Закон обратного отражения

На сороковой день плена Тэхён сам пришёл в комнату Чонгука. Без стука. В чужой рубашке (свою он прожёг кислотой при дезинфекции инструментов). Босиком. Волосы мокрые — он только что мылся под холодной водой из шланга. Чонгук сидел за столом над картой. Увидел Тэхёна — и замер. — Ты чего? — Я больше не могу ненавидеть. — Тэхён стоял на пороге, вжавшись спиной в дверной косяк. — Это слишком тяжело. Слишком… пусто. Я хочу ненавидеть тебя правильно. — Не понял. — Вблизи. Внутри. Чтобы знать наверняка — это ненависть. Или… — Или? — Или не только она. Тэхён шагнул вперёд. Потом ещё. Подошёл к столу, отодвинул карту. Сел на край столешницы — босые ступни не доставали до пола. — Ты старше меня, — сказал он. — На четырнадцать лет. Ты — генерал. Ты — враг. Ты убивал. Ты — всё, что я презираю. Но когда ты не приходишь в лазарет, мне становится холодно. Когда ты смотришь на меня — мне хочется то ударить тебя, то… — То? — То спрятаться в тебя. Как в бункер. Чонгук встал. Подошёл вплотную. Между ними — сантиметр воздуха, два удара сердца. — Ты понимаешь, что это безумие? — спросил он хрипло. — Война — это безумие. Мы просто вписались в антураж. — Если кто-то узнает — меня расстреляют. Тебя — тоже. — Значит, будем расстреляны вместе. Чонгук не выдержал. Он схватил Тэхёна за затылок — осторожно, не так, как хватал солдат за шкирку, а так, как держат что-то драгоценное. И поцеловал. Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-падение, поцелуй-крик, поцелуй-сдавливание. Тэхён ответил — яростно, почти агрессивно, кусая губы, цепляясь за плечи, как утопающий. Вкус крови смешался со вкусом слёз — чьих, Чонгук не понял. Может, своих. Может, его. — Ненавижу тебя, — прошептал Тэхён ему в губы. — Я знаю. — Ненавижу так сильно, что это похоже на… — Знаю. — Не перебивай. — Тэхён всхлипнул. — Не перебивай, идиот. Чонгук прижал его к себе — всего, худого, дрожащего, чужого и такого родного, что ломило в груди. И понял: он пропал. Навсегда. И плевать, чем это кончится.