Это точно по сценарию?

Следующее утро тянется медленно, почти лениво.

      Солнце уже высоко и свет ложится на пол длинными жёлтыми полосами, тёплыми, они скользят по столу, по чашкам, по рукам.       В доме тихо. Не та напряжённая тишина, что была раньше, а другая. Мягкая, но по своему обманчивая.       Розанов входит в кухню, но останавливается в дверях, оглядывает всех — с лёгкой усмешкой человека, который привык командовать, но сегодня делает вид, что его задумка это коллективное решение. — Так, — говорит он, хлопнув ладонью по косяку. — Сегодня жарим шашлыки.       Его тон не требует возражений, так твёрдо и уверенно он говорит либо когда считает себя полностью правым, либо когда у него всё спланированно.       Илья, который всё ещё трёт глаза за столом и пытается проснуться, недовольно бурчит. — Сейчас? — Сейчас. Погода нормальная. Ветер.. Ну не такая уж и проблема.       Шейн, сидящий на табурете с кружкой кофе, мгновенно оживает. Его глаза загораются, как у ребёнка, которому сказали, что сегодня не надо в школу.       И Илья очень удивляется такой реакции, потому что Холландер всегда и везде собранный и уверенный. А сейчас вон как воодушевился, следовательно вопрос, чем же отец так его развеселил. — I'm for. I'll fry. — тут же говорит Шейн, с лёгкой улыбкой, говорящей за него, но что именно, не дано понять. —You don't know how. — спокойно возражает Розанов, скрестив руки на груди. — I can. I've seen people do it.. — фыркает на это мужчина и довольно прячем улыбку в кружке. — Смотреть и делать — разные вещи, дорогой. — Илья старший и всё-таки заходит в кухню, останавливаясь возле стола, возглавляя сие заседание. — Это расизм. — на своём ломаном русском отвечает он и, делая вид что обиделся, он поворачивает голову чуть в сторону и улыбается. — Это кулинария, — закатывает глаза Розанов, но без злости. — Ладно, распределяем задачи.       Он вытаскивает из кармана листок. Откуда? Илья подозревает, что отец написал список ещё вчера вечером. — Роман, ты отвечаешь за маринад. Твой прошлый раз был… Неплохой. — не отрываясь от листочка говорит мужчина. Он говорит об их прошлой встрече, которая была около полугода назад. — «Неплохой»? — Роман поднимает бровь, в его тоне слышится усмешка. — Ты тогда съел почти всё. — Я был вежлив. — отпирается он, но не желает соглашаться со Скорняковым.       Татьяна тихо смеётся, вытирая руки о полотенце. Вид такой дружной семьи её всегда радовал. — Таня, на тебе овощи и остальное, — продолжает Розанов. — Ты это умеешь лучше всех. — Лесть принимается, — кивает она. — Что с тобой сегодня? Слишком весёлый. — и она тут же кидает многозначительный взгляд на довольного Шейна. — Я в хорошем настроении. — закатывает он глаза, тоже смотря на своего мужа с хитрицой во взгляде.       Шейн фыркает, он понимает на что намекает Татьяна и отпирается как только можно. — He had a video meeting with an agent yesterday, so he's being nice. — Я всегда добрый. — возмущается он, хотя прекрасно знает что в обычном настроение они с Холландером могут и подраться. Легонько конечно, но всё же. Так что да, сейчас у него прям замечательное настроение. — Do you always... what is it in Russian?— Шейн морщит лоб. — Ворчишь..? — с тем же самым акцентом говорит он, заставляя Петю, который сейчас сидел рядом с Ильёй и спокойно пил чай, улыбнуться. — Ворчу? Я? Да никогда. — Yes, Ты ворчишь. But less today.       Розанов пропускает это мимо ушей, потому что и спорить не хочется, да и бесполезно это как будто.       Вместо этого он переводит взгляд на Петра с небольшой ядовитой ухмылкой, которую Илья честно говоря терпеть не может. — Ты, — он показывает на него указательным пальцем, даже не боясь что получит за это от Татьяны, — Со мной.       Пётр, который до этого молча пил чай, лишь кивает. Без вопросов, в своей спокойной манере.       Но вот Илья не согласен. Его отец и Петя в одном контексте с мясом могли значит только то, что на шампурах, вместо шашлыка может оказаться Гуменник, и дабы возразить уже открывает рот. — Он не… — — Хорошо — перебивает его Пётр, даже не смотря на него.       Илья закрывает рот. Чувствует, как внутри шевелится что-то странное, не то раздражение, не то беспокойство. Глупо, но увы, ничего с собой он не может поделать. — Шейн, — Розанов поворачивается к мужу. — Ты отвечаешь за напитки и… чтобы никто не поджёг дом. — Who can fire the House? — Ты. — Oh, come on, you're just afraid to get close to the grill. — Шейн кивает с уважением к самому себе и своей правоте. — И за углями проследи. — уже ступая к холодильнику говорит ему Илья старший. — I can handle it, don't worry.       Розанов лишь усмехается и смотрит на него через плечо. — Боже, помоги нам. — You can call me that, I don't mind.— говорит Шейн, будто специально подначивая его. — Я это не тебе. — уже натурально смеясь с абсурдности ситуации, Илья достаёт тазик с размороженым мясом из холодильника.       Татьяна качает головой, но улыбается. Как только Илья отошёл от холодильника она достаёт овощи, помидоры, огурцы, зелень и прочее.       Илья смотрит на эту перепалку и почти улыбается. Но почти. Потому что вопрос, который он так и не озвучил повисает в воздухе. — А я? — Малинин обводит рукой кухню, мол, мне местечко присмотрите. — Мне какое задание?       Розанов поднимает взгляд и смотрит на сына, потом на Петра. Потом снова на Илью. — Ты будешь… — он чуть задумался, явно размышляя о правильности своего решения. — На подхвате. — Что значит «на подхвате»? — Таскать, подавать, не мешаться. — он выделил словами последнюю фразу, как будто бы Илья так часто вошкался под ногами. — Я никогда не мешаюсь. — возражает недовольно он, явно злой на то, что его недооценивают и не дали никакой задачи.       Пётр тихо, почти беззвучно, смеётся себе в кулак, но Илья слышит.       Младший сжимает челюсть. Мечтая, то ли просто ударить старшего, то ли чтобы он исчез с глаз долой.

***

Кухня оживает.

      Ножи стучат по доскам. Вода шумит в раковине. Кто-то двигает тарелки, от чего звон посуды разносится по помещению.       Роман колдует над маринадом — нюхает, пробует, добавляет перец. Татьяна режет овощи — тонко, аккуратно, как опытный хирург на операции. Уверенно, с тем самым точным осознанием своего дела.       Шейн вышел на улицу — проверять мангал. Через окно видно, как он стоит, уперев руки в бока, и смотрит на конструкцию с таким видом, будто она лично его оскорбила. Но на самом деле он просто думал как лучше поджечь дрова. — Он справится? — спрашивает Илья у отца, когда тот попросил подать ему нож по острее. — Нет, — отвечает Розанов без доли разочарования или какого-либо отчаяния, просто констатируя факт, даже не оборачиваясь. — Но ему определённо нравится.       Пётр моет руки. Закатывает рукава лонгслива до локтей. Илья замечает, как напрягаются мышцы на предплечьях. Руки подкаченые и выглядит это необычайно красиво. — Ты умеешь? — спрашивает Розанов, подавая ему нож, что недавно принёс светловолосый. — Нож держать умею, — говорит Пётр принимая холодное оружие, — Мясо резал, не в первой. Так что всё под контролем.       Они встают рядом у разделочной доски. Розанов показывает как правильно, а если быть честными то как ему нравится, Пётр повторяет за ним. Молча и сосредоточенно.       Илья наблюдает за ним слишком долго. Такой собраный, уверенный в каждом своём действи. Безумно приятно смотреть на человека, который без напускной уверенности что-то делает под чужим руководством.       Розанов поглядывает на них обоих, но ничего не говорит. Только край губы дёргается в чуть незаметной улыбки.       Первый раз Пётр подходит к кухонному гарнитуру за специями. Достаёт две пачки розмарина и тимьяна, но возвращается к столу не сразу.       Сначала он держит путь к Илье.       Он подходит ближе. Будто так надо и другая дорога до стола не будет быстрее. Будто Илья это дверь, которую нужно обойти( не буду уж использовать слово войти).       Он задерживается рядом и его рука касается его спины. Лёгкое касание, которое едва ощутимо. Только вот Илья чувствует его всем телом.       В этот момент Илья нарезал свежие огурцы для салата, о помощи для приготовления которого попросила его Татьяна. — Ты мешаешься. — тихо говорит Пётр, спускаясь рукой вдоль чужого позвоночника к пояснице, вызывая неконтролируемую дрожь во всём теле от такого лёгкого прикосновения. — Я стою и никого не трогаю. — чуть сипло отвечает ему Илья, втягивая через нос воздух и останавливаясь в нарезке овощей. — Ты стоишь на пути. — отвечает ему с долей усмешки старший.       И вдруг Пётр наклоняется слишком близко. Илья тут же чувствует тепло его дыхания на своей шее и в груди непроизвольно начинает трепетать. — Отойди. — почти шёпчет он ему на ухо, но не отходит сам.       Илья послушно делает шаг чуть в сторону, совсем мелкий и поэтому ничего не меняется. Они всё ещё слишком близко.       И тогда Пётр наклоняется ещё ближе, оставляя прикосновение своих сухих губ на его виске. Поцелуй выходит быстрым, таким, какой дарят возлюбленному на недолгое прощания, зная что совсем скоро вновь окажется рядом.       Он чуть улыбается своему действию и, уже сам обойдя Илью, ввозвращается к столу, за которым Илья старший и Роман усердно перемешивали нарезаное мясо в огромном тазу.       Илья же остаётся стоять. Сердце бьётся чуть быстрее, а он всё так же не продолжил резать овощи.       В голове крутится одна настойчивая мысль.

"Что это блять было?"

      Но, почему то улыбка сама собой появляется на его губах, лёгкая, но такая довольная, которую тут же замечает рядом появившаяся мама. — Всё нормально? — спрашивает женщина, начиная резать помидоры на досточке рядом. — Да. — отвечает он слишком быстро, но на правду это мало похоже.

***

      Запахи становятся гуще. Мясо. Специи. Дым от мангала уже проникает в дом. Шейн, кажется, развёл огонь. Илья надеется, что он не поджёг ничего важного.       Второй раз Пётр подходит за ножом, уже более маленьким, такой уж принцип у Розанова.       Нож лежит рядом с Ильёй на доске, в паре сантиметров от его локтя. Металл блестит под утренним светом. Илья смотрит на полоску света, которая слепит ему прямо в глаз, отражая солнце, и делает вид, что ему нет для этого дела.       Но он чувствует, как Пётр приближается. И Малинин почему то вспоминает кто его использовал. Кажется мама его брала, чтобы почистить пару головок лука для маринада. — Передай пожалуйста. — откуда не возьмись рядом с его плечом оказывается Пётр, который явно мог дотянуться до нужной вещи, но то ли поленился, то ли это была его очередная стратегия.       Илья берёт нож даже не глядя, он сейчас усердно старается красиво нарезать сыр, зачем он понадобился Татьяне сейчас конечно не ясно, но раз его попросили он подошёл к делу отвественно.       Хватается за лезвие, аккуратно,но крепко, и передаёт его парню, вновь не стараясь как то посмотреть на него.       Их пальцы соприкасаются, и остаются дольше, чем нужно. Никто не одёргивает руку, и поэтому Пётр забирает его не сразу. — Ты специально? — тихо шепчет Илья, уже хватаясь за свой нож и вновь стараясь нарезать ровные ломтики сыра.       Илья чувствует его скользящий взгляд на своей щеке, потом на своём виске, следом на линии челюсти. Там, куда Пётр смотрит, кожа будто начинает гореть. Обычное самовнушение, но его как будто чуть пошатывает. — Да... — чуть самодовольно отвечает старший и наклоняет голову чуть в бок, дабы разглядеть сосредоточеное лицо Ильи. — Здесь родители. — не меняя тона, серьёзно говорит он. — В этом и суть. — с ехидством отвечает Пётр.       Илья делает вдох. Просто чтобы что-то сделать. И в этот момент поворачивает голову.       Не знает зачем. Может, посмотреть. Может, спросить. Может, просто потому что шея затекла.       Но он склоняется к тому, что не понимает к чему тот клонет, и поэтому отрывается от нарезки, изгибая бровь в немом вопросе.       И в ту же секунду.       Пётр его целует.       Это происходит быстрее, чем Илья успевает понять.       Сначала только движение. Пётр наклоняется легко, без напряжения, как будто делает это в сотый раз. Но происходит это слишком резко, для того, чтобы отстраниться или уклониться.       Илья видит его ресницы — они опускаются, тёмные, длинные, чуть дрожат на самом краю.       И тут же касание.       Губы Петра касаются его губ. Это точно не сон?       Это не поцелуй в привычном смысле. Нет глубины, нет нажима и нет языка.       Просто губы к губам.       Тёплые. Сухие. Чуть шершавые, от чего тут же хочется облизнуть. Они лежат на его губах ровно, спокойно, словно тут им и место.       Длится это не долго, может одна секунда, возможно две.       Илья не закрывает глаза. Он смотрит на ресницы Петра. Они так близко, что мир за ними расплывается в пятна.       Бежевый потолок над ними. Светлое пятно окна за спиной Пети. Розовый фартук на Розанове где-то на периферии, его кстати Шейн заставил одеть.       Но сейчас самое главное это чужие губы напротив.       Илья чувствует каждую чёрточку. Как верхняя губа Петра чуть тоньше нижней. Как уголок его рта слегка приподнят не то в усмешке, не то в удовольствии. Как тепло перетекает с его губ на губы Ильи — медленно, густо, как мёд. И от этого так же сладко.       А Малинин не дышит. Теперь однозначно забыл как.       Сердце делает один удар. На втором и третьем будто ускоряется, а четвёртый удар пропускает.       Грудь сдавливает. Не больно, совершенно по-другому. Как будто кто-то взял и сжал все рёбра сразу.       И в пик наслаждения Пётр отстраняется так же легко, как наклонился. Отодвигается от чужого лица и делает полшага назад, возвращая чужое пространство.       А губы Ильи продолжают гореть там, где только что были чужие губы. Только вместо внезапного тепла ощущается пустота, противная, совершенно нежеланная. И он чувствует эту пустоту всем телом, как холод после тёплой воды, как тишину после громкой музыки.       Илья смотрит на Петра и он смотрит на него в ответ. В зелёных глаза всё то же спокойствие. Но если присмотреться, то можно заметить что в глубине этих омутов что-то новое. Не насмешка, и точно не проверка.       Что-то, от чего у Ильи немеют кончики пальцев. — Петь… — выдыхает он, и его голос даже для него самого не слышен. — Тише. — с улыбкой в уголках губ отвечает он ему, и взглядом показывает в сторону Татьяны, Романа и Ильи, которые во все глаза сейчас смотрели на них.       Тут же он забирает нож и уходит всё так же спокойно, как и пришёл.

Щелчок

      Илья стоял не двигаясь и не дыша.       Он чувствует чужие губы на своих так отчётливо, будто Петя до сих пор целует его. Их продолжает жечь там, где прикасался старший. Ощущение такое, будто на кожу нажали горячей монеткой и убрали. И остался шрам. Невидимый, но он есть.       Илья не трогает их. Боится. Кажется — если дотронется, случится что-то непоправимое. Либо то, что только что случилось, окажется сном. Несбыточным, тем, о котором придётся вспоминать не раз, и каждый из них будет отдаваться тоской в сердце.       Внутри, по ощущениям, тишина. Но не пустая. Такая, какая бывает в лесу перед грозой, когда даже птицы замолкают. Когда воздух становится густым и тяжёлым, и ты знаешь — сейчас пойдёт дождь. Но за окном было солнце, ноябрьское, но солнце. А на душе всё то же ожидание чего-то, что не подвластно ему.       Илья задерживает дыхание. Сам не заметил, но в голову бьёт срочное желание вздохнуть, потому что грудь не двигается и лёгкие начинают гореть.       Где-то глубоко внутри, за грудиной, чуть левее центра появляется звук.       Маленький, совершенно тонкий в своей слышимости. Как будто кто-то щипнул струну гитары и за этим последовало высокое «ммм», которое слышит только он.       Струна вибрирует. Посылает волны вверх, к горлу, вниз, к животу, в стороны, к рёбрам. Тут же появляется мысль, не сошёл ли он с ума.       Илья прокручивает случившееся в голове снова и снова.       Неосознанно. Просто воспоминание накатывает само, как волны в воде после упавшего в неё камня.       Как Пётр смотрел на него. Как его рука касалась спины легко, будто случайно. Как он целовал в висок быстро, мимоходом. Как он поправил волосы Илье. А когда? Вчера? Неделю назад? Воспоминания вдруг начали подводить.       Все эти «случайности», все эти «по сценарию», все эти «так надо для родителей» складываются в одну картину. Как кусочки пазла, которые он не хотел замечать. А теперь — щёлк — и картинка готова.       Илья вдруг понимает.       Не догадывается. Не предполагает. Не думает «кажется, я чувствую что-то».       Понимает. Ясно. Окончательно. Бесповоротно.       Как понимают, что земля — круглая, а вода — мокрая. Как понимают, что снег тает в тепле, а от огня больно.             Он влюблён.       Да не в абы кого. В Петра.       В этого человека, который сейчас стоит и пробует промориновавшийся лук и не оборачивается. У которого зелёные глаза и ровная, спокойная речь. Который целует, как оказалось, легко, как дышит.       Илья не хочет этого.       Он не просил об этом.       Совершенно не планировал.       Но это случилось. Без спроса и по сути без разрешения.       Как землетрясение. Как гроза в сухой июльский день. Череда событий и обстоятельств, которые практически от него не зависили.       А внутри почему-то тепло.       Не то тепло, от которого бросает в жар. Другое. Густое, тяжёлое с учётом всего что следует за ним. Оно разливается из той точки, где щёлкнула эта самая струна, по всему телу. К плечам, к кончикам пальцев, к животу и коленям.       Оно заполняет пустоты, о которых Илья, оказывается, даже и не знал. Заполняет и вдруг становится тесно.       В следующее мгновение после осознания появляется страх.       Приходит сразу же после этого тепла, как тень за человеком. Что теперь? Как смотреть ему в глаза? А если он узнает? А если нет? А если это просто игра для него? А если мы завтра уедем и всё закончится? Что делать?

Что делать?

Что делать?

      Мысли несутся, наезжают одна на другую, спотыкаются. Падают и поднимаются. Появляются новые, страннее и абсурднее предыдущих.       Илья не успевает их поймать. Они как мухи жужжат над ним, создавая впечатление полной безысходности и тумана в голове.       Но тут он слышит своё сердце.       Не чувствует — слышит. Даже можно сказать прислушивается. Гулко, как за закрытой дверью оно бьётся где-то в ушах, в висках, в подушечках пальцев, которые всё ещё помнят прикосновение Петра к ножу и его коже.

"Так не должно быть"

      Думает Илья.       Но сердцу глубоко плевать.       Тут же он смотрит на Петра.       Парень стоит у стола, спиной к нему. Насаживает мясо на шампура и что-то отвечает Татьяне. Плечи ровные, голова чуть наклонена. Сразу видно как он сосредоточен, и ощущается что впечатления на него этот поцелуй никакого и не произвёл.       Он не оборачивается.       Илья смотрит на его спину — и понимает, что теперь всё изменилось.       Они уедут завтра. Может сделают вид, что ничего не случилось. Может Илья спрячет это знание глубоко, на дальнюю полку своего сознания, где лежат детские страхи и несбывшиеся мечты.       Но оно останется. Потому что такие вещи не уходят.       Они входят в тебя и остаются как часть тела, часть разума. Прячутся в костях, в сосудах, в изгибах памяти.       И ждут своего часа.       Вдруг Илья выдыхает.       Громко, как после долгого бега. Он не заметил, что не дышал всё это время, и выдохнул только потому, что грудь сдавила боль, приследующая каждого плавца, когда он старается побить свой или чей-то рекорд и опускается в воду, намерено подвергая себя опасности задохнуться.       Лёгкие расширяются, впускают воздух. Тёплый, чуть пресный, кухонный. Он пахнет луком и маринованным мясом, а ещё лёгким шлейфом дыма из приоткрытого окна.       Илья моргает. Его тело всё-таки начинает вновь слушаться, позволяя опустить голову, чтобы посмотреть на свои руки. Они лежат на краю кухонного гарнитура и пальцы чуть подрагивают.       Он сжимает их в кулак и разжимает, словно проверяет его ли это тело, и слушается оно так же как и раньше.       А губы всё ещё горят.       Он не знает, что делать с внезапным прозрением. Пока, наверное, ничего.       Потому что внутри этот щелчок, это тепло, этот страх, эта ясность.       Потому что он влюбился.       По уши. Без вариантов. Уже точно.       И теперь уже никак и ничего не открутить назад.

***

Улица

Шейн стоит у мангала с видом первооткрывателя, который только что нашёл Америку. — I made a fire. — сообщает он, когда все выходят. Рукава его кофты закатаны до локтей, а сам он выглядит слишком довольно. — Ты поджёг дрова, — поправляет Розанов, но довольный подходит к Шейну и крадёт у него поцелуй, так же легко, как и Пётр у Ильи. — Это не одно и то же. — There's a fire, and the meat is about to be fried. I didn't set the house on fire. — перечисляет Холландер, вновь потянувшись за поцелуем Ильи старшего. — Пока. — подмечает он, давая вновь себя поцеловать.       Розанов гордо поправляет фартук — розовый, с надписью «Kiss the Cook». Так, будто пару часов назад не отпирался, что не будет его одевать.       Когда чужие нежности закончились, Роман, Розанов и Пётр подходят к беседке, возле которой и стоит мангал.       Гуменник встаёт рядом со взрослыми и те ему показывают, как правильно раскладывать угли, когда класть мясо и когда его переворачивать.       Илья же стоит чуть в стороне. Не может подойти ближе чисто физически. Его вроде и тянет как магнитом, а вроде и отталкивает.       Поэтому он только смотрит.       Огонь освещает лицо Петра снизу. Тени двигаются по скулам, по шее. Илья замечает, как он облизывает губы — просто так, машинально. Илья тут же вспоминает их шершавость, видимо обветрил. И внутри снова этот щелчок.       …Господи. Я озабоченный. — Илья, подай им поднос. — вдруг голос мамы вырывает его из прострации, в которой он то и дело что только думал о Петре.       Он кивает. Заходит в беседку, в которой сейчас сидели Шейн и Татьяна, и забирает поднос.       Подходит к остальным, и слишком близко к Петру.       Он протягивает вещь Роману через мангал, но вдруг его запястья касается Пётр, обхватив его своими длинными пальцами, чуть отводя в сторону руку. — Осторожно, — тихо говорит он. — Горячо. — и в его тоне нет ни какой-либо грубости, или того хуже возбуждения. Чистая и искренняя забота человека, который явно не хотел сделать этим действием что-то, что значило бы всё что угодно, кроме своего прямого назначения.       Илья не убирает, не одёргивается, просто не может. — Ты перегибаешь. — шепчет он, а уже чувствует как уши начинают гореть как маяк, призывающий к себе, мол, смотри. — Я знаю. — так же спокойно отвечает он, и поворачивается к нему. Смотрит пристально, как умеет, в самую душу. В глазах не насмешка, а что-то тёплое, даже наверное опасное.       Илья не отвечает. Просто потому что не хочет.       Потому что внутри — этот щелчок. И теперь всё иначе.       Он отворачивается первым. Но руку убирает не сразу. И Пётр просто забирает из его руки тот самый поднос.

***

За столом

      Шейн наливает всем сок. Розанов снимает мясо с шампуров. Оно шипит, дым идёт вверх и пахнет очень вкусно.       Лиза жуёт огурец, потому что всё таки спортивную диету нужно соблюдать, и смотрит на Илью и Петра. — Вы сегодня какие-то молчаливые. — замечает девочка, хотя когда бы она их видела, если всё это время сидела в комнате с репетиторами по звонку. — Мы всегда молчаливые. — говорит Илья, с удовольствием делая первый укус от горячего мяса. Да, больно. Но как же вкусно, так что можно и потерпеть. — Нет. Обычно ты хотя бы возмущаешься, ну или споришь. — Не с кем. — Спорь со мной. — С тобой не интересно. — А с Петей интересно?       Илья замирает. Рука с новым куском мяса зависает в воздухе. — Ешь, — говорит Лизе мама, погладив ее по спине. — Не задавай глупых вопросов. — Он не глупый! — обижается Лиза, надув губы. — Это наблюдение.       Шейн кивает, подливая сок девочке. — Согласен с Лизой. — Ты всегда согласен с ней. — замечает Розанов, слегка ткнув его в бок. — Потому что она умная. Вся в меня. — Ты не её отец. — закатывает глаза Илья старший, усмехнувшись. — Я её любимый дядя. Это важнее.       Лиза довольно кивает. Илья смотрит в тарелку, а в мыслях мечтает провалиться сквозь землю.       Пётр рядом, но молчит. Только это молчание как будто даёт защиту, расслабление и то самое его спокойствие.

***

Вечер. Костер.

      Огонь догорает в мангале. Угли светятся красным, но уже не так ярко, дым тянется вверх и тает в темноте ночи. Воздух становится холоднее, но от этого кажется более чистым.       Взрослые уже ушли в дом. Илья слышит, как Шейн что-то громко рассказывает на кухне и все смеются.       Лиза убежала к себе смотреть мультики. Вот поэтому они здесь остались вдвоём.       Стоят сейчас у костра плечо к плечу. Илья чувствует тепло — от огня и от того, кто рядом. И почему-то Пётр кажется и живым щитом, и в тоже время бомбой замедленного действия. — Мы уезжаем завтра. — говорит Илья тише, чем планировал. Голос предательски садится, и он звучит как неуверенный в себе человек. Но возможно так оно и было. — Да. — чуть кивает старший, наблюдая за краснеющими угольками, которые загораются при дуновении ветра. — И это… — он замолкает. Как же он устал от этой хуеты. Вот правда. Он всегда был уверен в своих словах, говорил четко и по делу, всегда был эмоциональным, но не боялся этого.       Сейчас же как загнанный зверёк стоит и боится сказать лишнего. Как же глупо.       Пётр поворачивается к нему лицом. Волосы его всё так же собраны, Малинин ловит себя на мысли, что ещё ни разу не видел чтобы он был с распущенными волосами. И опять этот внимательный взгляд. Ожидающий. — Что?       Илья смотрит в угольки. Они мерно потрескивают и им совсем не важно что творится вокруг. — …всё будет по-другому.       Старший хмыкнул, и вновь повернул взгляд на тухнущие угли — Да, — говорит Пётр. — Будет.       Илья поднимает взгляд. Смотрит на чужой профиль, и видит зелёные глаза. В них отражение тухнущего света. Тёплое. Живое.       Он хочет что-то сказать. Очень хочет сказать правду. Всю. Но пока почему-то не может. Пока что внутри только этот щелчок и сердце, которое вновь бьётся слишком громко. — Пойдём в дом. — вдруг нарушает эту "идиллию" Пётр и протягивает руку.       Илья смотрит на неё и думает. Слишком много думает, но в конечном итоге не берёт. — Я… — начинает он. И не заканчивает, язык сопротивляется говорить хоть что-то, и от этого хочется плакать. Но он лишь качает головой.       Пётр понимающе кивает и молча убирает руку. Этот отказ явно он поймёт не так, как хотелось бы самому Илье, только вот разъяснить свои действия он не может. — Ладно. — спокойно говорит он, но не уходит.       И вот они всё ещё стоят вдвоём у догорающего костра.       Илья чувствует что что-то началось. Что-то, что они оба уже не смогут остановить.

Потому что всё ещё впереди. (?)