Танго на осколках

Тренировка длилась два часа. Гермиона не помнила, когда в последний раз так выкладывалась. Не потому, что Беллатрикс Блэк заставляла, та вообще почти не вмешивалась. Сидела на скамейке, скрестив ноги, и смотрела. Иногда делала пометки в блокноте. Иногда поднимала бровь и этого было достаточно, чтобы у гимнастки, на которую был направлен этот жест, задрожали колени. Блэк не кричала. Не ругалась. Не требовала повторить. Она просто смотрела и это было хуже любого крика. Её взгляд был тяжёлым, как свинцовое одеяло, которое накидывали на плечи. Он не давил, он проникал под кожу, вчитывался в мышцы, в дыхание, в каждый миллиметр движения. Гермиона чувствовала этот взгляд даже спиной, даже когда Блэк смотрела на другую гимнастку. Он был везде. Как холодный воздух в зале, который невозможно не замечать. Нарцисса вела тренировку как обычно, давала указания, поправляла элементы, следила за техникой. Её голос звучал ровно, холодно, профессионально. Она была тенью себя обычной, но сегодня в этой тени было что-то новое. Лёгкая напряжённость, которую Гермиона не могла объяснить. Взгляд Нарциссы то и дело скользил в сторону сестры, быстро, почти незаметно, но постоянно. Как будто она проверяла, всё ли в порядке. Как будто боялась, что Блэк сделает что-то, что нельзя будет исправить. Гермиона заметила это случайно. И удивилась. Нарцисса Малфой, всегда такая холодная и непроницаемая, казалась почти… неуверенной. Рядом с Блэк. Будто ледяная королева встретила кого-то, кто холоднее её самой. Будто она знала то, чего не знали другие. — Грейнджер, бревно, — сказала Нарцисса, и Гермиона кивнула. Она подошла к снаряду, сделала глубокий вдох. Бревно было знакомым, деревянным, чуть шершавым, с мягким матом внизу. Она отрабатывала эту комбинацию сотни раз. Рондад— фляк — бланш — поворот на 360 — соскок. Мышцы помнили каждое движение, каждый градус поворота, каждый миллиметр приземления. Она запрыгнула на бревно. Первый элемент — идеально. Второй — отлично. Третий и она поймала себя на мысли, что снова ищет глазами пустые трибуны. Старая привычка. Проклятая, въевшаяся в кровь привычка, от которой она не могла избавиться годами. Родителей там, конечно, не было. Они никогда не приходили на тренировки. Но она всё равно смотрела. Как заклинание. Как молитву. Как надежду, которая умерла давно, но тело ещё не поняло. Она потеряла равновесие на секунду, всего на секунду. Но этого хватило, чтобы нога соскользнула, и пришлось сделать лишний шаг, чтобы не упасть. Не падение, нет. Просто помарка. Никто бы не заметил. Если бы не Блэк. — Остановитесь, — раздался голос со скамейки. Нарцисса замолчала на полуслове. Все гимнастки замерли, кто-то на бревне, кто-то на ковре, кто-то с бутылкой воды у губ. Гермиона застыла на бревне, не решаясь спуститься. Она чувствовала, как все взгляды устремились на неё. Беллатрикс Блэк поднялась. Медленно. Её длинные чёрные волосы качнулись, как знамя на ветру. Она сделала несколько шагов к бревну, не торопясь, почти лениво, как кошка, которая не спешит, потому что знает: добыча никуда не денется. Её шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в груди Гермионы глухим ударом. — Ты, — сказала она, глядя прямо на Гермиону. В голосе не было эмоций. Ни злости, ни раздражения. Только холодная, чистая сталь. — Сойди. Гермиона спрыгнула. Приземлилась идеально, ноги вместе, руки по швам. Как на экзамене. Как на соревнованиях. Как будто от этого зависела её жизнь. Блэк подошла ближе. Теперь между ними было меньше метра. Гермиона видела каждую чёрную ресницу, каждый миллиметр острых скул, каждый блик на пухлых губах. От женщины пахло дымом и мятой, странное сочетание, которое почему-то не отталкивало, а заставляло сердце биться чаще. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, а глаза чёрными, как оникс, глубокими, как колодцы. Гермиона не могла отвести взгляд. — Как называется элемент, который ты только что испортила? — спросила Блэк. Голос ровный, без эмоций. — Рондад с фляком в бланш, — ответила Гермиона. Чётко. Громко. Она не собиралась показывать страх. — Правильно. А почему ты его испортила? Гермиона замялась. Сказать правду? «Я отвлеклась, потому что думала о родителях, которые никогда не приходят на мои выступления»? Невозможно. Слишком лично. Слишком больно. Слишком слабо. — Потеряла фокус, — сказала она. — Потеряла фокус, — повторила Блэк, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты знаешь, что случается с гимнастками, которые теряют фокус на бревне? Они падают. Ломают шею. Заканчивают карьеру в инвалидной коляске. Ты этого хочешь? — Нет, — Гермиона сглотнула. В горле пересохло. — Тогда не теряй фокус. Это не школа танцев, Грейнджер. Здесь ошибки стоят дорого. Гермиона моргнула. Откуда Блэк знает её фамилию? Они даже не знакомы. Она хотела спросить, но не успела. Блэк уже продолжила, не давая ей времени на раздумья. — Ты сегодня уже сделала эту комбинацию три раза. Первый раз идеально. Второй с помаркой. Третий, с такой же помаркой. Знаешь, что это значит? — Что у меня проблемы с концентрацией? — предположила Гермиона. — Нет. Это значит, что ты не умеешь повторять результат. Первый раз ты сделала идеально, потому что не думала. Просто делала. Второй и третий, потому что начала думать. О чём ты думала, Грейнджер? Гермиона промолчала. Она смотрела в пол, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я спросила, о чём ты думала? — Блэк наклонила голову. В её чёрных глазах не было любопытства. Только требование. Требование правды, которую Гермиона не была готова отдать. — О постороннем, — выдавила она. — О постороннем, — снова повторила Блэк, и теперь в её голосе прозвучало что-то похожее на насмешку. — Ты выступаешь на бревне, которое выше твоего роста в два раза. А в ширину — чуть больше твоей ступни. Если ты упадёшь, ты не встанешь. И ты позволяешь себе думать о постороннем. Это называется отсутствие инстинкта самосохранения. Или ты думаешь, что бессмертна? Гермиона покраснела. От злости. От стыда. От несправедливости. Все делают ошибки. Все теряют фокус. Почему её разбирают при всех, как будто она единственная, кто не идеален? — А теперь слушай сюда, — Блэк сделала ещё полшага. Теперь они стояли так близко, что Гермиона чувствовала тепло её тела. — Ты талантлива. Это видно невооружённым глазом. У тебя хорошая растяжка, чистая техника, музыкальность. Но это всё мусор, если у тебя в голове каша. Ты можешь делать идеальные элементы, когда не думаешь. Значит, твоё тело умнее твоей головы. Это одновременно твой дар и твоё проклятие. Она замолчала. Гермиона молчала тоже. Вся группа смотрела на них. Джинни с тревогой, готовая в любой момент вмешаться. Луна с любопытством, склонив голову, как птица, которая видит что-то, невидимое другим. Остальные с плохо скрываемым злорадством. Гермиона всегда была лучшей. Им нравилось видеть, как лучшую отчитывают. Как её ставят на место. Как её холодная, идеальная броня даёт трещину. — Ещё раз, — сказала Блэк, отступая на шаг. — Сделай эту комбинацию ещё раз. И не думай. Просто делай. Гермиона кивнула и полезла на бревно. Она не думала. Она выключила голову, как Блэк и сказала. Отключила тревогу, пустые трибуны, вчерашний звонок матери, утреннее взвешивание, холодный пол, недоеденный завтрак, чувство вины, чувство голода, чувство одиночества. Всё отключила. Она сделала глубокий вдох и начала. Рондад. Фляк. Бланш. Тело двигалось само, легко, свободно, как будто её мышцы знали то, что забыла голова. Она не контролировала каждое движение, она позволяла ему случиться. И это было похоже на полёт. На музыку. На то, что она чувствовала когда-то в детстве, когда гимнастика была радостью, а не обязанностью. Соскок: приземление идеальное. Ни сантиметра в сторону. Руки точно по швам. Голова высоко поднята. Она посмотрела на Блэк. Та не улыбнулась. Не кивнула. Её лицо оставалось ледяной маской, как всегда. Но она достала блокнот, что-то написала, быстро, резкими движениями и сказала: — Хорошо. Теперь запомни это состояние. Это называется «работа». В следующий раз, когда начнёшь думать о постороннем, вспомни, как тряслись твои колени, когда я подошла. Если это не помогает, вспомни, что я буду смотреть. И мне плевать на твои посторонние мысли. Она развернулась и ушла на своё место, бесшумно, плавно, как тень. Села на скамейку, скрестила ноги, открыла блокнот. И снова стала просто наблюдать. Нарцисса, которая всё это время стояла в стороне и молчала, сделала короткий выдох, то ли облегчения, то ли разочарования. Гермиона не поняла. Но заметила, как её пальцы расслабились, как напряжение в плечах ушло. Будто она боялась, что Блэк сделает что-то, что нельзя будет исправить. И выдохнула, когда ничего не случилось. Джинни подбежала к Гермионе, как только Блэк отвернулась. Её глаза были широкими, в них плескалась тревога. — Ты в порядке? Она жёсткая. — Я в порядке, — ответила Гермиона, хотя руки всё ещё дрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы Джинни не заметила. — Она просто… профессиональна. — Профессиональна? — Джинни округлила глаза. — Она тебя при всех размазала! — Она сказала правду. Я потеряла фокус. Если бы это были соревнования, я бы потеряла баллы. — Гермиона говорила ровно, спокойно, но внутри всё кипело. Не от обиды на Блэк. От обиды на себя. Джинни вздохнула, покачала головой. — Ты всегда находишь оправдания для тех, кто с тобой жёстко. Знаешь это? Гермиона не ответила. Она смотрела на Блэк, которая сидела на скамейке, скрестив ноги, и наблюдала за Луной. Луна делала упражнение на ковре, странное, нестандартное, с движениями, которых не было в учебниках. Но почему-то это было завораживающе. Блэк что-то записала в блокнот, быстро, резко, как будто боялась забыть. «Что она пишет? — подумала Гермиона. — Оценки? Замечания? Или что-то ещё?» Она не знала, почему её это волнует. Почему ей не всё равно, что Блэк думает. Почему она поймала себя на том, что хочет увидеть эти записи. Хочет знать, что Блэк видит в ней. Хочет понять, почему этот холодный, тяжёлый взгляд заставляет её сердце биться быстрее.

***

После тренировки Блэк ушла первой, даже не попрощавшись. Просто встала, взяла блокнот и вышла из зала, ни на кого не взглянув. Хлопнула дверь и всё. Как будто её и не было. Но она была. Гермиона всё ещё чувствовала её взгляд на своей спине. Он остался там, тяжёлый, пронизывающий, как будто Блэк всё ещё смотрела. Гермиона потёрла шею, пытаясь стереть это ощущение. Не получилось. В раздевалке Джинни болтала без умолку: о новой тренировке, о Блэк, о том, что та сделала с Гермионой. — Ты видела её волосы? — говорила Джинни, расстёгивая лямки купальника. — Это вообще реально иметь такие волосы и заниматься спортом? Они же везде лезут, они тяжёлые, они… как она их собирает? Я бы с ума сошла. — Она их не собирает, — заметила Луна. — Она их распускает. Наверное, ей нравится, как они падают на спину. — Ты тоже странная, — фыркнула Джинни. — Я знаю, — спокойно ответила Луна. Потом Джинни переключилась на Нарциссу. — Видела, как она смотрела на Блэк? Как будто ждала, что сестра взорвётся. Они же сёстры, да? Точно сёстры. Видела, как они переглядывались? Как будто каждая ждала, что другая сделает первый шаг. — Они не ладили в детстве, — сказала Луна. — Я читала старые интервью. Нарцисса говорила, что Беллатрикс всегда была… сложной. — Сложной? — переспросила Джинни. — Она сложная, как танк. Который едет прямо на тебя. Гермиона слушала вполуха. Она сидела на скамейке, сжимая в руках бутылку с водой, и думала о чёрных глазах. О голосе, который сказал: «Твоё тело умнее твоей головы». О том, как Блэк стояла так близко, что можно было пересчитать ресницы. Луна молчала, заплетая косу. Потом вдруг сказала, ни к кому не обращаясь: — У неё аура цвета воронова крыла. Очень тёмная. Но внутри золотые искры. Иногда красные. — У кого? — не поняла Джинни. — У Блэк, — ответила Луна. — Она очень одинокая. И очень злая. Но золото внутри это талант. Она видит его в других. Поэтому она здесь. А красненькие — это личное. Гермиона и Джинни переглянулись. Обычно они пропускали Лунины заявления мимо ушей, но сегодня что-то не получалось. Слова Луны падали в тишину раздевалки и оставались там, тяжёлые, как свинец. — Она видит талант в Гермионе, — добавила Луна, и её глаза остановились на Гермионе. Прозрачные, светлые, как вода в горном ручье. — Очень ярко видит. Как свечу в темноте. — Она видит во мне гимнастку, которая потеряла фокус, — поправила Гермиона, отводя взгляд. — Ничего личного. — Ты так думаешь? — Луна склонила голову, и в её голосе появилась та мягкая, настойчивая интонация, от которой невозможно было отмахнуться. — А я думаю, что личного там больше, чем профессионального. Просто она сама этого ещё не знает. Гермиона фыркнула. Она не знала, что ответить. Не знала, что думать. — Ты слишком много читаешь про ауры, Луна. — А ты слишком мало слушаешь, — парировала Луна с мягкой улыбкой. — Но это нормально. Ты научишься. Гермиона не ответила. Она собрала вещи, закинула сумку на плечо и вышла из раздевалки быстрее обычного, чтобы не смотреть в глаза ни Джинни, ни Луне. Чтобы не видеть их понимающих взглядов.

***

Вечером Гермиона снова сидела на кухне одна. Она почти всегда была одна, она привыкла.. Она приготовила ужин: гречку без соли и куриную грудку. Взвесила порцию, двести граммов. Съела половину. Вторую половину выбросила в мусорное ведро, присыпав кофейной гущей. Кофейную гущу она хранила в маленькой банке, для маскировки. Ритуал, ставший привычкой. Она вымыла посуду, протёрла стол, проверила, всё ли на месте. Всё идеально. Всё под контролем. Перед сном она встала перед зеркалом в ванной. Сняла футболку. Посмотрела на себя. Ключицы выпирают. Хорошо. Рёбра прощупываются, но не слишком отчётливо. Можно лучше. Живот плоский, почти впалый. Она повернулась боком, втянула живот ещё сильнее, туда, куда уже некуда. Удовлетворённо кивнула. Восемнадцать процентов жира. Хорошо. Но можно меньше. Она легла в постель, закрыла глаза и сразу же увидела перед собой чёрные глаза Блэк. Те самые, которые смотрели на неё сегодня с такой холодной, пугающей интенсивностью, что хотелось спрятаться. Но не от страха. От чего-то другого. От того, что она не умела называть. «Она видит талант в Гермионе. Очень ярко видит. Как свечу в темноте». Гермиона перевернулась на бок. Зарылась лицом в подушку. Сжала её руками, как будто пыталась задушить. «Она просто тренер. Просто профессионал. Ей плевать на меня как на человека. Я для неё — ресурс. Ценный ресурс, на который она делает ставку». Но почему-то от этой мысли было не спокойно, а грустно. Почему-то она хотела, чтобы Блэк увидела в ней не только ресурс. Не только талант. Не только ставку. «Она очень одинокая. И очень злая». Гермиона закрыла глаза. Уснула с мыслью о чёрных волосах, которые волнами спадают до середины бедер. И о взгляде, который видит насквозь, но не говорит, что видит.