Танго на осколках

Тренировки стали ритуалом. Не просто работой, чем-то большим, почти священным. Гермиона просыпалась засветло, пила кофе, чёрный, без сахара, но теперь не потому, что боялась калорий, а потому, что ей нравился вкус. Горячая жидкость обжигала губы, разгоняла утреннюю дремоту, и она сидела на кухне, смотрела в окно на серое лондонское небо и думала. Не о программе, не о соревнованиях, не о родителях. О том, что скажет Блэк сегодня. Холодно? Тепло? Снова расстегнёт молнию на водолазке чуть ниже, когда они останутся одни? Гермиона упорно отгоняла эти мысли, но они возвращались снова и снова, как прилив, который невозможно остановить. В раздевалке теперь всегда было шумно. Джинни включала музыку из колонки, громкую, энергичную, под которую хотелось двигаться. Луна расставляла по зеркалам маленькие кристаллы: «для гармонии, они выравнивают ауру». Пэнси сидела в углу молча, натягивала форму и смотрела в пол. Новая форма. С иголочки. Гермиона видела, как её пальцы гладят ткань тренировочных штанов, как она сжимает новую бутылку для воды, как расправляются плечи. — Слушай, Паркинсон, — сказала Джини. — Я давно хотела спросить. Почему ты перевелась к нам? Из твоей группы? У вас же был свой тренер, своя программа. И ты была вроде как… ну, не лидером, но одной из лучших. Пэнси замерла. — Не хочешь, не отвечай, — быстро сказала Луна, откладывая расчёску. — Мы не будем давить. — Нет, — Пэнси покачала головой. Её голос был тихим, но твёрдым. — Всё нормально. Просто… это не очень весёлая история. — У нас есть время, — сказала Гермиона. Она не знала, почему спросила. Может быть, потому что в глазах Пэнси появилось что-то, чего она не видела раньше: не защита, не колючки, а что-то живое. Уязвимое. Или потому что сама когда-то была на её месте, новой, чужой, боящейся. Или потому что Блэк научила её видеть боль в других. Пэнси помолчала. Сжала колени руками. Потом выдохнула, глубоко, шумно, как будто выпускала воздух из надувного шара, который слишком долго держала в груди. — У родителей прогорел бизнес, — сказала она. — Полностью. За год. Не знаю всех деталей, они не рассказывали. Не хотели меня пугать, наверно. Но… деньги кончились. Совсем. Больше не было возможности платить за тренировки, за сборы, за чемпионаты. За форму. За обувь. Даже за проезд до спорткомплекса иногда было нечем. Джинни перестала пить. Замерла с бутылкой у губ. Луна отложила расчёску и смотрела на Пэнси широко открытыми, прозрачными глазами. Гермиона чувствовала, как внутри сжимается что-то холодное, она помнила это чувство. Пустоту. Страх. Одиночество. — Я уже думала, что придётся бросить, — продолжила Пэнси. — Гимнастику. Всё. Навсегда. Сидела дома и думала: ну вот, это был последний чемпионат, последняя тренировка, последняя форма. Дальше, ничего. Её голос дрогнул. Она замолчала. — И что случилось? — тихо спросила Джинни. — Блэк узнала. — Как? — Не знаю. Может, тренер сказал. Может, увидела, что я не беру еду в столовой, только воду. Что сижу в раздевалке одна, когда все уходят. Что не было денег даже на бинты и я перематывала старыми, пока они не рассыпались. А может, просто увидела. Она же всегда всё видит. Гермиона кивнула. Она знала. Блэк видела всё, каждую дрожащую руку, каждый пропущенный завтрак, каждую пустую бутылку из-под воды. Она видела, потому что смотрела. Потому что ей было не всё равно. — Она позвала меня в кабинет, — сказала Пэнси. — Я думала будет отчитывать. За форму, за результаты, за что-то. А она… она разговаривала не как тренер. Не как начальник. Как… не знаю. Как человек. Как будто понимала. Сказала, что талант не должен умирать из-за денег. Сказала, что это несправедливо. Сказала, что переведёт меня в свою группу. Что родители не будут платить за тренировки. А остальное за счет федерации. — Она что, выбила у федерации финансовую поддержку? — удивилась Джинни. — Да. Не знаю, как. Спорила с ними, наверное. Или просто поставила перед фактом. Она умеет. Она сказала, что я буду тренироваться бесплатно. А потом Нарцисса и Беллатрикс оплатили новую форму. Купальник, обувь, бинты, всё. Даже не спросили. Просто принесли. Сказали: «Тренируйся. Выкладывайся. Это единственное, что мы просим». Тишина в раздевалке была такой плотной, что Гермиона слышала, как тикают часы на стене, старые, механические, которые висели здесь ещё до неё. — Я не знала, — тихо сказала Гермиона. — Никто не знал, — ответила Пэнси. — Я никому не говорила. Было стыдно. Стыдно за то, что мы больше не могли позволить себе то, что другие считали обычным. Стыдно за то, что родители не могли смотреть мне в глаза. Стыдно за то, что я боялась попросить о помощи. — Не надо стыдиться, — сказала Луна. — Деньги это просто бумага. Талант это дар. Его нельзя купить. И нельзя потерять из-за того, что бумага закончилась. Пэнси посмотрела на неё, на кристаллы в волосах, на серьги в виде луны. И вдруг улыбнулась. — Ты странная, — сказала Пэнси. — Я знаю, — ответила Луна. — Но я права. Ты здесь. Ты тренируешься. Ты стала сильнее. Это главное. Джинни встала, подошла к Пэнси, села рядом. Обняла её, крепко, не спрашивая разрешения. — Ты молодец, — сказала Джинни. — Что не сдалась. Что не ушла. Что осталась. — Спасибо тренерам, — прошептала Пэнси. — И себе. Тоже. Ты могла уйти. Ты не ушла. Это твоя заслуга. Пэнси кивнула. Её глаза блестели, кажется, она сдерживала слёзы. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. «Она не просто тренер, — подумала она о Блэк. — Она кто-то больше». Она не сказала этого вслух. Не могла. Слишком много значило. Но запомнила. Луна подошла, встала рядом, положила руку на плечо Пэнси. — Твоя аура сегодня цвета утренней зари, — сказала Луна. — Это цвет надежды. И начала. — Ты говоришь загадками, — сказала Пэнси. — Я говорю правду. Она не всегда понятна с первого раза. Пэнси засмеялась. Гермиона тоже. Джинни хлопнула Пэнси по спине. — Ладно, давайте уже переодеваться, — сказала Джинни. — А то опоздаем тренировку и они нас убьют, буквально! Раздевалка наполнилась девичьим смехом. Громким, заливистым, чистым. Гермиона смотрела на это. И думала о том, как трудно доверять, когда тебя обжигали раньше. Она знала это чувство. Знала его вкус, кислый, как страх перед едой. Знала его запах, пустые трибуны. Знала его вес, тяжесть на плечах, от которой хочется согнуться. — Я рада, что ты с нами, Пэнси, — вдруг сказала Луна, поворачиваясь к Пэнси. Пэнси посмотрела на неё с недоумением. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю, — ответила Луна без тени обиды. — Но я это правда. Пэнси ничего не ответила, но не отвернулась.

***

Тренировка началась с разминки. Нарцисса провела её, как всегда, чётко, холодно, без лишних слов. Гимнастки разогревали мышцы, тянулись, бегали по кругу. Дыхание выравнивалось. Пульс поднимался до рабочего. Нарцисса ходила вдоль шеренги, и её замечания были как удары хлыста. Она не повышала голос, ей это было не нужно. Её тихий, ледяной голос звучал страшнее любого крика. — Уизли, живот втянуть! Ты не на пляже, здесь не оценивают твою расслабленность. Твои мышцы должны работать, а не отдыхать. — Лавгуд, руки не болтай! Ты не ветряная мельница, ты гимнастка. Каждое движение должно быть осмысленным. — Паркинсон, ноги выше! Твоя растяжка как у деревянной куклы. Ты не можешь нормально сделать выпад? Это базовый элемент, Паркинсон. Если ты не можешь сделать выпад, о каком бревне может идти речь? — Грейнджер, спину держать! Ты не верблюд, не горбись. Позвоночник это твоя ось. Если ось кривая, весь механизм развалится. Гермиона поправила осанку, чувствуя, как лопатки сходятся вместе. Нарцисса была безжалостна, её голос звучал ровно, но каждое слово попадало в цель, как пуля. Гимнастки не спорили. С Нарциссой бесполезно. Нарцисса не орала, не унижала, она просто констатировала факты, и от этого было ещё хуже. Потому что факты нельзя оспорить. Блэк сидела на скамейке, скрестив ноги, и смотрела. Сегодня на ней была чёрная мастерка с высоким горлом, подарок от Рудольфуса на день рождения, из новой коллекции дорогого спортивного бренда. Ткань облегала фигуру, подчёркивая длинные ноги и тонкую талию, молния сверкала серебром. Волосы распущены, чёрные волны падали на плечи и спину, касаясь локтей. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри переворачивается. Не запретное, простое. Притяжение. Как у двух магнитов, которые ещё не коснулись, но уже дрожат в предчувствии. Она знала, что это называется по-другому: влечение, симпатия, но боялась называть вслух. Если назвать, то это станет реальным. А реальное можно разрушить. Причем слишком просто. — Грейнджер, вы отвлеклись, — сказала Нарцисса ледяным тоном. — Извините. — Не извиняйтесь. Работайте. Гермиона работала. Джинни рядом тяжело дышала после выпадов, Луна делала растяжку с видом медитирующего монаха, Пэнси молча, но старательно. — Паркинсон, ниже спину, — сказала Блэк, не поднимая головы от блокнота. — Ты зажата. Твои мышцы как резинка, которую перетянули. Она не работает. Она просто… натянута. Ты тратишь энергию на то, чтобы держать напряжение, которое не нужно. Расслабься и ты увидишь, что двигаться станет легче. — У меня всегда так, — буркнула Пэнси. — У тебя всегда неправильно. Поэтому я говорю. Хроническое напряжение в пояснице, это не характер. Это ошибка в технике. Ты боишься упасть, поэтому держишь спину как доску. Но на бревне, тем более на бревне, страх провоцирует обратное. Ты зажата, значит, ты жёсткая. Жёсткая, значит, любая ошибка станет падением, а не помаркой. Ты не можешь исправить ошибку, если твоё тело не готово к движению. Ты просто падаешь. И всё. Пэнси выпрямилась, поправила спину. Блэк кивнула, коротко, почти незаметно. Пэнси улыбнулась краешком губ, впервые за долгое время. — Лучше, — сказала Блэк. — Но не идеально. Работай над этим. Пэнси кивнула. Она не ждала похвалы. Похвалы от Блэк не получал никто. После разминки, бревно. Гермиона любила бревно и ненавидела его. Любила за ощущение полёта, когда тело свободно, воздух обтекает его, и ты на мгновение забываешь о гравитации. Ненавидела за риск: узкая поверхность, твёрдое дерево, секунда, которая может изменить всё. Одно неверное движение и ты летишь вниз. И никто не поймает. Только маты. Но маты не заменят доверия к себе. Сегодня она работала над новой комбинацией: рондад — фляк — бланш — поворот на 360 — соскок. Каждый элемент требовал идеальной техники. Рондад: заход, на котором легко потерять скорость. Фляк: толчок, от которого зависит высота. Бланш: прогиб, рискованное положение, когда тело на секунду становится дугой. Поворот: вращение на узкой поверхности, где каждый градус может стоить равновесия. Соскок — это финал, который должен быть идеальным, потому что на соревнованиях судьи запоминают последнее движение. — Стоп, — сказала Нарцисса. — Грейнджер, у тебя вторая часть смазана. Повтори. — Я не… — Повтори. Гермиона повторила. Лучше. Нарцисса кивнула. — В чём ошибка? — спросила Нарцисса, глядя на Блэк. Это был профессиональный диалог, тренерский мостик, который они научились строить за последние недели. Блэк и Нарцисса говорили на одном языке, языке спорта, где нет места эмоциям. — Плечо уходит в сторону, — ответила Блэк. — Перед бланшем она смещает корпус влево на пару градусов. Достаточно, чтобы сбить ось вращения. Всё остальное чисто. Но эта ошибка тянет за собой всё остальное. Если она не исправит плечо, весь элемент рассыплется. — Корректируй. Блэк подошла к Гермионе, встала за спиной. При всех она была профессиональна, как всегда, ни одного лишнего движения, ни одного лишнего взгляда. Её пальцы легли на плечи, тёплые, уверенные, но жёсткие. — Расслабься, — сказала она. Голос был ровным, тренерским. — Ты не на соревнованиях. Ты на тренировке. Ошибка здесь не стоит медали. Она стоит возможности её исправить. Не усложняй себе жизнь, Грейнджер. Ты и так делаешь это достаточно хорошо. Не нужно добавлять лишних проблем. — Я знаю, — ответила Гермиона так же ровно. Она старалась, чтобы голос не дрожал. При всех нельзя показывать слабость. Блэк не прощает слабости никому. — Знать и чувствовать — это разные вещи. Ты знаешь, что не должна бояться. Но твоё тело боится. Потому что тело помнит прошлые падения. Твоя задача заставить тело забыть. Как это сделать, твоя головная боль. Не моя. Я только показываю, куда идти. Идти ты должна сама. Блэк поправила положение плеч, провела ладонями по спине вниз, быстро, профессионально, без лишнего. Никто бы не заметил, что её пальцы задержались на пояснице Гермионы на долю секунды дольше, чем у других гимнасток. Никто не заметил как у Гермионы сперло дыхание и прилило теплом к щекам. — Теперь попробуй. И не думай о результате. Думай о движении. Ты должна не хотеть сделать, ты должна делать. Прямо сейчас. Без подготовки. Без сомнений. Гермиона сделала глубокий вдох. Выдохнула. Сделала. Комбинация получилась, чисто, легко, без помарок. — Так лучше, — сказала Блэк, отступая. — Больше так не ошибайся. У нас мало времени на исправление твоих же глупостей. Чемпионат не будет ждать, пока ты соберёшься. Гермиона кивнула, не оборачиваясь. Никто не замечал ничего необычного. Только Гермиона знала, что пальцы Блэк на секунду задержались на её пояснице специально. И это тепло осталось с ней до конца тренировки, согревая изнутри, как маленький секрет, который нельзя никому рассказывать. Джинни работала на ковре, вольные упражнения. Её программа была сложной, технически насыщенной, с серией прыжков и вращений. Но ей не хватало контроля. Она слишком сильно отталкивалась, слишком громко приземлялась. Ковёр под ней гудел, не как музыкальный инструмент, а как барабан. Каждый шаг отдавался глухим стуком, который было слышно во всём зале. — Тише, Уизли! — крикнула Блэк. — Ты не должна побеждать ковёр. Ты должна танцевать с ним. Представь, что под тобой стекло. Если ты приземлишься громко, оно разобьётся. Вместе с твоей карьерой. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твоя карьера разбилась, потому что ты не можешь приземлиться тихо? — Я стараюсь, — выдохнула Джинни, вытирая пот со лба. Её лицо было красным, дыхание тяжёлым. — Старайся лучше. Твоя проблема не в технике, Уизли. Твоя проблема в том, что ты не чувствуешь своего тела в пространстве. Сила без контроля, это разрушение. И не только ковра. Твоих связок тоже. Однажды ты приземлишься так громко и что-нибудь хрустнет. И тогда ты будешь сидеть дома и вспоминать, как я учила тебя быть тише. Джинни выдохнула, повторила. Тише. Блэк кивнула. — Лучше. Но недостаточно. Повтори ещё раз. И на этот раз представь, что ты не Уизли, а балерина. У балерин приземления бесшумные. Ты можешь быть балериной? — Могу, — буркнула Джинни. — Тогда докажи. Не словами, делом. Джинни сделала. Тише. Намного тише. Блэк ничего не сказала, просто сделала пометку в блокноте. Луна работала на брусьях. Её движения были странными, нестандартными, но завораживающими. Она не держала спину по учебнику, не ставила стопы по правилам. Но элементы получались. Чисто, легко, почти невесомо. Судьи не знали, что с ней делать, но зрители её любили. — Лавгуд, у тебя уникальная техника, — сказала Блэк, когда Луна закончила. — Не спрашивай, почему. Просто прими как данность. Ты не делаешь ошибки, ты переписываешь правила. Но будь осторожна: твоя техника не вписывается в стандарты судейства. Если ты уйдёшь слишком далеко в свои фантазии, судьи не поймут. А они не любят того, чего не понимают. Они снижают баллы за то, что не могут объяснить. — Я принимаю, — спокойно ответила Луна. — Я всегда принимаю. Не все могут, но я могу. Моя аура знает, что делает. — Твоя аура это твоё дело. Моё дело, чтобы ты не провалилась на соревнованиях. Поэтому иногда слушай не ауру, а меня. Я, может быть, не так красиво говорю, но я знаю, как работают судьи. А судьи не видят ауру. — Я слушаю, — кивнула Луна. — Обеих. И вас, и ауру. Они не противоречат друг другу. Вы просто говорите на разных языках. Блэк усмехнулась, коротко, почти незаметно. Пэнси работала на бревне, но боялась ошибиться. Боялась настолько, что забывала о движении. Зажималась. Её тело говорило: «Я не хочу падать». Но гимнастика, это искусство падать. Каждый тренер знает это. Каждая гимнастка должна это принять. Если ты не готова упасть, ты не готова выступать. — Паркинсон, расслабь плечи, — сказала Нарцисса. — Ты выглядишь как солдат на параде. Бревно, не плац. Это не место, где нужно демонстрировать дисциплину. Это место, где нужно демонстрировать свободу. — Не могу. — Можешь. Попробуй. Твоя ошибка, не техническая. Твоя ошибка, психологическая. Ты боишься высоты. Не потому, что ты трусиха. Потому что ты упала один раз, и тело запомнило. Твоя задача заставить тело забыть. Или хотя бы перестать дрожать при виде бревна. Если ты не можешь забыть, научись не обращать внимания. Дрожи, но делай. Пэнси попробовала, чуть лучше. Гермиона подошла к ней после подхода. — Ты слишком думаешь, — сказала она тихо. — А что мне делать? — спросила Пэнси, и в её голосе прозвучало отчаяние. Так говорят люди, которые устали бояться, но не знают, как перестать. Которые сделали всё, что могли, и ничего не получилось. — Не думать. Просто делать. Твоё тело умнее твоей головы. Оно знает, как удержаться. Ты просто не даёшь ему работать. — Это не совет. — Это единственный совет, который работает. Потому что в гимнастике, как и в жизни, голова часто мешает телу. Контроль — это иллюзия. Ты не можешь контролировать каждую мышцу, каждое движение. Ты можешь только довериться тому, чему училась годами. Если ты не доверяешь себе, никто не будет доверять. Ни судьи, ни тренеры, ни ты сама. Пэнси посмотрела на неё. В её глазах была усталость и что-то похожее на благодарность. Она не умела выражать эмоции, но Гермиона научилась их читать. — Я попробую, — сказала она. — Попробуй, — повторила Гермиона. — И если упадёшь, то упадёшь. Мы все падаем. Даже Блэк. — Блэк падала? — Падала. И вставала. И стала лучшей. Потому что не боялась упасть ещё раз. Пэнси задумалась. Полезла на бревно снова. Медленнее, но свободнее. На обед в столовую Пэнси шла последней, сжимая в руках свой старый, потёртый ланч-бокс. Гермиона видела, как она открывает его, рис с овощами, без мяса, без соуса. Экономно. Дешёво. Грустно. Всё серое и безвкусное. — Ты не ешь мясо? — спросила Гермиона. — Экономлю, — буркнула Пэнси. Она не смотрела на Гермиону, смотрела в тарелку. Гермиона промолчала, но следующий день она принесла в зал пакет с фруктами и ягодами. Клубника крупная, красная, пахнущая солнцем. Черника тёмная, почти чёрная, рассыпчатая. Яблоки зелёные, кислые, хрупкие. Виноград сладкий, с тугими кожицей. Ещё персики, ещё абрикосы, всего понемногу, но с заботой. — Что это? — спросила Пэнси, косясь на пакет. — Я купила слишком много, — ответила Гермиона. — Живу одна, не съем. Поможешь? — Живёшь одна? — Пэнси не знала этого. В её голосе прозвучало удивление и что-то похожее на понимание. Как будто она увидела в Гермионе родственную душу. — Да. Родители в другом конце города. Приезжают раз в полгода. Иногда реже. — Это тяжело, — тихо сказала Пэнси. — Это привычка. Как и всё. Пэнси смотрела на неё. Долго, пристально. Потом кивнула: — Ладно. Она взяла яблоко, надкусила. Хруст разнёсся по тихому залу. Гермиона улыбнулась. — Ты любишь клубнику, — сказала Гермиона. — Откуда ты знаешь? — Ты смотрела на неё в столовой вчера. Целую минуту. Пэнси покраснела. Взяла клубнику, положила в рот, не глядя на Гермиону. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — ответила Гермиона. — Друзья помогают. — Мы друзья? — спросила Пэнси, и в её голосе было столько осторожности, что Гермиона услышала, она боится поверить. Она боится, что это временно. Что завтра всё закончится. — А ты как думаешь? Пэнси не ответила. Но на следующий день она пришла в столовую со своим ланч-боксом и подсела к Джинни, Луне и Гермионе. Джинни, не говоря ни слова, подвинулась, освобождая место. Луна улыбнулась. Гермиона положила ей на поднос горсть клубники. И персик. И ещё винограда. Никто не сказал «спасибо». Никто не сказал «пожалуйста». Просто ели. После обеда тренировка. Блэк и Нарцисса работали в тандеме, и это было новое зрелище, профессиональный дуэт, где каждая знала своё место. Нарцисса была холодна, требовательна, безжалостна. Блэк ещё жёстче. Они переговаривались коротко, как врачи у операционного стола, на своём языке, который никто посторонний не мог понять. Нарцисса объясняла технические детали: положение стоп, угол наклона, амплитуду движения. Блэк показывала элемент и объясняла психологический аспект, как страх влияет на плечи, как неуверенность сжимает мышцы, как волнение меняет дыхание. — У Грейнджер плечо уходит в сторону, — сказала Блэк, когда Гермиона снова ошиблась на переходе. Уже не в первый раз за сегодня. — Вижу, — ответила Нарцисса. — Это не техническая ошибка. Она боится, что не успеет. Поэтому спешит. Поэтому корпус уходит вперёд. Страх заставляет её торопиться. — Поправь. — Поправляй ты. Она тебя слушается лучше. Блэк подошла к Гермионе, встала за спиной. При всех её касания были безупречно профессиональными, никакой двусмысленности, никакой нежности. Только тренер и спортсменка. Только работа. Её пальцы легли на плечи, жёстко, властно. — Сбавь скорость, — сказала Блэк. — Ты торопишься. Страх заставляет тебя думать, что медленнее значит хуже. Но на бревне медленнее, значит точнее. Если ты не можешь сделать быстро, сделай медленно, но правильно. Никто не оценивает твою скорость на тренировке. Оценивают только результат. А результат будет, только если ты перестанешь бояться. — Я боюсь, — призналась Гермиона, и только Блэк услышала дрожь в её голосе. Никто не заметил. Никто. — Знаю. Поэтому и говорю. Страх — это не враг. Страх — это сигнал. Твоё тело говорит: «Осторожно, тут сложно». Но ты не должна его игнорировать. Ты должна с ним договориться. Скажи себе: «Я боюсь, но я делаю». И делай. Иначе страх будет управлять тобой всю жизнь. Ты хочешь, чтобы страх управлял тобой? — Нет. — Тогда сделай это. Гермиона сделала глубокий вдох. Блэк поправила плечи, провела ладонями по спине вниз, быстро. — Теперь попробуй. Гермиона попробовала. Медленнее. Точнее. Комбинация получилась. Чисто. Легко. Без ошибок. — Хорошо, — сказала Блэк. — Теперь запомни это состояние. В следующий раз, когда начнёшь бояться, вспомни, что у тебя получилось. Если не получилось, придумай что-нибудь другое. Но не останавливайся. Страх любит тех, кто останавливается. Не давай ему этой радости. Гермиона кивнула. Она не знала, что Блэк говорила только ей, остальные слышали обычную тренировку. Никто не заметил, что в голосе Блэк появилась та самая хрипотца, которая бывает только когда она говорит с Гермионой наедине. Никто не заметил, как её пальцы задержались на талии Гермионы на секунду дольше, чем нужно. Никто не заметил ничего. Никто не знал. Вечером, после тренировки, когда все ушли, Блэк задержалась в зале. Гермиона тоже задержалась, они делали это всё чаще. Сначала случайно, потом намеренно. Они обе знали, что это не случайно. Но никто не говорил об этом вслух. Они стояли у брусьев в пустом зале. Блэк смотрела на Гермиону, Гермиона на неё. В зале было тихо, так тихо, что слышно было, как бьются два сердца. Как дышат две женщины, которые боятся сделать следующий шаг. — Ты сегодня хорошо работала, — сказала Блэк. Её голос был мягче, чем при всех. Не тренерский, человеческий. Тихий. Почему-то Блэк никогда не говорила с ней громко, когда они оставались вдвоём. Будто боялась спугнуть что-то. — Ты так говоришь каждый день. — Потому что это правда каждый день. Ты хорошо работаешь каждый день. Даже когда злишься. Даже когда устаёшь. Даже когда боишься. Гермиона молчала. Блэк сделала шаг вперёд. Сделала то, чего никогда не делала при других, приблизилась на расстояние, которое было меньше профессионального. — Ты сегодня переживала из-за Пэнси? — Да. Я хочу помочь ей, но не знаю как. Не знаю, что сказать. Не знаю, что сделать. Боюсь сделать хуже. — Ты уже помогаешь. Ты приносишь ей клубнику. Ты разговариваешь с ней. Ты не делаешь вид, что её проблемы, не твои. Ты просто… рядом. Это много. — Этого мало. — Пока достаточно. Не пытайся решить всё сразу. Ты не обязана спасать весь мир. Иногда достаточно просто быть рядом. И ждать. Терпение иногда важнее действия. — Как ты? — спросила Гермиона. — Как я. Блэк протянула руку, коснулась её плеча, мягко, почти невесомо. Гермиона почувствовала тепло через ткань формы. Блэк не убирала руку. — Не пытайся решить всё за один день, — сказала Блэк. — Ты не обязана быть идеальной. Ты не обязана знать все ответы. Ты не обязана спасать всех. Иногда достаточно просто быть. И ждать. И верить. Гермиона посмотрела на неё. В чёрных глазах не было льда, только усталость и что-то ещё, чему она не решалась дать имя. Но она знала, как это называется. Боялась произнести вслух. — Я люблю, когда ты так говоришь, — сказала Гермиона. — Как? — Просто. Честно. Не как тренер. — А как кто? — Как… не знаю. Как человек. Блэк усмехнулась. — Я человек. Иногда. С тобой. Только с тобой. Она убрала руку, сделала шаг назад. Снова профессиональная дистанция. — Иди домой. Завтра тяжелый день. — Ты так говоришь каждый день. — Потому что каждый день тяжелее, чем предыдущий. Гермиона улыбнулась. Пошла к выходу. Ей не хотелось уходить. Ей хотелось остаться. Обнять Блэк. Сказать что-то важное. Но она не знала, что именно. И боялась. У двери обернулась. — Ты сегодня приедешь? — спросила она. Беллатрикс оставалась у нее раньше, она, конечно, никогда не забудет как это было впервые, но всегда ждала этого. Пару недель назад. Гермиона не хотела никого беспокоить. Вечер выдался тяжёлым, с утра поднялась температура, ломило тело, в глазах двоилось. Она выпила таблетку, запила водой и решила, что пройдёт. Не прошло. К вечеру термометр показывал 38,7, и Гермиона сидела на кухне, укутанная в плед, сжимая кружку с тёплым чаем, и чувствовала, как мир плывёт. Родители не могли приехать. Мать ответила на сообщение через три часа: «Завтра важная операция, папа в командировке. Выпей парацетамол и ложись спать. Завтра станет легче». Гермиона предполагала что-то в этом роде. Она больше не обижалась, просто принимала как факт. Джинни и Луна были в баре с Гарри и Пэнси, она видела их сториз в инстаграме. Дергать их не хотелось. Не из гордости, из усталости. Ей не хотелось объяснять, почему она одна, почему родители не приехали, почему она вообще не может позаботиться о себе сама. Иногда легче болеть одной, чем быть кому-то обузой. Она открыла телефон. Пролистала контакты. Остановилась на имени «Блэк 🫡». Позвонить тренеру в десять вечера? С жалобами на температуру? Это было глупо. Непрофессионально. Странно. Но пальцы уже нажали на вызов. — Алло? — голос Блэк был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Что случилось? — Ничего, — прошептала Гермиона. — Я просто… — Ты болеешь? — Немного. — Температура? — 38,7. — Ты одна? — Да. — Я еду. — Не нужно… — Я уже в пальто. Не спорь. Трубка замолчала. Гермиона смотрела на потухший экран и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, не от чая. От того, что кто-то просто сказал «я еду». Блэк приехала через полчаса. У Гермионы не было сил удивляться, как быстро. У неё не было сил вообще ни на что. В коридоре запахло дождём и мятой. Блэк стояла на пороге с двумя огромными пакетами, в одном угадывались коробки с лекарствами, в другом фрукты. Столько фруктов, будто она собиралась открыть магазин на дому. — Ты привезла полмагазина, — прошептала Гермиона, отступая, чтобы впустить её. — Я взяла всё, что могло пригодиться, — ответила Блэк, проходя на кухню. — Апельсины, лимоны, имбирь, мёд. Жаропонижающее, противовирусное, витамины. И куриный бульон в термосе. Ты должна есть. — Я не голодна. — Я не спрашиваю. Гермиона хотела улыбнуться, не хватило сил. Она села на диван, укуталась в плед. Блэк хозяйничала на кухне, как будто жила здесь всю жизнь. Грела воду, нарезала лимон, размешивала мёд. Налила чай в кружку, ту самую, треснутую, которую когда-то давно дарили родители. — Пей, — сказала Блэк, протягивая кружку. — Медленно. Не обожгись. Гермиона пила. Чай был горячим, кисло-сладким, с имбирём. Вкус детства, когда мама ещё заботилась. — Расскажи мне о чём-нибудь, — попросила Гермиона. — Не о гимнастике. О чём-то, что отвлечёт. — О чём? — О своей молодости, например. Ты была ужасным подростком? Блэк откинулась на спинку дивана, посмотрела в потолок. — Мне было шестнадцать. Я впервые поехала на международные соревнования. В отель нельзя было приносить еду извне, но я ненавидела столовскую. Поэтому я договорилась с местным пиццериалом, и они привозили мне пиццу через чёрный вход. Каждый день. В итоге меня поймали тренера, не из-за пиццы, а потому что я забыла закрыть окно и весь коридор провонял сыром и томатом. Гермиона усмехнулась. — И что тебе сделали? — Отчитали. Заставили написать объяснительную. Но пиццу я всё равно получала, просто стала осторожнее. А на следующий год я уже сама договаривалась с пиццериалом, и они знали меня в лицо. Гермиона засмеялась, тихо, но искренне. — Ты всегда была такой упрямой? — Всегда. Рудольфус говорит, что я родилась с этим качеством. А Нарцисса считает, что это проклятие. Но без него я бы не стала чемпионкой. — А чем ты ещё занималась? Ну, кроме пиццы? — О, много чем, — Блэк усмехнулась. — Однажды мы с Рудольфусом поспорили, кто больше отожмётся. Я проиграла. В качестве наказания я должна была пробежать круг по стадиону в купальнике посреди зимы. Спортивный костюм сверху, но купальник был виден. — И ты пробежала? — Я пробежала. И сделала это с таким видом, будто так и надо. Рудольфус до сих пор вспоминает эту историю, говорит, что это был самый странный способ доказать свою правоту. — А ещё? — А ещё мы с Рабастаном пытались научиться играть на гитаре. У нас была группа. Называлась «Сломанные брусья». Мы играли отвратительно, но нам нравилось. — Ты играла на гитаре? — Я пыталась. У меня не получалось. Но мне нравилось, что я могу делать что-то не для гимнастики. Просто для себя. Гермиона смотрела на неё, как меняется лицо Блэк, когда она говорит о прошлом. Тени уходят. Возраст становится незаметным. Она выглядит почти счастливой. — А ты? — спросила Блэк. — Что ты делала в детстве, кроме гимнастики? — Ничего, — честно ответила Гермиона. — Только гимнастика. Учёба. Иногда читала. Но в основном гимнастика. — Это грустно. — Это привычка. — Привычка это не жизнь. — Я знаю. Но я меняюсь. Блэк смотрела на неё долго, пристально. Потом кивнула. — Знаю. Поэтому я здесь. Чай закончился. Температура начала спадать, не полностью, но достаточно, чтобы Гермиона перестала дрожать. Часы показывали половину первого. — Останься, — сказала Гермиона. — Уже поздно. Блэк молчала. Смотрела в окно, в темноту. — Я не хочу, чтобы ты ехала одна в час ночи, — добавила Гермиона. — Я не усну, если ты уедешь. Буду думать, как ты за рулём, уставшая, по пустым улицам. Я не хочу. — Ты умеешь манипулировать, — усмехнулась Блэк. — Это не манипуляция. Это правда. Блэк вздохнула. — Хорошо. Я останусь. Она разделась, сняла пальто, повесила на стул, осталась в чёрной водолазке и джинсах. Легла на диван, натянула плед на плечи. Гермиона лежала на кровати, они видели друг друга в темноте. Расстояние несколько метров. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Тишина. Только дыхание, только шум дождя за окном. Через пять минут Гермиона сказала: — Ты не спишь? — Нет. — Я тоже. — Это из-за температуры. — Нет. Это из-за тебя. Блэк не ответила. Но когда Гермиона закрыла глаза, ей показалось, что кто-то поправил одеяло. Может быть, ей просто приснилось. Утром Гермиона проснулась от запаха кофе. Блэк стояла на кухне и готовила завтрак: яичницу, тосты, нарезала фрукты. — Температура? — спросила Блэк. — 37,2. — Лучше. Завтра будет ещё меньше. — Ты умеешь готовить? — Я умею выживать. Это не одно и то же. Они позавтракали молча. Потом Блэк сказала: — Ты не ходишь на тренировку три дня. — Что? Но у меня соревнования… — Соревнования через два месяца. Твоё здоровье важнее. Три дня полного покоя. Никаких брусьев, никакого бревна, никакой беготни. Только кровать, чай и фрукты. Плюс видеозвонок. Утром, в обед и вечером. Ты будешь показывать мне, что лежишь. — Ты ненормальная? — Я заботливая. Это разные вещи. Гермиона улыбнулась. В следующие три дня Блэк приезжала каждый вечер. Проверяла температуру, заваривала чай, привозила фрукты. Иногда оставалась на ночь, если было поздно, или если Гермиона просила. Они не говорили об этом. Не обсуждали. Не называли вещи своими именами. Это стало новой традицией, иногда Блэк оставалась у Гермионы. Спала на диване. Или на кровати, когда Гермиона просила. Или просто сидела на кухне, пока Гермиона не засыпала. Никто не знал. Ни Джинни, ни Луна, ни Пэнси. Это был их секрет. — Сегодня не могу, — ответила Блэк. — Нужно подготовить отчёт для федерации. Терпеть не могу эту бумажную волокиту. Но если не подготовлю, они будут звонить до полуночи. — Тогда завтра? — Завтра. — Обещаешь? — Не обещаю. Констатирую факт. Гермиона кивнула и вышла. Блэк осталась в зале одна. Стояла у брусьев, сжимая блокнот, и думала. О Гермионе. О том, что она не может остаться сегодня, хотя хочет. О том, что завтра обязательно останется. О том, что между ними что-то происходит и это страшно. И прекрасно.

***

В выходной Гермиона проснулась поздно. Впервые за долгое время, без будильника, без плана. Солнце светило в окно, редкий гость в Лондоне. Лежала в кровати, смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит воскресный город. Потом встала, оделась и пошла в парк. Блэк уже ждала на скамейке у пруда. Сегодня, без блокнота, без кофе, с одним термосом на двоих. В чёрном пальто, с распущенными волосами. На скамейке рядом с ней сидел бумажный пакет, наверное, с сэндвичами. — Ты рано, — сказала Гермиона, садясь рядом. Холодный воздух обжигал щёки. — Я никогда не опаздываю. Гермиона улыбнулась. Блэк налила ей кофе. Термос был новым, серебристым, с чёрной крышкой. Пахло корицей и кардамоном. — Расскажи мне о чём-нибудь, — попросила Блэк. — О чём? — О том, что ты чувствуешь, когда выходишь на ковёр. Гермиона задумалась. Смотрела на уток, на воду, на серое небо, которое медленно затягивалось облаками. — Пустоту, — сказала она. — Не голод. Не страх. Пустоту. Как будто всё внутри замирает. И я остаюсь одна. С бревном, с ковром, с музыкой. Никого нет. Только я. И моё дыхание. — И это не мешает? — Мешает. Но я привыкла. — Ты слишком часто привыкаешь к тому, что должно быть другим, — сказала Блэк. — Например? — Например, к одиночеству. Гермиона замолчала. Утки плавали по пруду, не обращая на них внимания. Блэк смотрела на неё долго, пристально. Потом спросила: — Твои родители вообще знают, где ты живёшь? — Знают. Они же сами снимают мне квартиру. — Они приезжают? — Раз в полгода. Иногда реже. В прошлый раз приезжали на чемпионат. Но это было исключение, у меня было день рождение. — И ты одна? В пустой квартире. Считаешь рёбра по утрам. — Раньше считала. Теперь реже. Спасибо тебе. Блэк не ответила. Только положила руку на плечо Гермионы. Не убирала. — Ты не должна быть одна, — сказала она. — Я знаю. — Но ты выбираешь одиночество, потому что боишься, что кто-то войдёт и уйдёт. Ты даже девочек не впускаешь в квартиру, потому что боишься, что им не понравится. Что они увидят пустые стены и подумают, что-то. Или что ты неинтересная. Или что у тебя нет жизни. Или что ты не стоишь их внимания. Гермиона прикусила губу. Ей хотелось спорить, но Блэк была права, как всегда. — Это правда? — спросила Блэк. — Правда. — Ты думаешь, что если кто-то увидит твою пустоту, то он уйдёт. Но пустота это не стены. Пустота, это то, что внутри. И её не скроешь тапочками и ковром. Не скроешь красивыми шторами или дорогой посудой. Её видно. Всегда. Только близкие не уходят. — Я знаю. — Тогда зачем прячешь? — Боюсь. — Чего? — Что увидят и уйдут. Блэк молчала. Утки плавали по пруду. Ветер шевелил листья. Тишина была такой густой, что можно было потрогать. — Я не уйду, — сказала Блэк. — Не обещай, — ответила Гермиона. — Не обещаю, но прими это. Я была, я не ушла и осталась. Я не могу обещать чего-то, но ты больше не одна. Блэк убрала руку, встала. Отряхнула пальто. — Идём. Сегодня хороший день. — Откуда ты знаешь? — Солнце светит. Ты улыбаешься. Утки не убегают. Гермиона усмехнулась. Блэк усмехнулась в ответ. Они пошли по дорожке, молча, но молчание было тёплым, как плед в зимний вечер. Таким, в который хочется закутаться и не вылезать. И Гермиона знала, этот день она запомнит надолго. Как и все дни, проведённые с Блэк. Вечером, когда Гермиона читала, телефон зазвонил ровно в девять. Она уже не вздрагивала от звонка, ждала. — Ела? — спросила Блэк. — Да. Гречку. Курицу. Салат. — Сколько? — Двести пятьдесят граммов. — Хорошо. — Ты сегодня была мягче, — сказала Гермиона. — На тренировке. — Я не была мягче. Я была другой. — Почему? — Потому что у Пэнси день рождения. — Правда? — Правда. Нарцисса купила торт. Мы поздравили после тренировки. Ты ушла раньше, поэтому не видела. Я хотела тебя позвать, но ты уже ушла. — Я не знала. Она не сказала. — Она никому не говорит. Привыкла, что никто не помнит. Когда ты привыкаешь, что никто не помнит, ты перестаёшь напоминать. Просто ждёшь, вдруг кто-то заметит сам. Но никто не замечает. Пока не появляются те, кто смотрит. Кто видит не только бревно и технику. Гермиона молчала, переваривая. — Как ты узнала? — Я помню все ваши данные из личных дел. — Она не сказала спасибо? — Она не умеет. Ещё не умеет. Научится. Терпение, Грейнджер. Не всё сразу. Гермиона молчала. Блэк не торопила. — Ты грустишь? — спросила Блэк. — Нет. Просто… странно. — У неё есть мы. Это уже много. — Ты заметила. — Мы заметили. Нарцисса, я, Джинни, Луна. Ты. — Я принесу ей клубнику завтра. — Принеси. Она любит клубнику. И не только клубнику, она любит, когда о ней помнят. Это главное. Больше, чем клубника. Больше, чем подарки. Гермиона улыбнулась. — Спи, Гермиона, — сказала Блэк. — Спи, Беллатрикс. — И не думай о том, что завтра будет тяжелый день. Он будет. Но ты справишься. Ты всегда справляешься. Даже когда не веришь в себя — я верю. — А какой день бывает лёгким? — Никакой, — ответила Блэк. — Но это не значит, что мы не справляемся. Справляемся. Потому что мы, это мы. А мы не сдаёмся. Никогда. Она отключилась. Гермиона лежала в темноте. Пэнси любит клубнику. Джинни любит громкую музыку. Луна любит кристаллы. Блэк любит… Гермиона не закончила мысль. Заснула с улыбкой на губах.