В конце они оба умрут

15:41       Время утекало непозволительно быстро.       Они не имели ни малейшего представления, во сколько, и в какой очередности им предстоит умереть. Каждый час давался все труднее, потому что мало какому обреченному удавалось дожить ровно до полуночи.       Значит, теоретически, их может убить любой неосторожный шаг.       Они продолжали свой путь вдоль набережной. Ветер усиливался ближе к вечеру, и Дазай, столь доблестно избавившийся от своего пальто, периодически зябко поеживался. Не то чтобы он рассчитывал, чтобы Чуя уступит ему свою ветровку, но он мог бы быть и более благородным.       Резкий звон вывел угрюмую пару из раздумий. — Оппа, а вот и Куникида-кун... — Дазай перевел неуверенный взгляд на Чую, — Ты не?.. — Что ты, отвечай.       Чуя тактично отвернулся, облокотившись на чугунное ограждение. Дазай принял вызов и закатил глаза, увидев как старательно он делает вид, что гораздо больше увлечен морским пейзажем, нежели содержанием предстоящего разговора.       Он промахивается в своем предположении, что каждая личность сделана под его копию, и любит совать нос не в свое дело. Потому что Чуя отнюдь не страсть какой поклонник подслушивания, и искренне старается унестись мыслями куда-то, где он не станет нежелательным свидетелем. — Куники-ида, не ожидал...       Но его интерес повышается, когда на том конце трубке что-то взрывается. Он оборачивается, вопросительно приподняв бровь. Не уж то Черным ящерицам тихо не сидится?       Дазай махнул рукой, и прошептал «Все нормально». Сдетонировал то всего-навсего снаряд по имени Куникида Доппо, выведенный из себя его "ужасным" поведением.       От идеального напарника шума больше, чем от испорченного радио, и лицо Дазая невольно скривилось, пока он выслушивал льющееся в свою сторону ведро нескончаемых помоев. Крик, доносившийся из трубки, был настолько громким, что вынудил Чую приблизиться на пару шагов. Кислое выражение его бывшего напарника подняло в нем волну жалости.       Блять, Дазай конечно та еще заноза, но можно же иметь какое-то уважение к!..

Погодите-ка?..

— Да-да, я хорошо слышу тебя, Куникида кун. Скажи тому мистеру, чтобы дождался меня завтра. Ну... Никак. Вот никак, и все тут.       Крик превращался в одну неразборчивую помеху, и усиливался вместе с нарастающим раздражением в глазах Дазая. Изначально Чуе хотелось вырвать шумный прибор из рук, и крикнуть в ответ этому разбушевавшемуся детективчику, что он мог проявить чуть больше понимания в такой день, но потом ему приходит мысль повеселее. Лишь на секунду задумавшийся о правильности своего намерения, он приблизился к Дазаю сбоку, и отточенным движением ноги выбил телефон из его рук. В своей изящной, грубой манере, даже не задев чужой ладони.       Пока Дазай переводил взгляд с разбитого телефона, распластанного треснутым корпусом на асфальте, на Чую, в его глазах стремительно сменялись негодование и растерянность. — Извиняй, но он меня достал.       Чуя присел на корточки, к все еще трещавшему сквозь статический шум телефону. Втянув носом воздух, он громогласно произнес: — Стоять, это ограбление!       И размашистым ударом кулака отправил несчастный гаджет на тот свет. «А если бы мы были в древнем Египте, ты бы мог положить его с собой в гроб».       Чуя отряхивает руки от осколков, и натыкается на прищуренный взгляд карих глаз. — Да ладно, тебе он все равно больше не пригодится. А за временем будем следить на моем. — Время... Чего стоит время, по сравнению с возможностью наблюдать за этим сюром...       Дазай прыскает, и Чуя закатывает глаза. Он и сам понимает, что выглядел со стороны до безобразия нелепо, и даже не препятствует Дазаю, когда тот заходится в заливистом смехе. — Чуя, зачем ты делал это с таким напыщенным...       Смех мешает Дазаю завершить предложение, и он сгибается пополам, обхватив живот руками. — Ограбление, ха-ха-ха, вор века...       От того, как неумело Чуя пытается его пародировать, Дазаю становится еще смешнее — Ха-ха, как смешно, щас уссусь, — и, не удержав равновесия, спотыкается, неаккуратно приземлившись коленями оземь. Чуя не сдерживает смешка и показывает упавшему язык, но увиденная картина все еще тревожит его сознание. Почему агентство, славящееся своей приторной добротой и сочувствием к каждой собаке, столь небрежно к собственному сотруднику? — И... что это такое было?       Дазай утирает слезинки, навернувшиеся от смеха, и вяло проговаривает: — Ах, да так, сначала Куникида-кун отчитал меня за то, что я не явился на работу, и... Помнишь ту девушку? Я ж там наобещал полицейскому, что приду сегодня, свидетельствовать буду. А эта шавка легавая в агентство приперлась, разыскался мол, и дозвониться не может. Конечно не может, номер то я ему дал Ацуши-куна...       Чуя усмехнулся. Сказанное ровным счетом ничего ему не объяснило. По его мнению, неявка на работу в день смерти вполне обоснованная причина для отсутствия. — Ну даешь, клоун, как твои подчиненные с тобой уживаются...       Дазай махнул руками, мол, подчиненных то у него сейчас раз-два — и обчелся, и краем глаза заметил, что Чуя рассредоточенно потирает пальцы, расфокусированно разглядывая пространство перед собой. Он всегда делал так, когда нервничал. — Ты хочешь что-то спросить?       Чуя вздрогнул. Вот ведь пес, все чует. — Да нет, не то чтобы... Хотя... Да похер, последний день живем.       Чуя глубоко вдохнул, и взглянул на Дазая с выражением крайней серьезности. — Дазай, почему ты не сказал им?       Дазай улыбнулся, прикрыв веки, нацепив на лицо улыбку блаженного дурачка, смыслящего в этой жизни не больше, чем рожденный три месяца назад. — О чем не рассказал?       Чуя раздраженно выдохнул. — О том, что ты сегодня... Ну, умрешь. До меня ж еще не допирало, че ж ты с ними этот день не проводишь, не сходил даже попрощаться...       Дазай даже через закрытые глаза ощущал, насколько пристальным взглядом сверлит его Чуя. Он засунул вспотевшие ладони в карманы. — Ну там... Долгая история... Времени не так уж много, знаешь ли... — А ты постарайся как-нибудь в общих чертах.       Дазай обреченно вздохнул, и наконец-то посмотрел Чуе в глаза. Увиденное там сочувствие заставило его смущенно отвернуться. Что ж, ладно, сегодня не самый плохой день, чтобы снять маски. Какая искренность может быть страшна без пяти минут жмурикам? — Да знаешь, у нас сказка про пастуха и волка, только в Японских реалиях. Я ж придурялся уже как-то, что мне звонили. Все переполошились тогда, Куникида даже слезу пустил. Не разговаривал правда еще неделю, когда ложь всплыла... Так вот я им пока доказал бы, что не вру, сколько времени впустую. Да и зачем заставлять всех плясать вокруг и так давно умершего? Я бы хотел, чтоб они за меня скорее порадовались, а они трагедию разведут, я же знаю.       Чуя издал нечленораздельное мычание, и задумчиво потер кончик носа. — Вот оно как. Ясно. Но, если уж ты переживаешь о них, не будет ли им хуже, если они узнают о твоей смерти после и будут жалеть, что... — Чуя.       Дазай посмотрел на Чую с сухой улыбкой, — с такой, какой всегда одаривал тех, кто переступал черту дозволенного, — и это заставило его замолчать. Он почувствовал, что полез туда, куда не стоило лезть, и пожал плечами. — Ладно, поступай как знаешь. — Во-от, это правильный ход мыслей. И вообще, я им там оставил по прощальной записке. Даже завещал Ацуши в наследство свой футон...       Чуя удивленно приподнял брови. — Это тот дырявый футон времен очаковских? Вот это я понимаю, наследие... — Вообще-то — Дазай назидательно поднял указательный палец, — тот я давно выбросил. Хотя, этот тоже уже прохудился...       Они перешучивались еще несколько минут, прежде чем Дазай задал вопрос, который волновал его так же, как Чую тревожил факт разъединения Дазая с агентством. — А почему мини-мафия проводит сегодняшний день со мной?       Чуя зевнул, и передернул плечами от очередного ветряного порыва. — А, да мне как-то особо не с кем. — Да быть не может! — Да почему же. Ну то есть, я мог бы позвать Хироцу в бар, или выпить напоследок с Коё, но тут уж как у тебя, не хочу заставлять людей суетиться. У нас там и так сейчас переполох, не до преждевременных поминок им. — Ну, смерть исполнителя, вполне весомый повод, чтобы подсуетиться... — Даза-ай.       Чуя игриво подмигнул, и Дазай понял этот незамысловатый намек о том, что ему пора прикусить язык. Зуб за зуб, Чуя не позволит вытянуть из себя больше.       Ну, аргумент Чуи звучал пусть и не самым логичным, но достаточно убедительным. У Дазая же неприятно засосало под ложечкой.       Его Последнему другу вовсе необязательно знать, что есть еще одна причина, по которой члены вооруженного детективного агентства не в курсе сегодняшних событий.

***

17:54       Интересно, когда это произойдет?       Одинаковая мысль, как на заезженной пленке, крутилась раз за разом в двух напряженных разумах с самой ночи.       Запах соли щекотал ноздри, вырывая из раздумий. Закатное море было красивым. Лучи, тонувшие во взбеленившихся волнах, радужным отсветом подсвечивали каждый соленый брызг. Розовое небо затянуло тучами. Лишь в крохотных оконцах можно было разглядеть все великолепие разукрашенного небосвода. Пейзаж, достойный руки Айвазовского. — Ай да на пляж?       Чуя не раз упоминал, как любит эту красоту. Дазай всегда подтрунивал над ним за это, приговаривая, что в мафии нет места романтике. Говорил, что сумерки надо оставить для нормальных людей, а их удел — ночь. Холодная, скрытная и беспросветная.       Дазаю нравилось, что Чуя продолжает делиться впечатлениями о небе, в котором он никогда не видел ничего прекрасного, о солнце, которое давно его не греет, и о том, как красиво краски сгущаются на закате. Продолжает, хоть и осознает, что Дазаю все эти нежности интересны не больше, чем его колышат россказни о неописуемо прекрасных способах самоубийства. Дазаю нравится, что хотя бы один из них считает себя достойным того, чтобы находить красоту в мелочах.       Встретив насмешку на попытку проявления чувств впервые, Чую захлестнул жгучий стыд: за собственную уязвимую тягу к недостижимой красоте и глупое решение о ней заикнуться. Он просто ушел, пряча за волосами побагровевшее лицо. Оба сделали вид, словно ничего не произошло, но с тех пор Чуя решил, что Дазай и откровения с ним — вещи несовместимые, и пусть катится он лесом.       Пока тот не присел подле него однажды вечером, на крыше какой-то высотки. — И что такого красивого ты в этом видишь, ума не приложу.       Чуя буркнул, что Дазая это волновать не должно, раз ему эти разговоры о возвышенном так противны, а в ответ получил лишь тяжелый вздох и невозмутимое: — Ну как хочешь.       Дазай опрокинулся на спину, сведя руки за головой. Чуя скосился на него, прижав колено к подбородку, и перевел взгляд обратно к небу. Они не проронили ни слова, но это был первый раз, когда, находясь рядом со своим напарником, Чуя ощущал умиротворение.       С того дня минуло шесть лет. Возможно, именно этот взмах крыла бабочки дал столь мощный толчок изменению характера их взаимоотношений.       Когда Чуя обмолвился о своем пристрастии снова, Дазай больше не смеялся. Не поддерживал и не отвергал. Просто слушал. Поначалу Чуе стоило Геркулесовских усилий, чтобы звучать уверенно, так как пристальный взгляд Дазая его нервировал, и он ежесекундно ждал, когда тот выдаст очередную пакость. Но подвоха не обнаружилось, и что-то в стене между ними треснуло.       Чуя узнал, что Дазай — хороший слушатель (когда хотя бы на минуту затыкает свой говорливый рот), а еще, что тот любит море. — Мне казалось, ты не ценитель романтики. — А разве в море есть что-то романтичное? Оно холодное, необъятное и одинокое. — Тогда в чем причина? — Я успокаиваюсь, когда поднимаются волны. Словно заманивают меня к себе и одновременно уговаривают остаться. А еще, когда я смотрю на бурю над водой, меня всегда пронзало какое-то странное ощущение. Как будто видит меня насквозь.       Чуя так и не понял, что имел в виду Дазай. У него, на самом деле, очень часто возникало ощущение, что за годы совместной работы он так и не стал понимать напарника хотя бы толику лучше. Впрочем, быть услышанным казалось ему достаточным.       Пляж встретил их начинающейся бурей. Если они поторопятся, то успеют улизнуть до того, как разразится настоящий шторм.       Пусть Чуя и запрещал — Не дорос ты, карлик, что-то мне запрещать, — заплывать Дазаю слишком далеко, повеселились они на славу. В апреле народу не так уж много — Дазай не насчитал и троих, за исключением их самих, и это было... Гармония, он не может описать это состояние иначе.       Они словно попали в дество, коего никогда не знали. Брызгались, кидались друг в друга песком — плакал наш почтенных похоронный вид, — Дазай попытался слепить из Чуи песочного монстра. Горе пополам они в итоге отчистились, но песок все еще неприятно хрустел в носках, в брюках и в чем только можно.       Дазай шутливо (или нет?) предложил Чуе раздеться догола, чтобы он смог хорошенько его оттереть. Чуя же, недолго думая, предложил Дазаю утопиться, чтобы в мытье больше не было нужды, на что тот, ни секунды не думая, нырнул в воду.       За те секунды, что Чуя пробирался к утопающему, сердце успело выполнить несколько акробатических элементов, а уяснив, что утопленник живее всех живых, яростно кричало ему врезать по радостной физиономии со всей дури.       В итоге Чуя просто боднул его головой в плечо и, не планируя этого делать, завис в одном положении. На одно жалкое мгновение ему почудилось: время остановилось, и у них есть целая вечность. В которой они расскажут друг другу все-все, что накопилось на душе за долгие годы. Кто-то будто прикрутил вентиль, и все окружающие звуки пропали. Не было воя ветра, не было шума легких волн. Не было тяжелого дыхания Дазая над ухом.       Только это мгновение.       Когда Чуя вернулся в реальность — в жестокую, в которой они оба умрут уже совсем скоро — руки Дазая крепко обнимали его спину, прижимая к себе. Он не предпринимал попыток вырваться, не командовал Дазаю ослабить хват. Он почувствовал, что обмякает в холодных объятиях, а сознание клонит ко сну. Надо брать себя в руки. Наверняка он выглядит так жалко и нелепо со стороны. Впрочем...       Разве не плевать?       Когда Чуя открыл глаза вновь, по его ощущениям, прошло нескольких часов. Но парящее над ними солнце дало понять, что на деле минуло не больше семи, и он едва слышно выдохнул. — Дазай... — Чуя приподнял руки, обхватив их вокруг худой талии, — Можешь пообещать мне кое-что?       Дазай не отнимал головы от промокших до корней волос. — М? — Не умирай раньше, чем я. — Чуя почувствовал, что руки, удерживавшие его, напряглись, пока их хозяин думал над ответом. — Тогда и ты обещай.       Чуя отпрянул, отодвинув Дазая за плечи, и нахмуренно посмотрел ему прямо в глаза. — Двое не могут обещать этого. — Тогда и я не буду.       Чуя цокнул и отвернул голову к берегу. Солнце приближалось к горизонту, освещая последними лучами два ссутуленных силуэта — кроме них на пляже никого не осталось.       Когда Чуя взглянул на Дазая вновь, взгляд у него был до того несчастный, что он и сам почувствовал приближающийся ком к горлу. Он уткнул лицо в его шею и зажмурился. «Только бы не разреветься.» — Чуя.       Дазай зацепил пальцами подбородок, заглядывая Чуе в самые глаза. Не глаза — он смотрел ему в самую душу, и не видел там ничего, кроме боли. Они соприкоснулись лбами, и Чуя отодвинул влажные пряди, открывая взгляд на потускневший взор. — Чуя...       Чуя уверен, что губы Дазая еще никогда не были такими холодными. Он прижимается к ним сильнее, надеясь, —желая, отдать им все тепло, которое у него есть. Но это бессмысленно, и Чуя скулит от беспомощности, зарываясь пальцами в путаные кудри, пока ощущает, как ледяная ладонь хаотично гладит его шею, впивается до покраснения. Он не может отвязаться от мысли, что температура тела живого человека не должна быть столь низкой.       Ах, если бы Дазай и смог найти в себе хотя бы миллиджоуль теплоты, он бы незамедлительно отдал Чуе последнюю каплю. Чтобы продлить его жизнь хотя бы на часок. Ему зубы сводит от того, что он не может заставить Чую пообещать. Дазая потряхивает от мысли, что, как ни крути, но Чуя умрет раньше, чем он. И его коробит от того, что он вынужден врать ему даже сегодня.       Потому что Дазаю не звонили из отдела смерти.