Танго на осколках

Будильник зазвенел в 5:47. Гермиона открыла глаза ещё до первого сигнала, организм давно привык просыпаться за три минуты до звонка, будто боялся пропустить что-то важное. Или будто не доверял механизмам. Она протянула руку, нажала на кнопку, и комната снова погрузилась в тишину. Серый утренний свет пробивался сквозь тонкие занавески. Лондон за окном ещё спал: редкие машины, ни одного пешехода, только мокрый асфальт и фонари, которые не выключились вовремя. Гермиона села на кровати, свесила ноги. Пол был холодным, она специально убрала коврик два года назад, чтобы чувствовать холод каждое утро. Чтобы не расслабляться. Она встала, прошла босиком в ванную, не включая свет. Там, в полумраке, она сняла футболку и встала перед зеркалом. Это был ритуал. Каждое утро она смотрела на себя. Не как обычные девушки, не для того, чтобы поправить волосы или оценить, хорошо ли сидит одежда. Она смотрела, чтобы проверить. Ключицы, выпирают как надо. Рёбра прощупываются, но не слишком. Живот плоский, почти впалый. Бёдра узкие, как доска. Она повернулась боком. Втянула живот ещё сильнее — туда, куда уже некуда. Удовлетворённо кивнула. Восемнадцать процентов жира. Вчера вечером она посчитала. Хорошо. Но можно меньше. Она взвесилась на старых механических весах, которые не врали, в отличие от электронных. Стрелка замерла на цифре, которая её устроила. Но не обрадовала. Радости не было, только короткое облегчение. Как выдох после долгой задержки дыхания. Гермиона включила душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Она любила этот момент, когда тело сначала сопротивляется, а потом поддаётся. Когда кожа краснеет, и на секунду кажется, что все трещины и шрамы можно смыть. Но нельзя. Она знала. Через пятнадцать минут она стояла на кухне и готовила завтрак. Овсянку на воде. Половину банана. Никакого сахара. Никакого мёда. Она взвесила хлопья: сорок граммов, не больше. Налила воды ровно столько, чтобы каша получилась жидкой, так быстрее насыщает. Или так кажется. Она уже не помнила, откуда взяла это правило. Гермиона села за маленький стол, пододвинула тарелку. Взяла ложку. Замерла. Она смотрела на еду как на врага. Не потому, что боялась поправиться, хотя и поэтому тоже. А потому, что еда была напоминанием: её тело нуждается в топливе. А ей не хотелось, чтобы её тело в чем-то нуждалось. Ей хотелось контролировать. Каждый грамм. Каждый миллиметр. Каждый вдох. Она съела половину. Остальное выбросила в мусорное ведро, присыпав сверху кофейной гущей, чтобы никто не увидел. На случай, если кто-то зайдёт. Хотя никто не заходил. В 6:30 она уже выходила из дома. Спортивная сумка на плече, форма аккуратно сложена внутри, бутылка воды, ровно пол-литра, не больше, не меньше. Волосы собраны в тугой пучок, ни одного выбившегося локона. Она выглядела как на обложку журнала. Собранная. Готовая. Правильная. Никто не знал, что внутри неё пустота.

***

Спорткомплекс «Северная звезда» находился в двадцати минутах ходьбы. Гермиона прошла их за пятнадцать быстрым, чеканным шагом, как по линейке. Она всегда ходила быстро. Ей казалось, что если замедлиться, то что-то догонит. Что-то тёмное, что висело за спиной последние годы. Она не знала, как это называется. Может, тревога. Может, паника. Может, просто жизнь. В раздевалке было пусто, она пришла первой. Всегда первой. Гермиона переоделась, завязала кроссовки двойным узлом, проверила, не торчит ли нитка на форме. Всё идеально. Всё под контролем. Она вышла в зал. Помещение было огромным: высокие потолки, зеркальные стены, бревно, брусья, ковёр для вольных упражнений. Пахло деревом, матами и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что Гермиона называла «запахом спорта». Она любила этот запах. Он был честным. В отличие от духов, дезодорантов, ароматизаторов воздуха — всего, чем люди маскируют себя настоящих. Гермиона подошла к брусьям, положила ладони на холодное дерево. Закрыла глаза. Она представила программу. Каждый элемент. Каждый переход. Каждое вращение. Она делала это перед каждой тренировкой, прокручивала в голове идеальное выступление. Потому что в голове оно всегда получалось идеально. А потом она открыла глаза и посмотрела на трибуны. Пусто. Она знала, что там никого нет. На утренней тренировке никогда никого не было, только тренеры и гимнастки. Но она всё равно смотрела. Каждый раз. Как заклинание. Как молитва. Как надежда, которая умерла давно, но тело ещё не поняло. Она смотрела на пустые кресла и представляла, что там сидят они. Мама. Папа. С цветами. С улыбками. С гордостью в глазах. Этого никогда не случалось. Гермиона отвернулась и начала разминку. Через полчаса зал начал заполняться. Первой пришла Луна. Луна Лавгуд была странной. Не «немного странной», а откровенно, демонстративно, счастливо странной. Она носила серьги в виде морковок (которые сама и слепила из полимерной глины), разговаривала с невидимыми существами и утверждала, что видит ауру каждого человека. Тренеры вздыхали. Другие гимнастки смеялись за спиной. Гермионе было всё равно. Луна была её подругой. Наверное, единственной, кто никогда не врал. — Доброе утро, Гермиона, — пропела Луна, подходя к ковру. Её волосы были распущены и слегка растрёпаны, как будто она спала на них. — Сегодня твоя аура серо-голубая. Как небо перед грозой. — Доброе утро, Луна, — ответила Гермиона, продолжая растяжку. — И что это значит? — Это значит, что ты грустишь. Но не хочешь этого показывать. Гермиона промолчала. Луна всегда попадала в точку, в этом и заключалась проблема. С ней нельзя было притворяться. Она всё равно видела. — Я не грущу, — сказала Гермиона через паузу. — Я сосредоточена. — Это одно и то же для тебя, — мягко ответила Луна и пошла к скамейке, оставив Гермиону одну с этой мыслью. Через пять минут в зал влетела Джинни. Джинни Уизли была полной противоположностью Луны: громкая, яркая, энергичная. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, на лице широкая улыбка. Она не шла, она врывалась. Как ураган. Как пожар. Как что-то, что не умеет быть тихим. — Грейнджер! — крикнула она с порога. — Ты не поверишь, что случилось! — Ты опять порвала форму? — сухо спросила Гермиона, хотя уголки губ дрогнули. Джинни умела её смешить, даже когда не хотелось. — Лучше! Я вчера наконец-то сделала двойной твист на дорожке! Три раза подряд! Нарцисса сказала, что это прогресс! Нарцисса Малфой была их тренером. Холодная, сдержанная, элегантная женщина с белокурыми волосами и ледяными глазами. Она не кричала, не ругалась, она просто смотрела. И этого взгляда было достаточно, чтобы хотелось провалиться сквозь землю, если ты сделала что-то не так. Гермиона уважала её. Даже нравилась. Но между ними всегда была дистанция, не как между тренером и ученицей, а как между двумя людьми, которые говорят на разных языках. Нарцисса была профессионалом. Гермиона талантом. Но талант без души — это просто техника. А Нарцисса не умела (или не хотела) душу вытаскивать. — Поздравляю, — сказала Гермиона. — Теперь осталось сделать это на соревнованиях. — Ты всегда найдёшь, к чему придраться, — Джинни толкнула её плечом. — Ладно, пошли разминаться. Луна, ты с нами? — Аура подсказывает мне, что сегодня нужно работать на бревне, — серьёзно ответила Луна. — Там скопилось много чужой тревоги. Джинни и Гермиона переглянулись. Обе давно перестали спрашивать.

***

Тренировка началась ровно в восемь. Нарцисса Малфой стояла у края ковра, сложив руки на груди, и наблюдала. Она не давала указаний громко, только короткие замечания, только холодные поправки. «Плечо выше. Повтори. Нога прямая. Нет, не так. Ещё раз». Гермиона отрабатывала комбинацию на бревне. Её тело двигалось точно, выверенно, как швейцарские часы. Она могла делать это с закрытыми глазами, мышцы помнили каждое движение, каждый градус поворота. Но сегодня что-то было не так. Мысли лезли в голову. Вчерашний разговор с матерью. «Ты правда думаешь, что гимнастика — это на всю жизнь? Ну станешь ты чемпионкой. А потом? Тренером? Хореографом? Это не карьера, Гермиона. Это так… несерьёзно».  Гермиона тогда не ответила. Она никогда не отвечала. Просто слушала, кивала и шла в свою комнату, где сидела на кровати и смотрела в стену, пока глаза не начинали щипать. Она не плакала. Она не умела плакать. Или не позволяла себе. Точно никто не знал. Гермиона сделала соскок с бревна, приземлилась идеально, ни на миллиметр не сдвинувшись. Нарцисса коротко кивнула. Высшая оценка от неё. Но внутри Гермиона знала: это было не идеально. В середине комбинации она на секунду потеряла фокус. Всего на секунду. Но если бы это были соревнования, судьи заметили бы. Не снизили бы балл, но заметили бы. А Гермиона не хотела, чтобы замечали. Она хотела быть невидимой и идеальной одновременно. — Гермиона, — голос Нарциссы прозвучал мягко, но требовательно. — Ты сегодня рассеяна. Что случилось? — Ничего, — автоматически ответила Гермиона. Нарцисса посмотрела на неё долгим взглядом. Не поверила. Но не стала настаивать. — Хорошо. Тогда повтори комбинацию. С большей эмоцией. Ты не робот, Грейнджер. Артистизм это тоже техника. Научись его включать. Гермиона кивнула и полезла обратно на бревно. Эмоция. Она могла изобразить эмоцию. Могла улыбнуться, могла сделать глаза «живыми», могла заставить судей поверить, что у неё внутри что-то есть. Но это была маска. Красивая. Профессиональная. Маска. Иногда ей казалось, что она забыла, как выглядит её настоящее лицо. То, без макияжа, без формы, без тугого пучка. То, которое видит пустые трибуны и не плачет.

***

После тренировки Гермиона сидела на скамейке, пила воду и смотрела на табло, где высвечивались результаты. Её показатели были лучшими в группе. Как всегда. — Ты сегодня на взводе, — заметила Джинни, плюхаясь рядом. — Нарцисса права. Что-то случилось? — Мама звонила, — тихо сказала Гермиона. — Сказала, что я зря трачу время. Джинни помолчала. Потом сказала то, что говорила уже сто раз: — Твои родители идиоты. Извини. Но это правда. Ты талантливее всех нас вместе взятых. Если кто и добьётся чего-то, так это ты. — Талант без поддержки это просто потенциал, — ответила Гермиона цитатой, которую сама же и придумала когда-то. — Потенциал ничего не стоит. — Стоит, — вдруг сказала Луна, которая сидела с другой стороны и, казалось, не слушала. — Потенциал это семя. Оно может пролежать в земле годы, но если однажды упадут правильные дожди, оно прорастёт. Даже если его никто не поливал. Гермиона посмотрела на неё. Луна улыбалась своей загадочной улыбкой. — Ты говоришь загадками, — вздохнула Гермиона. — Ты просто забыла, как их разгадывать, — парировала Луна. — Ничего. Научишься заново. Скоро. Я чувствую.  Вечером Гермиона вернулась в пустую квартиру. Гермиона привыкла. Она разогрела ужин (куриную грудку на пару и брокколи, ровно двести граммов), съела половину, остальное выбросила. Села за стол делать уроки. Колледж был не самым сложным, но она держала высокий средний балл, родители хотя бы этим гордились. В десять вечера она легла спать. Поставила будильник на 5:47. Перед тем как закрыть глаза, она посмотрела в потолок и подумала: «Завтра будет такой же день. И послезавтра. И всегда». Она не знала, что завтра всё изменится.

***

На следующий день Нарцисса Малфой собрала группу перед началом тренировки. Она выглядела… иначе. Более напряжённой, что ли. В её ледяных глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — У меня объявление, — сказала она своим ровным, холодным голосом. — С сегодняшнего дня в нашей группе будет работать новый тренер. Её направили к нам на год из национальной сборной для отбора юниоров в основной состав. Девушки переглянулись. Джинни дёрнула бровью. Луна склонила голову набок, как любопытная птица. Гермиона замерла. Новый тренер? Зачем? У них же есть Нарцисса. — Её зовут Беллатрикс Блэк, — продолжила Нарцисса, и в её голосе прозвучало что-то странное. Что-то, что Гермиона не могла распознать. Уважение? Опасение? Родство? — Она лучший тренер женской сборной. Её ученицы брали медали на последних двух Олимпиадах. Она здесь, чтобы найти новых талантов. Я прошу вас показать себя с лучшей стороны. — Беллатрикс Блэк? — переспросила одна из девушек. — Это не та, которую в прессе называют «Снежная королева»? Нарцисса не ответила. Только посмотрела на дверь. Дверь открылась. И вошла она. Гермиона потом не могла вспомнить, что именно она увидела в первую секунду. Длинные чёрные волосы, которые волнами спадали до середины бедер. Острые скулы. Пухлые губы, сжатые в тонкую линию. И глаза, чёрные, как оникс, глубокие, как колодцы, холодные, как лёд. Она была красивой. Не той красивой, на которую оглядываются на улице. А той, которая заставляет воздух становиться плотнее, а сердца биться чаще. Той, которая говорит: «Я здесь. И я не спрашиваю разрешения». Она была одета в чёрную спортивную форму, волосы собраны в низкий хвост. Никакой косметики. Никаких украшений. Только она, прямая, высокая, опасная. Беллатрикс Блэк обвела взглядом зал. Медленно. Как хищник, который высматривает добычу. Её взгляд скользнул по Джинни (слишком громкая), по Луне (слишком странная), по остальным (слишком обычные). И остановился на Гермионе. Гермиона почувствовала этот взгляд. Он был тяжёлым. Ощутимым. Как прикосновение. Она замерла, не зная, куда деть глаза. Не зная, нужно ли улыбнуться. Поздороваться. Сделать вид, что ей всё равно. — Я Блэк, — сказала женщина. Её голос оказался низким, чуть хрипловатым. И таким же холодным, как взгляд. — С сегодняшнего дня я работаю с вами. Правила простые: вы работаете на полную, или вы уходите. Жалости нет. Соплей нет. Оправданий нет. Я не ваша мамочка, не ваша подружка и не ваш психолог. Я здесь, чтобы сделать из вас чемпионок. Тех, кто не готов, дверь — вон. Она замолчала. В зале стояла тишина, такой плотной тишины Гермиона никогда не слышала. — Покажите, на что вы способны, — сказала Беллатрикс. — Только не нойте. И села на скамейку, скрестив ноги. Достала блокнот и ручку. И приготовилась смотреть. Тренировка началась. Гермиона подошла к брусьям. Её руки слегка дрожали от напряжения? от страха? от предвкушения? Она не знала. Она знала только, что чёрные глаза Блэк смотрели на неё со скамейки, и это почему-то было важнее, чем все пустые трибуны в мире. Она взялась за перекладину. «Не ной. Работай на полную. Покажи». Гермиона сделала глубокий вдох и начала программу.