Закон обратного отражения

Казарма, которую Чонгук выделил для Тэхёна, была отдельным помещением — без окон, но с кроватью, столом и умывальником. Генерал лично проследил, чтобы там было чистое постельное бельё, стопка бумаги и карандаши (он заметил, как Тэхён записывает что-то в блокнот перед операцией — заметки о пациентах). Еду приносили три раза в день — горячую, нормальную, не солдатскую баланду. Тэхён не прикасался к еде три дня. Он сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Не спал — адъютант докладывал, что врач всё время бодрствует. Не говорил. Иногда писал что-то на бумаге, потом комкал и бросал в угол. На четвёртый день Чонгук пришёл сам. Сел напротив Тэхёна на единственный стул. — Почему не ешь? — Хочу умереть. — Не дам. — Ты не бог, Чон Чонгук. — Я генерал. Это почти то же самое в этом аду. Тэхён усмехнулся — криво, с болью. — Знаешь, что я понял за эти три дня? — спросил он. — Что даже моя ненависть к тебе не спасает меня от голода. Организм хочет жить. Это отвратительно. — Так поешь. — Зачем? — Потому что тот мальчик с разорванным животом выжил. Я узнавал. Он в сознании. Просит «того дядю с добрыми руками». Тэхён поднял голову. Впервые за три дня в его глазах появилось что-то кроме пустоты. — Врёшь? — Генералы не врут. Это политики врут. Тэхён долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к миске с супом и сел есть. Медленно. Сосредоточенно. Как будто совершал медицинскую процедуру. — Я буду лечить твоих, — сказал он, доев. — Но условие. — Я не отпущу тебя. — Я не прошу свободы. Я прошу — не убивать гражданских в радиусе десяти километров от госпиталя. Любого госпиталя. Моего или не моего. Всех, кто носит красный крест. Чонгук замер. Он ожидал чего угодно — попытки побега, требования оружия, переговоров с Югом. А этот мальчишка (Чонгук называл его «мальчишкой» про себя, хотя разница в четырнадцать лет уже не казалась огромной) просил о том, что невозможно на войне. — Ты наивен, — сказал Чонгук. — А ты чудовище, — парировал Тэхён. — Но даже чудовища иногда устают убивать. Повисла тишина. Чонгук смотрел на свои руки — большие, грубые, в шрамах. Руки, которые подписывали смертные приговоры тысячам. Потом перевёл взгляд на руки Тэхёна — тонкие, точные, в засохшей чужой крови. — Хорошо, — сказал он. — Десять километров. Ни одного гражданского. Даю слово. — Слово генерала, который убивал детей? — Слово человека, который устал их убивать. Тэхён кивнул. Один раз. И это был первый кирпич в стене, которую они оба начинали строить — между ненавистью и чем-то другим.