Танго на осколках

Гермиона проснулась в 5:47, как всегда, за три минуты до будильника. Старая привычка, которая не проходила даже после того, как она перестала взвешиваться по утрам. Тело помнило ритуал: проснуться, замереть, послушать тишину. Сегодня тишина была особенной, напряжённой, как струна перед разрывом. Сегодня был день чемпионата. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как сердце колотится где-то в груди. Не паника, предвкушение. И страх. Страх ошибиться, страх потерять фокус, страх, что родители снова не придут. Она отогнала эту мысль. Не сегодня. Сегодня она не будет искать их глазами. Сегодня она будет смотреть только на Блэк. Как та и просила. Она встала, прошла босиком в ванную. Не взвешивалась. Уже два месяца не взвешивалась. Блэк убрала весы в первый день, когда Гермиона призналась, что стоит на них каждое утро. «Это и есть твоя проблема, — сказала Блэк тогда. — Ты начинаешь день с вопроса «сколько я вешу». Начни с вопроса «что я сегодня могу сделать». Гермиона тогда не ответила. Просто кивнула. И не взвешивалась с тех пор. Она умылась, оделась в старую короткую футболку, в которой ходила по квартире. Завтракать не стала, не могла, тошнота подступала к горлу. Пила воду, смотрела в окно и прокручивала в голове программу. Рондад — фляк — бланш — поворот — соскок. Снова. И снова. В дверь постучали. Три коротких стука. Уверенных. Знакомых. Гермиона замерла. Так стучал только один человек и она никоим образом не должна быть за ее дверью в шесть утра. Но вот она прямо тут. Чёрное пальто. Длинные чёрные волосы, бледное лицо с острыми скулами. И пакеты. Два больших бумажных пакета, в одном из которых угадывалась бутылка, похоже, оливковое масло. Беллатрикс Блэк. Гермиона открыла дверь, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Блэк стояла на пороге, на ней было чёрное пальто, дорогое, из тяжёлой шерсти, которое Гермиона помнила по прошлым прогулкам. Но под пальто... Гермиона опустила взгляд и замерла. Под пальто был костюм-двойка. Штаны на высокой посадке, пиджак на одной пуговице, открывающий ключицы и плечи. Ткань облегала фигуру, подчёркивая длинные ноги и тонкую талию. Блэк стояла на пороге её квартиры, с пакетами в руках, и смотрела на Гермиону так, будто это было самым нормальным в мире. — Ты не одета, — сказала Блэк, окидывая её быстрым взглядом. — Я не ждала гостей, — ответила Гермиона, чувствуя, как краснеет. Её взгляд упал на бёдра Блэк, тонкие, спортивные, обтянутые тканью. Взгляд задержался дольше, чем нужно. Блэк заметила. И не отвела глаз. Наоборот, её глаза потемнели, стали тяжелее, почти непроницаемыми. Они зафиксировались на бёдрах Гермионы, на линии талии, на том, как старая футболка облегает тело. Взгляд был голодным. Жадным. Таким, от которого хочется отступить или шагнуть навстречу, и ты не можешь решить что хуже. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Гермиона слышала, как тикают часы на кухне, как за стеной просыпается Лондон. — Ты впустишь меня или так и будешь смотреть? — спросила Блэк и в её голосе прозвучала хрипотца, которой Гермиона не слышала раньше. Гермиона отступила. Блэк вошла, прошла на кухню. Поставила пакеты на стол. Огляделась. Она две недели не приезжала к Гермионе и на самом деле многое изменилось. Теперь стены украшали плакаты, на окне висела гирлянда, появились фото и книги теперь лежали в хаотичном порядке. — У тебя стало уютнее, — сказала Блэк. Это была неправда. Но Гермиона почему-то было приятно. — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона. Блэк повернулась к ней, сняла пальто, небрежно бросила на стул. Осталась в костюме. Пиджак сидел как влитой, открывая ключицы, плечи, тонкую шею. Гермиона видела контуры её груди, каждый сантиметр, который ткань обтягивала. Чёрные штаны сидели идеально, не вызывающе, но так, что не хотелось отводить взгляд. Контраст был невыносимым: дорогой парфюм, лабутены на босую ногу, идеальная осанка, безупречная кожа и эта крохотная кухня с дешёвым линолеумом и старой плитой. — Тебе нужно золото, — сказала Блэк. — Чтобы лидировать в следующем этапе. Золота без эмоций не будет. А сегодня утром ты, судя по всему, решила, что эмоции — это лишнее. Поэтому я здесь. Чтобы ты не сломалась до того, как выйдешь на ковёр. — Но ты не должна… — Я должна, — перебила Блэк. — Я твой тренер. Моя забота, твой результат. И твоё состояние. Если для этого нужно приехать в шесть утра с продуктами, то я приеду. Она открыла пакеты. На стол выехали яйца, масло, хлеб, помидоры, сыр, свежая зелень. И маленькая коробка с зефиром в шоколаде, тем самым, который Гермиона полюбила. — Иди собирайся, — сказала Блэк, не глядя на неё. — Волосы, макияж. Я сделаю завтрак. Гермиона хотела возразить, но не смогла. Она прошла в спальню, закрыла дверь. Стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки. Блэк на её кухне. Блэк в её квартире. Блэк в костюме, который стоит как её месячная зарплата плюс призовые за турнир, готовит ей завтрак перед чемпионатом. Это было так хорошо, что хотелось ущипнуть себя. Одна мысль стучала в висках: Блэк смотрела на неё. Не профессионально, не оценивающе, по-другому. И Гермиона знала этот взгляд. Знала, потому что сама смотрела так же. На тренировках, в парке, по ночам, когда не могла заснуть. Она оделась. Белый купальник с синими вставками, тот самый, счастливый. Собрала волосы в тугой пучок, закрепила невидимками. Нанесла тональный крем, подвела глаза, чуть-чуть румян. В зеркале отражалась гимнастка, готовая, собранная, почти спокойная. Не та девушка, которая час назад лежала в кровати и боялась собственной тени. Когда она вышла, на столе уже стояли две тарелки. Яичница с помидорами, тосты. И зефир в шоколаде, на отдельной тарелочке. Блэк сидела на табурете в костюме и каблуках и это было так странно, так неправильно, и так интимно, что Гермиона снова покраснела. — Ешь, — сказала Блэк. Гермиона села. Взяла вилку. Яичница была вкусной, такой, какую готовят тем, кого любят. Солёной, с хрустящими краями, с помидорами, которые таяли на языке. — Ты всегда так готовишь? — спросила Гермиона. — Только для важных людей, — ответила Блэк, не глядя на неё. Она пила чёрный кофе из своей чашки, Гермиона не знала, когда она успела её помыть. На крохотной кухне, где едва помещались две тарелки, Блэк двигалась с грацией хищника: дорогой парфюм, лабутены, идеальная осанка. Контраст был невыносимым: Блэк, привыкшая к пентхаусам и дорогим ресторанам, стояла на её дешёвом линолеуме и жарила яичницу. И выглядела так, будто это самое естественное место в мире. Гермиона улыбнулась. — Ты иронизируешь? — спросила Блэк, заметив её улыбку. — Нет. Просто… ты стоишь на моей кухне. В лабутенах. И жаришь яичницу. — Разве это повод для иронии? — Это повод для философского трактата о том, как дорогие вещи попадают в дешёвые места. Блэк усмехнулась — той усмешкой, которая становилась теплее с каждым днём. — Я не вещь. И место не дешёвое. Просто… пока не обустроенное. — Ты хочешь сказать, что моя квартира когда-нибудь станет дорогой? — Я хочу сказать, что ты когда-нибудь переедешь. В место, где будут цветы на подоконнике и ковёр, чтобы не мёрзли ноги по утрам. Гермиона замолчала. Блэк говорила о её будущем так, будто планировала в нём остаться. — Ешь, философ, — сказала Блэк. — Нам пора. Гермиона доела. Допила кофе. Встала. Блэк подошла к ней с баллончиком блесток. — Повернись. Гермиона повернулась спиной. Блэк подошла сзади, так близко, что Гермиона почувствовала тепло её тела через тонкую ткань купальника. Её дыхание касалось шеи, тёплое, частое, чуть прерывистое. Блестящие капли падали на лопатки, на плечи, на шею. Потом Блэк взяла пучок волос Гермионы, приподняла его, напшикала блестками сзади. Её пальцы задержались на затылке, на секунду дольше, чем нужно. Потом скользнули вниз, по спине, по позвоночнику. Остановились на пояснице. Вторая рука легла на бедро, ниже талии, почти на границе дозволенного. Пальцы впились в ткань купальника. Сильно. Собственнически. Гермиона замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала пальцы Блэк на своём бедре, горячие, уверенные, почти жестокие в своей нежности. Дыхание Блэк было тяжёлым, не профессиональным, а почти неприличным. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Белла, — прошептала Гермиона. Голос дрожал. Рука исчезла. Блэк отступила на шаг. Резко. Как будто обожглась. — Готово, — сказала она. Голос вернулся к ледяной королеве. Но глаза… глаза светились другим. Тем, что Гермиона боялась называть. Тем же что и у нее. В машине Гермиона смотрела в окно на проплывающие улицы. Блэк вела уверенно, одной рукой, иногда переключая передачи. Её профиль был острым, красивым, будто вырезанным из мрамора. — Ты сегодня будешь лучшей, — сказала Блэк. — Откуда знаешь? — Потому что я с тобой. — Это магия? — Это уверенность. Разные вещи. Гермиона улыбнулась. — А если я сорвусь? — Не сорвёшься. — А если судьи снизят баллы? — Не снизят. — Ты не можешь знать! — Могу. Я видела твои тренировки. Ты готова. — Готова к чему? — К победе. Они замолчали. Гермиона смотрела на Блэк, на её руки на руле, на кольца на пальцах. Хотела спросить: почему ты приехала? Почему стояла на моей кухне в костюме? Почему смотрела на мои бёдра так, будто хотела съесть? Но не спросила. Боялась ответа. Блэк, будто прочитав её мысли, сказала: — Не думай о том, что было утром. Думай о программе. — А что было утром? — Ничего, — Блэк сжала руль крепче. — Просто… забота. Профессиональная. — Профессиональная забота включает лабутены на моей кухне? — Включает всё, что нужно для победы. — И взгляды? — Какие взгляды? — Которые раздевают. Блэк замолчала. Дорога убегала вперёд. Гермиона чувствовала, как в салоне становится жарко, хотя кондиционер работал на полную. Блэк молчала, и молчание было громче любых слов.

***

Спорткомплекс гудел. Чемпионат не региональный, а уже национальный отборочный, он собирал лучших гимнасток со всей страны. Трибуны заполнялись. Журналисты щёлкали камерами. Судьи в чёрном сидели за длинным столом, листали бумаги, проверяли протоколы. В воздухе пахло потом, лаком для волос и адреналином. Гермиона разминалась за кулисами. Джинни прыгала рядом, разгоняя кровь. Луна медитировала в углу, положив руки на колени. Пэнси стояла у стены, закрыв глаза, и шевелила губами, наверное, прокручивала программу или молилась. Блэк подошла к Гермионе первой. — Слушай меня, — сказала она, вставая напротив. Её голос был тихим, но твёрдым. — Ты выходишь на ковёр. Ты делаешь программу. Ты не думаешь о родителях. Ты не думаешь о судьях. Ты думаешь только о движении. О теле. О музыке. Всё остальное — после. — Я знаю. — Знать и делать — это разные вещи. Но сегодня они совпадут. — Почему? — Потому что я здесь, — Блэк посмотрела ей в глаза. — Никто из судей не знает тебя так, как я. Никто не видел твоих ошибок и побед. Я здесь. И я буду смотреть. Гермиона кивнула. Ей не нужно было больше ничего. Потом Блэк подошла к Джинни. Её голос стал громче, жёстче, тренерский, без единой ноты личного. — Уизли, не плюхайся на ковре. Ты не на стадионе. Артистизм, это когда тебя слышат, а не когда ты заглушаешь оркестр. Поняла? — Поняла, — кивнула Джинни. — А если я ошибусь? — спросила она. — Ошибаются все. Важно, как ты ошибёшься. Упала? Значит встань. Запнулась? Улыбайся. Судьи любят тех, кто не ломается. Покажи им характер. Это единственное, что у тебя есть, кроме техники. Потом к Пэнси. Голос чуть мягче, но не намного. — Паркинсон. Ты не должна быть идеальной. Ты должна быть собой. Твоя программа, не про технику, она про характер. Ты боец. Покажи это. Если будешь прятаться, то проиграешь. — А если я расплачусь? — спросила Пэнси, и голос её дрогнул. — Плачь после. На пьедестале. Там слёзы — это нормально. На ковре не смей. Пэнси кивнула. Её руки дрожали чуть меньше. Потом к Луне, хотя Луна не выступала сегодня, но Блэк подошла и к ней. — Лавгуд, ты сегодня главный талисман. Смотри на них. Если увидишь, что аура становится серой, подойди и скажи что-нибудь странное. Это работает. Луна улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Их ауры сегодня золотые. Все три. Я уже вижу. — Хорошо. Тогда не мешай, — Блэк повернулась к ковру, но Луна её остановила. — Мисс Блэк. — Что? — Ваша аура сегодня тоже золотая. Но с красными искрами. Это страх. Не бойтесь за них. Они справятся. Блэк не ответила. Вернулась к ковру, встала у края. Руки скрещены на груди. Лицо, как всегда, непроницаемая маска. Джинни выступала второй. Она вышла на ковёр, яркая, рыжая, с горящими глазами. Музыка заиграла энергичная, с барабанами и медными духовыми. Джинни начала с серии прыжков. Её программа была построена на силовых элементах: двойной твист, затем рондад с фляком и сальто назад с поворотом на 180. Техническая база: 5.6. Судьи оценивают высоту, амплитуду, чистоту. Джинни оттолкнулась мощно, но приземление вышло слишком громким, судьи сняли 0.1 за жёсткость. Потом вращения — три поворота на одной ноге. Здесь Джинни потеряла ещё 0.2: первый поворот вышел с отклонением корпуса, второй и третий чисто. Артистизм: 8.2. Судьи отметили энергетику, но сняли за недостаточную пластику в связках. Итог — 13.8. Серебро. Когда объявили результат, Джинни не плакала. Она кивнула, сжала кулак и показала большой палец Гермионе, которая ждала за кулисами. — Не идеал, но нормально, — сказала Блэк, когда Джинни сошла с ковра. — Я знаю, — ответила Джинни. — Но я боролась. — Это главное. Блэк обняла её, коротко, но почти тепло и кивнула, так, что Джинни поняла: она довольна. Пэнси выступала четвёртой. Она вышла на ковёр тихо, не как Джинни, не как Гермиона. Просто вышла и встала в позу. Лицо, сосредоточенное, почти злое. Музыка заиграла, драматичная, с элементами классики и электроники. Пэнси не была самой сильной гимнасткой. Её программа строилась на пластике, на переходах, на умении растягивать движение. Связки были сложными: переход из поворота в прыжок без подготовительного шага. База — 5.2. Судьи оценили плавность, баллы за исполнение были высокими, 8.5. Но техника хромала: на соскоке Пэнси потеряла 0.3 из-за недостаточной амплитуды, ещё 0.1 за приземление с наклоном. Артистизм — 8.0. Плюс за выражение лица, минус за скованность в плечах. Итог — 13.2. Бронза. Пэнси стояла на ковре, смотрела на табло и плакала. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. Она не вытирала их. Просто стояла и плакала, впервые за долгое время на людях. — Она молодец, — сказала Гермиона, стоя за кулисами. — Она боец, — ответила Блэк. Гермиона выступала пятой. Перед выходом посмотрела на трибуны. Пустые места там, где могли быть родители. Не искала их. Смотрела на Блэк. Блэк стояла у края ковра, в своём чёрном костюме, руки скрещены на груди. Кивнула. Музыка заиграла. Программа Гермионы была сложной. Она начиналась с серии прыжков: двойной твист, затем рондад с фляком. Судьи оценивают не только чистоту исполнения, но и высоту, и амплитуду, и мягкость приземления. Каждый прыжок должен выглядеть невесомым, даже когда тело работает на пределе. Техническая сложность заявленных элементов давала ей базу в 5.8 балла. Но исполнение могло как повысить, так и обнулить эту базу. Гермиона оттолкнулась идеально: мягко, высоко, с вращением. Приземление бесшумное. Судьи зафиксировали максимум. Потом переходы на бревне, и тут главное не только сделать элемент, но и соединить их так, чтобы не было видно подготовки, чтобы дыхание не сбивалось. Гермиона делала связку: рондад — фляк — бланш. На бланше нужно прогнуться так, чтобы таз оказался выше головы. Это даёт дополнительную инерцию для вращения, но рискованно, легко потерять ось и упасть. Судьи смотрят на угол прогиба, на положение рук, на то, как распределён вес. Гермиона сделала идеально. Потом вращения. Три поворота на одной ноге, каждый требует идеального баланса. Отклонение на градус и вся серия обесценивается. Гермиона держала корпус прямо, руки на поясе. Закончила, приземление твёрдое, судьи зафиксировали отклонение в 0.1 балла из-за микроколебания корпуса на втором повороте. Это было честно. Соскок — двойное сальто назад. Самый опасный элемент. Приземление должно быть мягким, ступни вместе, руки подняты, голова прямо. Гермиона сделала чисто. Судьи выставили высокие баллы за исполнение. Общая оценка за технику — 5.6. Потеряла 0.2 из-за мелких помарок. Артистизм — 8.9. Здесь Гермиона превзошла себя. Музыка была драматичной, и она прожила каждую ноту. Судьи отметили пластику, выражение лица, связь с музыкой. Но один балл сняли за недостаточную эмоциональную глубину на втором переходе, чуть-чуть «не дожала». Сумма — 14.5. Лучший результат за день. Зал взорвался аплодисментами. Гермиона стояла на ковре, тяжело дыша, и смотрела на Блэк. Блэк не улыбалась. Но её глаза сияли. Гермиона стояла на пьедестале, сжимая медаль. Слева от неё, Джинни с серебром. Справа, Пэнси с бронзой. Пэнси всё ещё плакала. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь, но она уже улыбалась: сквозь них, как солнце сквозь тучи. — Ты молодец, — сказала Гермиона, когда они спустились. — Ты тоже, — ответила Пэнси, вытирая нос рукавом. Джинни обняла их обеих. — Мы лучшие, — сказала она. — Мы лучшие, — повторила Луна, которая подошла с букетами цветов. Цветы были для троих сестёр Блэк: Нарциссы, Беллатрикс и Андромеды. Девочки скинулись вчетвером, за Пэнси заплатила Гермиона, не сказав ни слова. Пэнси не спрашивала. Просто мягко улыбнулась. — Маленькие букеты? — удивилась Джинни, когда она их увидела. — Большие дороже, — сказала Гермиона. — А смысл? Они не оценят. — Оценят. Не размером. Вниманием. Джинни пожала плечами, но согласилась. — Что написано на открытках? — спросила Луна. — Спасибо. За то, что не бросили. За то, что верили. За то, что были рядом. — На каждой разное? — спросила Пэнси. — На каждой разное. Андромеде — за тепло. Нарциссе — за строгость. Блэк — за всё. Луна улыбнулась. Андромеда принимала цветы так, как умела только она: легко, тепло, по-матерински. Обняла каждую девочку, поцеловала в щёку. — Вы сегодня были великолепны, — сказала она. — Я горжусь вами. Каждой. Не за медали. За то, что вы не сдались. Что пришли. Что сделали. Что не боялись. Нарцисса коротко улыбнулась, для неё это было проявлением бурной радости. Она обняла каждую спортсменку молча, но руки её были тёплыми. — Хорошая работа, — сказала она. — Но не расслабляйтесь. Следующий этап будет сложнее. Я не буду снижать требования. — Мы знаем, — ответила Джинни. — Знать и чувствовать — разные вещи. Но вы сегодня чувствовали. И это главное. А потом подошла Блэк. — И это что? — спросила она, глядя на букет. — Это спасибо, — сказала Гермиона. — За работу. За терпение. За то, что вы не бросили нас. — Это подкуп, — сказала Блэк. — Тренировки не станут мягче. — Мы и не надеялись. Блэк усмехнулась. Потом обняла всех по очереди. — Уизли, ты сегодня была громкой. Но это сработало. Судьи любят энергию. Даже когда она слишком громкая. — Я старалась. — Старайся дальше. Но тише. Потом Луну. Объятие было чуть дольше. Блэк что-то шепнула ей на ухо, Луна кивнула и улыбнулась. Потом Пэнси. Та замерла, не зная, куда деть руки. — Не бойся, — сказала Блэк, обнимая её. — Ты сегодня была храброй. Запомни это чувство. Оно пригодится. — Я запомню, — прошептала Пэнси. Когда очередь дошла до Гермионы, Блэк обняла её. Крепко. Рука скользнула по спине ниже талии. Пальцы впились в ткань купальника. Дыхание Блэк у её уха было тёплым, частым. Объятие длилось дольше, чем у других. Рука на бедре сжалась сильнее, чем профессионально. — Не расслабляйся, — шепнула Блэк. — А если я хочу расслабиться? — так же тихо ответила Гермиона. — После. Не сейчас. Блэк отступила. Её лицо снова стало непроницаемым. Но рука, та самая, что лежала на бедре, на секунду задержалась в воздухе, будто не хотела отпускать.

***

После чемпионата им дали три дня выходных. Блэк не звонила ровно в девять. Не приглашала в парк. Не присылала сообщений. Гермиона знала, это не забытьё. Это отпуск. Блэк тоже имела право отдыхать. Первый день Гермиона провела в квартире. Спала до десяти, завтракала в постели тостами с джемом, которые сама себе приготовила. Смотрела фильм про собак. Не плакала. Вспоминала, как Блэк дразнила её по телефону в прошлый раз и улыбалась. Во второй день она встретилась с Джинни и Луной. Они гуляли по парку, ели мороженое, обсуждали чемпионат. Джинни ругала судей, Луна рассказывала об аурах, Гермиона слушала и смеялась. Впервые за долгое время, беззаботно. Им пришло сообщение от Пэнси: «Вы где?» Они скинули геолокацию. Через двадцать минут Пэнси сидела рядом, сжимая в руках стакан апельсинового сока. — Я тоже хочу быть частью компании, — сказала она. — Ты уже часть, — ответила Джинни. Пэнси покраснела, но не ушла. В этот же день Гермионе пришло фото от Блэк. Блэк на диване, в шёлковом халате, с бокалом вина. Волосы распущены, лицо расслабленное. Подпись: «Скучаешь?» Гермиона ответила: «Нет». Через минуту: «Вру». Блэк прислала смайлик, впервые. Маленькое жёлтое сердечко. Гермиона смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она переслала скриншот Джинни. Та ответила: «Я же говорила. Влипла». На третий день, когда Гермиона уже думала, что выходные пройдут спокойно и без неожиданностей, в дверь позвонили. Она открыла и замерла. На пороге стояла Блэк. Не в костюме, не в пальто, а в чёрных джинсах и свободном свитере тёмно-синего цвета. Волосы распущены, на губах лёгкая помада. Она выглядела почти… обычно. Почти. — Одевайся, — сказала Блэк без приветствия. — Куда? — Гермиона растерялась. — В кино. — В кино? — Ты говорила, что хотела посмотреть тот мультфильм. Про душу и пианиста. Я сняла зал. Гермиона моргнула. — Ты что? Ты сняла… целый зал? — Я не хочу, чтобы нас снимали папарацци. И не хочу, чтобы кто-то мешал, — Блэк пожала плечами. — Это практично. — Это безумие, — сказала Гермиона. — Это забота. Разные вещи. Ты идёшь? Гермиона пошла. Она надела тёмно-синее платье, которое купила давно и ни разу не надевала. Поправила волосы, накрасила губы. Выйдя из спальни, встретилась взглядом с Блэк. Та смотрела на неё долго, пристально. Не отводила глаз. — Что? — спросила Гермиона. — Ничего, — ответила Блэк. — Просто… ты красивая. Идём. Кинотеатр был маленьким, старым, с бархатными креслами и тяжёлыми шторами. Люстра под потолком горела тускло, и в полумраке зал казался почти волшебным. Гермиона и Блэк сидели в центре, вокруг ни души. Тишина была такой плотной, что были слышно, как тикают часы на стене. — Ты правда сняла весь зал ради мультфильма? — спросила Гермиона. — Я сняла зал ради тишины, — ответила Блэк. — И ради того, чтобы никто не смотрел на нас. Она сказала это так спокойно, что Гермиона не сразу поняла смысл. А когда поняла, замерла. Блэк не смотрела на экран. Она смотрела на Гермиону. В полумраке её глаза казались чёрными озёрами, глубокими и тёмными. — Ты будешь смотреть мультик или только на меня? — спросила Гермиона, чувствуя, как краснеет. — Я смотрю на то, что красивее. Не мешай. Мультфильм начался. Гермиона пыталась следить за сюжетом: про душу музыканта, про жизнь после смерти, про то, что главное не цель, а путь. Блэк сидела неподвижно. Её рука лежала на подлокотнике между ними. Гермиона смотрела на эту руку, на длинные пальцы, на дорогие кольца, на чёрный лак и чувствовала, как внутри растёт напряжение. В какой-то момент их пальцы встретились. Сначала случайно, потом нет. Блэк не убрала руку. Гермиона тоже не убирала. Они сидели так, не глядя друг на друга, не говоря ни слова. Только экран светился, только музыка играла. — Я боялась, что ты откажешься, — сказала Блэк в финале, когда зажёгся свет. — От чего? — От кино. От меня. — Я не умею отказывать тебе, — тихо сказала Гермиона. — Это плохо. — Знаю. Они вышли из кинотеатра молча. Блэк вела машину, Гермиона смотрела в окно. В машине было тихо, только шум мотора и их дыхание. — Спасибо, — сказала Гермиона, когда Блэк остановилась у её подъезда. — За что? — За сегодня. За то, что ты… просто есть. Блэк молчала. Потом повернулась к ней. В темноте салона её глаза блестели. — Иди, — сказала она. — А то я не отпущу. — Не отпускай. — Гермиона. — Знаю. Завтра тренировка. Гермиона вышла, но у двери обернулась. Блэк смотрела на неё, не отрываясь. Гермиона улыбнулась. Блэк не улыбнулась в ответ. Но в её глазах было что-то, от чего у Гермионы замерло сердце. Дома она села на кровать, сжимая телефон. Сообщение от Блэк: «Спи, маленькая идиотка. Завтра тяжелый день». Гермиона ответила: «Спокойной ночи». Не добавила ничего. Не нужно было. Она лежала в темноте и думала о том, что впереди новый этап. Новые соревнования. Новые победы. И Блэк рядом. Она не знала, как это назвать, но чувствовала: что-то изменилось. Навсегда.