — Будешь? — Ты ходишь голым по квартире? — Это моя квартира. Чимин покраснел, но не отвёл взгляд. В сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, Юнги был красивым не той фотомодельной красотой, а настоящей: узкие бёдра, острые лопатки, след от старого ушиба на предплечье, который Чимин вчера поцеловал, не спрашивая. — Ты пялишься, — заметил Юнги, натягивая домашние штаны из мягкой ткани. Резинка щёлкнула по животу. — Заслуженно. На кухне Чимин сел на стул, поджав ноги, и обхватил ладонями горячую кружку с зелёным чаем. Он наблюдал, как Юнги разогревает кашу. Альфа делал это осторожно, помешивал бамбуковой ложкой, пробовал на соль, добавил сливочное масло. Край масла медленно таял золотистой лужицей. Занавески на окне были задёрнуты плотно, и только снизу пробивалась тонкая полоска света. Над плитой горела одна лампочка, мягко подсвечивая рыжие оттенки в волосах Юнги. — Ты умеешь готовить, — сказал Чимин. Это был не вопрос. — Альф учат многому. Не только драться. — Моего отца учили только драться. Юнги поставил перед ним тарелку, сел напротив и вдруг накрыл его ладонь своей. Пальцы у Юнги были тёплыми, с сухими ногтями и старой мозолью на среднем от музыкальной школы. — Я не твой отец. — Я знаю. Они ели молча. Каша была густой, вязкой, с солью и сладостью масла. Чимин украдкой разглядывал кухню. Простые белые шкафы, на одном из которых отколот угол. Магнитный нож на стене рядом с календарём с толстым рыжим котом. И на холодильнике под магнитом в виде пиццы детский рисунок. Ракета с окошками, нарисованная восковыми мелками. Надпись фломастером неровными печатными буквами: «папа, я тебя лю». — У тебя есть ребёнок? — Чимин поперхнулся и закашлялся, прикрыв рот ладонью. — Племянник. Рисовал в прошлом году на мой день рождения. — Юнги усмехнулся, и уголки его губ поднялись так редко, что Чимин залюбовался. — Думаешь, я бы молчал, если бы у меня был сын? — Не знаю. Ты вообще много молчишь. Юнги пожал плечами. Он встал, убрал тарелки, включил воду, и кран негромко зашипел. Чимин подошёл сзади, обнял за талию и прижался щекой к лопаткам. Ткань домашних штанов была мягкой, а кожа под ней горячей. Он чувствовал, как двигаются мышцы спины Юнги, когда тот трёт губкой тарелку. — Можно я останусь сегодня ещё на ночь? — тихо спросил Чимин. — Может ты останешься навсегда? — Юнги не оборачивался. Вода лилась, он не выключил кран. — Это предложение? — Это мольба. Чимин замер. Юнги, альфа, который никогда не просил, никогда не унижался, никогда не показывал слабость, сказал «мольба». Голос при этом был ровным, но Чимин почувствовал, как напряглись его плечи под подбородком. — Тогда да, — прошептал Чимин в его спину, в ту самую родинку между лопатками, которую заметил ещё ночью. — Я останусь. После завтрака они вместе застилали постель. Чимин надел футболку Юнги, огромную, серую, с дыркой на плече и вытянутым воротом. Юнги посмотрел на него и отвернулся к окну, но Чимин заметил, как у альфы покраснели уши, даже кончики. — Тебе идёт, — буркнул Юнги, не глядя. — Что именно? — Моя футболка. И моя квартира. И моё утро. Чимин рассмеялся, запрокинув голову, и кинул в него подушкой. Подушка попала в плечо. Юнги деланно охнул и уронил руки. День тянулся медленно. Они смотрели глупое шоу по телевизору, где ведущий с пластиковым лицом открывал коробки с загадками. Чимин уснул на диване через полчаса, свернувшись калачиком, поджав босые пятки. Юнги накрыл его пледом, шершавым, клетчатым, пахнущим лавандой из кондиционера, и не убирал руку с его волос. Он перебирал пряди, даже когда рука затекла до онемения. В пять вечера пришёл курьер с доставкой. Юнги заказал ужин, потому что «ты устал, не надо готовить», хотя Чимин не устал и готовить любил, особенно резать овощи тонкими ломтиками. — Ты балуешь меня, — сказал Чимин, жуя роллы. Соевый соус капнул на бумажную салфетку. — Да. — Юнги не стал отрицать и отправил в рот кусок тунца. — Почему? — Потому что никто тебя не баловал раньше. А должен был. Чимин опустил глаза. Ресницы дрогнули, и он сделал большой глоток воды, чтобы не расплакаться. Юнги снова попал в точку, слишком точно, слишком больно. Кто-то должен был, но не делал. Вечером они снова оказались в постели. Чимин сидел между ног Юнги, прислонившись спиной к его груди, и чувствовал, как медленно поднимаются и опускаются рёбра Юнги при дыхании. Он листал телефон, но не читал, просто водил пальцем по экрану. Юнги целовал его в макушку время от времени, просто так, без причины. Губы были сухими и тёплыми. — Мы никогда не ссорились, — заметил Чимин. — Поссоримся. Обязательно. — Юнги потёрся носом о его волосы, пахнущие клубничным шампунем. — Но не сегодня. — А что будет завтра? — Завтра? — Юнги подумал, покатав во рту тишину. — Завтра ты снова украдёшь мою подушку. И я снова попрошу тебя остаться. Чимин улыбнулся, и в темноте этой улыбки не было видно, но Юнги, наверное, почувствовал, как дрогнули его щёки. Чимин выключил свет. Кнопка настольной лампы щёлкнула сухо. В полной темноте, где только силуэты и звук дождя за стеклом, он прошептал: — Юнги? — Мм? — Ты знаешь, что я люблю тебя? Альфа притянул его ближе, укутал в одеяло, как в кокон, поправил край под подбородком и ответил прямо в затылок, горячим дыханием: — Догадываюсь. Я тоже тебя люблю. А теперь спи. За окном шёл дождь. Крупные капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. На кухне всё так же тикала микроволновка. Чимин закрыл глаза и подумал: «Вот оно. Счастье. Оно не громкое. Оно занавески, каша и его дыхание на моей шее». Он провалился в сон, чувствуя, как пальцы Юнги гладят его по рукаву футболки.