Это точно по сценарию?

Понедельник. Утро после возвращения.

      Илья просыпается оттого, что тянется рукой вправо. Неосознанно, просто жест, хотя до этого он так не делал. Но у него появляется отчётливое желание почувствовать тепло чужого тела, которое он не чувствует сейчас и просто хочет думать что, мол, кажется.       Там, в загородном доме, на этой стороне всегда было тепло. Пётр спал с того краю, дышал ровно, иногда ворочался. А Илья уже даже привык просыпаться от чужого дыхания, от скрипа кровати и от того, как Пётр поправляет подушку. Странно, ведь длилось это всего три дня, но такие кардинальные изменения.       Сейчас же рядом пустота.       Простыня холодная. Подушка без вмятины. И воздух другой, не чужой, свой, но какой-то пресный и уже противный в своём роде. Въевшийся в стены этого дома.       Илья лежит и смотрит на вытянутую руку. Пальцы растопырены, будто он ищет что-то. Будто не понял ещё, что искать нечего. — Fuck. — шепчет он, утыкаясь носом в подушку.       Убирает руку обратно под одеяло и зарывается лицом в ткань. Вдыхает слишком глубоко, так, будто он собака ищейка.       Пахнет его шампунем, парфюмом, кондиционером для белья, кожей.              Ничего Петра. Абсолютно. И хорошо, — думает он. — Не надо привыкать.       Но душа хочет совершенно другого. Не этих тусклых привычных запахов. Тех запахов ванили и бергамота, которые теперь будут наверное преследовать его везде.       Вспоминает, как Пётр касался его спины на кухне: лёгкое движение, пальцы скользят по позвоночнику, задерживаются на пояснице. Илья же тогда замер, как напуганный кролик. Идиот, — вновь позволяет он ругать себя мысленно. — Человек просто проходил мимо.       Но сердце то помнит.       Он переворачивается и откидывается на спину, смотрит в потолок.        В доме тихо. Его, совершенно его дом пустой. Кошки сейчас у Миши, который согласился на время его отъезда приютить их, сегодня как раз надо их забрать. Ну, а кроме них в этом пространстве никого нет. Сплошная тишина и пустота       Телефон на тумбочке молчит. Всё на том же краю, как и всегда. Всё в целом привычное и обыденное, ничего не поменялось. Но сдвиг и изменение произошли не внешние, а внутренние. Эта тоска и влюблённость поменяли гораздо больше, чем могли бы изменить любые внешние перестановки.       Илья берёт устройство. И даже не задумываясь открывает чат с Петром. Зачем? Для чего? Он даже не задает себе эти вопросы. Слишком глупо. Слишком очевидно.       Последнее сообщение датируется вчерашним вечером. Пётр написал ему после того, как Илья высадил его возле дома Рафаэля. «Спокойной ночи.»       Гласило это сообщение. Вроде ничего такого, так ведь? Но не для Ильи.       Но он превозмогая все усилия ответил лишь короткое «Спокойной»       Без сердечек. Без смайлов. Как будто без эмоций.       Мы так разговариваем, будто уже всё... — думает он, открывая клавиатуру на телефоне, — Или ничего и не начиналось...       Он печатает первое, что взбрело в голову: «Привет. Как ты?»       Смотрит на текст, понимает что как то заезжено и у них в переписке такого ни разу не было. Стирает. «Скучаешь?»       Стирает. «Тот поцелуй…»       И тут же стирает, не дописав. Нельзя об этом думать. Даже если хочется. Даже если невмоготу. А писать тем более нельзя.       Телефон блокируется и летит куда-то в сторону. Илья же резко отворачивается от него, будто гаджет виноват в его неуверенности и колебаниях.       Внутри всё ещё отголоски того самого щелчка. Тот самый, который случился на кухне, когда он понял, что влюбился. Сейчас он не щёлкает — он ноет. Тихо, на одной ноте, как комар над ухом. Противно, надоедливо, невыносимо. Почему ты не пишешь? — думает Илья, прожигая задёрнутую штору взглядом, — Почему я не пишу?       Ответа нет ни на один вопрос. А если и есть, то те, которые явно не приходятся по душе.

Понедельник. Тренировка.

      Новость прилетает неожиданно.       Как всегда от Рафаэля в конце тренировки, когда ноги уже гудят, лёд начинает таять под коньками, и единственное желание — упасть в раздевалке и не двигаться.       Рафаэль выходит на лёд в своей неизменной толстовке, с планшетом в руках. Останавливается в центре. Хлопает в ладоши — раз, два, чтобы привлечь внимание. — Слушайте все, — говорит он спокойно, даже буднично. — У вас состоятся двухнедельные сборы в другом штате.       Илья замирает с приподнятой ногой, он хотел прокрутиться на месте, но от услышанного опускает её и смотрит на тренера с недоумением. У них же вроде ничего не намечалось. — Что? — вырывается у кого-то. — Сборы, — повторяет Рафаэль, листая планшет. — В это воскресенье выезд. Поедут все. Без исключений.       Тишина на льду становится плотной, почти осязаемой. Илья чувствует, как сердце делает лишний удар. Потом ещё один. Две недели, — думает он. — С ним. Каждый день.       Ему становится одновременно жарко и так же холодно. Будто берёт озноб. — А на сколько это? — спрашивает Влад с другого конца их сборища. — Две недели, — Рафаэль поднимает голову и обводит всех взглядом. Ему не по душе отвечать на глупые вопросы Влада, но видимо у тренера слишком хорошее настроение. — Можете начинать готовить вещи. Будут интенсивные тренировки, никаких выходных. Спать будете мало. Жаловаться бесполезно.       Ученики переглядываются. Кто-то вздыхает, кто-то улыбается. Миша например, кажется, рад. Влад рядом с ним закатывает глаза, но без злости.       Илья же смотрит на Петра.       Парень стоит у бортика, скрестив руки на груди. Лицо как всегда спокойное. Ни тени удивления, ни радости, ни страха. Просто принял информацию и уже перерабатывает. Интересно, он думает обо мне сейчас? — Илья ловит себя на очередной безумной мысли. — Или о тренировках? Хотя, на что я надеюсь.       Пётр не смотрит в его сторону. Внимательно слушает тренира и улыбается, когда видит что Влад в очередной раз кривляется и повисает на шее у Миши. — Вопросы есть? — Рафаэль поднимает бровь. Задавать этот вопрос глупо, на вряд-ли у кого-то возникнут какие-то уточняющие мысли, как никак конец тренировки, и ребята просто уже хотят уйти отдыхать.       Как и ожидалось, ответом стала тишина. — Отлично. Все свободны.       Лёд тут же оживает. Спортсмены разъезжаются в стороны, кто-то бежит в раздевалку, кто-то остаётся докатать программу. Илья стоит как вкопанный. Опять мысли. Опять о том, кого уже хочется забыть как страшный сон.       Рядом останавливается Шайдоров. Смотрит на него с лёгкой усмешкой и начинает кружить вокруг застывшего друга. — Ты в порядке? — спрашивает он, когда навернул уже круга четыре вокруг Ильи. — Да. — Выглядишь так, будто тебя оглушили. — Я просто… — он чуть запинается. Сказать то, что его гложет уже сутки хочется, но в тоже время ему не хочет ввязывать Мишу в свои думы про любовь и самобичевание. — Задумался.. — О чём? — тут же спрашивает Миша и смотрит на него слишком пытливо, а из-за того что он так и не остановился кажется, что этот взгляд везде.       Илья машинально поднимает голову и смотрит на Петра. Тот уже скользит к выходу, не оборачиваясь. — О вещах... — отвечает Илья, формируя слова так, чтобы звучало не грубо, но они слетают с его языка даже не фильтруясь. — Отвали, не твоё дело.       Миша останавливается чуть левее него и поднимает руки в знак капитуляции. — Ладно, ладно. Но если тебе станет плохо от твоей тревожности — не жалуйся. — казах явно знал о чём говорит. Они знакомы слишком долго, чтобы не замечать странного поведения друг друга. И если у Миши это поведение влюблённого дурочка, который счастлив, то у Ильи всё сложнее, потому что он походит на загнанного зверька, который неизбежно будет пойман.       Он отталкивается и уезжает к Владу. Илья слышит, как они о чём-то спорят — голоса повышаются, потом стихают, потом они оба смеются. Их зрительный контакт, нежные прикосновения, которые говорят явно больше. Как у них всё просто, — думает он и отправляется к выходу со льда.       И как бы не хотелось осознавать, но это звучит с ярой завистью. И небольшой, лёгкой тоской.       Он наконец выходит с арены и на ходу старается снять коньки. Пальцы дрожат — непонятно от холода или от мыслей.

Раздевалка.

      Шумно. Сумки хлопают, молнии звенят, кто-то громко смеётся — судя по голосу, Влад. Илья сидит на скамейке, стягивает наколенник, складывая его в рюкзак. В последнее время что-то правое колено стало подводить, поэтому приходится перебиваться всякими такими штуками.       Рядом плюхается Влад. Весь потный, волосы прилипли ко лбу, но глаза горят. Сразу видно, день был у него продуктивный, и планы на окончание его у парня явно присутствуют. — Ну всё, — говорит он с пафосом, откидываясь спиной на шкафчик и чуть облокотившись на Илью. — Мы будем официально заперты вместе на четырнадцать дней. Четырнадцать, ребят. — Ты звучишь слишком радостно, — замечает Миша, который сидит напротив и раскладывает вещи с педантичной аккуратностью. — А я и радуюсь. Смена обстановки, новые катки, новые люди… — Новые проблемы, — пополняет его список казах. — Это ты о ком? — О тебе. — с усмешкой отвечает Миша, зная что за этим последует.       Влад тут же мычит обидчивое "Эйй!" и кидает в него скомканной перчаткой. Шайдоров ловит её на лету, мгновенная реакция вратаря, и так же бросает обратно. — Детский сад, — бормочет Илья, застёгивая нижний отсек спортивной сумки, в которой уже лежали коньки. — А ты у нас дофига взрослый, — парирует Михаил. — Взрослый дядя, который будет две недели делить комнату со своим парнем.       Илья замирает на секунду. Потом медленно поднимает голову. Они ещё не знают кто, с кем, да в каком количестве будет спать, но предчувствие говорило что друг прав. Ведь это же Илья, и судьба преподнесёт ему самые неудачные моменты и ситуации. — Он не мой парень, — первое что отвечает он, не зная как отбиваться от его очередного нападка. — Ну да, ну да, — кивает Михаил, но в голосе сквозит недоверие, граничащее с сарказмом. — Просто вы держались за руки, спали в одной кровати и целовались на кухне. Прямо как лучшие друзья.       Конечно же Миша знал о том поцелуе. Как Илья да не рассказал бы ему. Не так красочно конечно, но суть то одна. — Это было для родителей. — Конечно, — снова кивает Миша, чуть боднув его в плечо, — Для родителей. Ага.       Влад молчит, но край его губ подёргивается. Он явно сдерживает улыбку. Тот то ещё больше знает, да со слов Пети. Интересно, как именно Гуменник рассказал об этом... Надо будет выпытать у Влада.       Илья чувствует, как к щекам приливает кровь. Он отворачивается, встаёт и делает вид, что проверяет, не забыл ли что-то в шкафчике. — Вы невыносимы, — цедит он, засовывая голову в шкафчик, от чего голос стал даже громче. — Это мы-то? — Михаил хлопает себя ладонью по груди, мол, как ты мог такое сказать. — Мы-то как раз выносимы. А вот вы с Петром — это треш. — Заткнись... — Что, правда глаза режет? — МИША.       Влад наконец не выдерживает и улыбается. Широко, открыто. — Оставь его, — говорит он, подходя к Шайдорову, мягко потрепав его по слегка влажной шевелюре. — Он сам разберётся. — Когда? К пенсии? — прыснул казах, но отказываться от чужих нежных прикосновений не стал. — Может, но надеюсь что раньше.       Илья сжимает челюсть. Смотрит на дверь раздевалки, а перед глазами только Пётр. Как он уходил к дому Рафаэля вчера, и как он ушёл молча сегодня, даже не попрощавшись. Почему он не подходит? — снова утопает в своих мыслях Малинин. — Почему не говорит ничего?       Михаил заметил его взгляд, но лишь тяжело вздохнул. Что бы кто ни говорил, но влюблённый Илья Малинин бросается в глаза сразу. — Мы пошли, — говорит он, поднимаясь. — Упаковываться надо потихоньку начинать. А ты сиди и думай.       Они берут свои вещи и выходят — Влад первым, Миша следом, но у двери он оборачивается и уже более понимающе зовёт друга. — Илья. — Что? — выплывает парень из своих мыслей, пару раз проморгавшись и встретившись с серьёзным взглядом друга. — Не бойся. Худшее уже случилось. — они оба знают о чём говорит тот. Не о чувствах, а о действиях. Илья смелый, но только на словах и если надо показаться крутым. Но любовь это не про крутость, и поэтому у него проблемы. — Что именно? — Ты влюбился.       Дверь закрывается, даже не давая ответить. И Илья остаётся один.       Сидит. Смотрит на пустую скамейку напротив.       Сжимает кулаки до побеления костяшек, словно стараясь проснуться. Идиот, — думает он. — Ты трусливый идиот.

Среда. Тренировка.

      Лёд.       Каток всё такой же привычный и холодный, пахнет влажностью, чужим потом и духами.        Илья выходит на тренировку и сразу же накидывает капюшон той самой кофты. Он скользит вдоль бортика бесцельно, просто вспоминает как стоять на льду, хотя за ночь на вряд-ли растерял все свои навыки.       Пётр уже на льду. Катается на другом конце ровно, плавно, как будто ничего не случилось. Как будто в это воскресенье не целовал его на кухне при родителях.       Они не избегают друг друга. Просто нет повода подойти. Раньше поводы находились сами: передать бутылку воды, сказать что-то смешное, задеть плечом или колкостью. Ну на крайний случай разговор о очередной встрече.       Теперь же вместо этого всего тишина.       Илья делает круг. Второй. Третий.       Он старается не обращать внимания, честно старается и разогревает мышцы. Но смотрит краем глаза.       Пётр прыгает очередной каскад — четверной риттбергер, ойлер, тройной тулуп. Чисто, мощно, даже будто не устаёт. Лезвие режет лёд, брызги взлетают, а он всё так же плавно и осторожно делает изящный выезд.       Илья смотрит на его спину. На то, как он приземляется мягко и уверенно. На то, как поправляет волосы, привычное движение, рука проезжается по лбу, пальцы сбрасывают или наоборот поправляют прядь волос.       Почему он не подходит? — задаёт себе Илья вопрос, изображая какие-то глупые дуги руками в воздухе, чисто для того чтобы разогреть тело. Тело должно быть собрано всегда, даже тогда, когда мысли как ураган в голове, не дающий ни секунды покоя.       Почему я сам не подхожу?       Потому что страшно. Это единственная отговорка, которую он может себе позволить.       Потому что если он подойдёт — придётся что-то говорить. А что сказать? «Твой поцелуй перевернул весь мой мир, я теперь не могу спать, есть, думать»?       Бред. Какой же это ебаный бред.       Илья сжимает челюсть, появляется желание схватиться за волосы и вырвать их, но оно тут же пресекается на корню. Всё таки влюблённость влюблённостью, но он всё ещё публичная личность, и залысины ему явно не нужны.       Он делает ещё один круг, уже стараясь вспомнить хореографию своей произвольной. Пётр скользит мимо слишком близко, если захотеть можно протянуть руку и коснуться чужого плеча.       Илья задерживает дыхание из-за нового всплеска желаний, и наблюдает как Пётр проезжает мимо. И сука... Даже не смотрит.       Или делает вид?       Илья не знает, что хуже. Оба варианта по своему паршивые.

После тренировки. Раздевалка.

      Мокрые из-за пота волосы противно липнут ко лбу. От тел исходят тоненькие струйки пара, но их было видно только на льду, здесь же ощущается только жар и запах пота.       Илья сидит на скамейке, стягивает коньки с уставших ног. Пётр напротив делает тоже самое.       Вновь между ними тишина. Не та самая, которая слегка давит на плечи Илье. Она слишком тяжёлая и густая, чтобы не обратить внимания или продолжать молчать.       Илья смотрит на свои руки. Они держат шнурки конька и чуть подрагивают.       Он не может больше терпеть. Вот сейчас же рискнёт и скажет. Рискнёт же?       Резкий порыв заставляет его открыть рот и выдавить из себя чужое имя. — Петь… — это единственное на что его хватает. Горло тут же сжимается до спазма и больше смелость его не проявляется.       Пётр поднимает голову. Взгляд спокойный, в целом как всегда. Но в зелёных глазах что-то новое. Или старое, просто Илья раньше не замечал? Он не знает. Опять. — Что? — голос ровный, с небольшой толькой интереса и отдышкой, которая как будто делает тон грубее. Но в глазах нет злости, молчаливое ожидание и ничего больше.       Я люблю тебя. Тот поцелуй был не для родителей. Я думал о тебе каждый день.       Все эти мысли накрывают волной. Захватывают своим значением и важностью.       Но Илья молчит. Говорить нечего. Точнее, говорить то есть что, и даже очень много чего. Только вот смелости нет. —... Ничего, — только и может выдавить он из себя. — Забыл...       Пётр ничего не говорит, только чуть заметно пожимает плечами и кивает. Завязывает шнурки коньков между собой, быстрым движением закидывает их в свою сумку и встаёт. — Завтра увидимся. — говорит он без того самого тона воодушевления или радости. Просто факт. Просто у них тренировки в одно время. И ничего больше. Ничего? — Да... — выдыхает он, возвращаясь к своим так и не расшнурованым конькам.       И Пётр уходит. Больше ни одного взгляда или слова. Дверь закрывается за ним с глухим стуком, будто отсекая его о жизни Малинина.       А Илья остаётся один. Поднимает голову и смотрит на пустую скамейку напротив. В душе вновь становится так же пусто от потерянной возможности поговорить. Мы отдаляемся, — думает он, даже не замечая скупой слезы, которая непроизвольно сейчас скатывалась по его щеке. — Специально наверное... У него же явно есть какой-то план...       Он не знает. Вновь ничего не знает и не понимает. И это хуже всего.

Суббота. Ночь.

      Илья не спит.       Сидит на стуле в своей кухне и смотрит через открытое окно на пустую улицу. Фонарь качает мокрые ветки, а лужи блестят под его светом.       Ноябрь — холодный и серый, как его настроение. По прогнозу погоды обещали снег, но он видимо пока долетел растаял. Мерзко.       В руке у него покоится разблокированный телефон.       Он листает фотографии. Те, что сделал в загородном доме. Те, что вызывали все возможные эмоции, но в частности горькую тоску.       Пётр у мангала — тени на лице, огонь в глазах, рука с шампуром. Его тогда сфоткала Лиза, которая украла у Ильи телефон из рук, под предлогом того, что они отдыхать приехали, а не в инстаграмме зависать.       Пётр за столом — кружка в руках, волосы падают на лоб. Он разговаривает с Шейном, который советует какой-то там чай. Вообще там они почти всей семьёй, потому что все тогда Илье показались слишком помятыми и он втихоря сделал снимок. Были то там все, но вот взгляд приковывали только один человек.       Пётр в профиль — разговаривает с Розановым, серьёзный, спокойный, чуть наклонив голову. Илья смотрит на это фото дольше положенного.       Оно было сделано буквально за несколько минут до того, как его озадачила мама резать тот злосчастный сыр. Тогда ему показалось, что Гуменник слишком серьезный и Илья хотел показать как тот выглядит со стороны.       В момент Малинин вспоминает что было после. Когда Пётр уже ушёл к столу, а Илья всё ещё стоял у стола, не двигаясь. На фотографии видно его спину — расслабленую, как и он сам. А вот у самого Ильи тогда было шикарное настроение, которое превратилось в настоящий хеппи хаус. Щелчок, — думает Илья, приближая фото в районе лица Пети. — Тогда он и случился.       Он помнит это чувство. Как что-то изменилось внутри тихо, но навсегда. Как пазл сложился. Как он вдруг понял, что не просто «нравится», «приятно», «хорошо».       А бесповоротно и прямо влюблён.       Илья проводит пальцем по экрану — по лицу Петра. По стеклу. По миллиону пикселей, которые не передают тепла. — Зачем ты меня поцеловал...? — шепчет он в пустоту, хоть и понимал что ответа не последует.       Телефон не отвечает. Как и сам Гуменник на вряд-ли когда-то ответит.       Он открывает чат. Последнее сообщение от Петра было вчера вечером. «До завтра.»       Илья как последний дурень в ответ написал короткое. «Ага»       Без смайлов. Без точек. Хотя если бы можно было написал совершенно другое. И писал бы чаще.       Пальцы сами печатают «Петь, ты спишь?»       Дурень. Время два ночи, ты думаешь он совсем как ты свихнулся и тоже не спит?       Стирает. «Я скучаю по тебе»       Вновь стирает. Слово «скучаю» слишком честное, слишком голое. Всё это слишком.       «Тот поцелуй… он был не для родителей, правда?»       Он всё таки дописывает то, что хотел написать ещё несколько дней назад, но вновь стирает. На этот раз он просто боится ответа.       Илья зло чертыхается и откладывает телефон на кухонный стол. Теперь его взгляд приковывает окно. Трусливый дурак, — думает он о себе, когда в лицо прилетает пара холодных капель, будто стараясь разбудить его. — Влюбился и молчишь, как рыба. Как будто он сам догадается.       Телефон мигает.       И Илья тут же хватает его. Сердце начинает бешено колотиться где-то в рёбрах, в горле, в кончиках пальцев.

Неужели он сам написал. Пусть это будет он.

      Но отправитель был другой. Совершенно не тот человек, от которого он мог бы так ждать сообщения. Ма.❤️‍🩹 Завтра сборы. Вещи собрал?       Илья выдыхает. Буквально сдувается, как шарик, из которого выпустили воздух. Разочарование накатывает сразу же, от чего хочется завыть в голос.

«Да, мам»

      Коротко и ясно. Интересно, почему она не спит. Хотя, это сейчас явно не так важно. «Молодец, спи Спокойной ночи».       Не ответив на эти сообщения от мамы он закрывает чат и вновь возвращается к переписке с Петром.       Смотрит на его аватар. Обычное фото, на катке, улыбается. Рядом стоит чуть смазаный Влад, который обнимает его рукой за шею и тянет к своей голове, тем самым заставляя старшего слегка нагнуться. Влад рассказывал что прямо после того как их сфотографировали он упал и повалил за собой старшего. Завтра я увижу тебя, — думает Илья, внимательнее присматриваясь к чужому лицу. — Целых две недели вместе... Близко. Что мне говорить? Что делать?       Он не знает. А если и знает, то навряд ли все желания и мысли нельзя считать похабными.       Но внутри он всё ещё слышит тот самый щелчок. Он не затих, просто ждёт. Ждёт присутствия того самого человека рядом, чтобы разростись и стать чем-то большим.       Чем-то, чего Илья не желал получить в самом начале.       И, кажется, ждать осталось совсем недолго.       Воскресенье. Утро перед отъездом.       Илья стоит перед открытым шкафом. Вещи разбросаны по кровати — свитеры, джинсы, толстовки, носки. Всё что нужно, но он знает что к половине из этих вещей он даже не притронется если возьмёт.       Он понятия не имеет, что брать.       Не потому, что не умеет собираться. А потому, что голова занята другим. И это бесит больше всего. Пётр, — думает он, откладывая свою прозрачную майку, ведь на сборах она явно не пригодится, — Мы будем вместе все две недели. Может быть нас даже в одной комнате заселят.       Он даже не размышляя скидывает с кровати лишнюю толстовку. Смотрит на неё и поднимает с пола. Кладёт обратно как-то даже бережно, по сравнению с тем как буквально только что скинул. А вдруг вечером будет холодно?       Он понимает, что это не про вечер. Но зацикливаться на этом нельзя, либо он явно никуда не соберётся.       Рука сама тянется к телефону. Опять.       Чат с Петром замер неделю назад. Они переписывались по важным и исключительно тренировочным темам с понедельника и от этого на сердце становится тоскливо.       Илья пролистывает вверх, там их переписка за последний месяц. Как будто бы не такой большой промежуток, но в мыслях проносятся сотни моментов, которые сейчас кажутся до жути нужными. А тогда казались навязчивыми и до скрежета в зубах бесячими.       Короткие сообщения: «где ты?», «иду», «ок», «спокойной». Но были и другие — смешные, когда они пересылали друг другу мемы, обсуждали тренировки, спорили о том, какая одежда лучше.       Илья останавливается на одном моменте их переписки. Пётр написал       «Ты сегодня хорошо прыгал. Серьёзно. »       Илья же с привычным ему сарказмом ответил буквально сразу.

«Спасибо, учитель»

      А старший видимо не желая перебивать его настрой, ответил. «Всегда пожалуйста, ученик».       И смайлик — серьёзный, без улыбки, но Илья знал, что тот улыбался ему через экран.       Тогда он ещё не ценил это. Даже не зацикливался. Сейчас же готов отдать все последние деньги, лишь бы у них было о чём поговорить.       Когда на его лице начинает расплываться непроизвольная улыбка, он сразу же закрывает чат. Не выдерживает.       Всё внутри опять ноет. Тот щелчок, он теперь не отдаёт теплом, а застрял где-то между грудью и сердцем щемящей болью. Как будто что-то сжали и не отпускают, как будто его чувства только обострились. Сборы, — думает Илья, перекидывая вещи с места на место, в бессмысленном порядке. Ему просто нужно было занять руки, а чем, это уже дело второстепенное. — Целых две недели. Я смогу. Я просто подойду и скажу…

Что скажешь?

«Твой поцелуй перевернул всё. Я теперь дышу иначе». «Ты мне нравишься. Очень. Сильнее, чем просто друг». «Я люблю тебя».       Слишком громко. Слишком слащаво. Слишком... Это всё слишком. Мерзко. Отвратительно.       Он закрывает чемодан кое-как, даже не глядя. Застёгивает молнию и ставит его у двери.       Ложится в кровать, раскинувшись звёздочкой и смотрит в потолок невидящим взглядом. В голове только этот Пётр. Красивый, спокойный, смышлёный.. Как же бесит.       В темноте комнаты только свет торшера на стене, жёлтый, расплывчатый. За окном проклёвывается рассвет, а в душе навряд ли наступит тот момент, когда ночь пройдет и наступит утро ясное. Пётр.. — вновь это имя мелькает в голове, уже как заевшая пластинка. — Пожалуйста, не будь ко мне равнодушен. Пожалуйста, дай знак.       Он закрывает глаза, сквозь сомкнутые веки катятся две солёные капли. Из-за чего они? Может из-за любви, которая не окрыляет и только душит. Может из-за безнадёги, которая весит мёртвым грузом у него на шее и затягивает узел с каждым днем.       Он не плачет, только думает, думает, думает... И не спит до самого отъезда.

***

Суббота. Утро.

      Ключи лежат на ладони Влада, но от них веет каким-то облегчением.       Он смотрит на них уже минуту — металлические, холодные, с брелком в виде хоккейной шайбы, который повесил риелтор (как он выразился, на счастье). Влад вертит их в пальцах, трогает зубчики, взвешивает на ладони. Как будто проверяет, настоящие они или ему кажется. — Тяжёлые. — говорит он с неким облегчением и откидывает их, ловя в кулак. — Обычные ключи. — отвечает появившийся Пётр из-за плеча. Он выгрузил из такси свои чемоданы и уже стоял рядом. — Нет. Они весят как… Не знаю что в пример привести. Как вся наша прошлая жизнь, вроде бы тяжёлые, а вроде могут умыкнуть в сточную трубу, — парень чуть усмехается от своих мыслей и вновь задумывается.       Но его тараканам в голове не суждено копошиться там дальше. Пётр молча кладёт руку ему на плечо и коротко сжимает, будто поддерживая и одновременно подталкивая вперёд. — Открывай давай. — с лёгкой усмешкой в голосе говорит он, и легонько похлопав его пару раз по голове убирает руку.       Влад выдыхает, спина чуть сгорбилась, но ему как будто наоборот становится легче.       Ключ оказывается в замке и с характерным звуком поворачивает.       Щелчок.       Дверь открывается, и для двух друзей это не просто дом, а настоящий новый старт в их жизни.       Прихожая — светлая, с высоким потолком. Пахнет пылью, краской и чем-то новым, неуловимым. Пол скрипит под ногами — чуть-чуть, привычно для тех, кто имел опыт жить в хрущёвках.       Влад делает шаг. Второй и останавливается посреди коридора.       Он прошёл внутрь первым, как будто боялся, что дом исчезнет, если задержаться на пороге. ‎       Пётр зашёл следом и в голове сразу прозвучало: "Пусто". ‎       Не в плохом смысле, просто пусто по-настоящему. ‎       Белые стены. Несколько коробок, видимо остались от прошлых жильцов. Кухня с базовой мебелью, ничего лишнего. Две комнаты, двери которых видно прямиком из гостинной. Полное отсутствие того, что делает просто каменную коробку домом. ‎       Но ведь это только пока. ‎ ‎— Нууу, — протянул Влад, осматриваясь, — если это и есть начало новой жизни, то она выглядит как квартира из рекламы “до”. ‎— Зато без тараканов. — с довольным голосом говорит старший, проходя к нему и с облегчённым выдохом ставит свои чемоданы к стенке. ‎— Ты не можешь этого знать. — чуть стукнув друга по плечу кулаком, и затем улыбнувшись на его приподнятую бровь, Влад прошёл дальше, изучая их, теперь уже точно их, место жительства. ‎— Могу. Это Америка. — Петя же не двигается, даёт другу возможность насладиться первоначальным восторгом. ‎— Вот именно, — кивнул кучерявый и сделал вздох полной грудью. — Тут меня беспокоит всё. — говорит он, направляясь к окну.       Петя уходит в кухню. Он краем уха слышит что говорит Дикиджи, но тоже желает кинуть пару взглядов на приобретённые квадраты.       Гостиная огромная. Окна от пола до потолка, за ними — деревья, двор, серое ноябрьское небо. Солнца нет, но светло. Мягкий, рассеянный свет заливает пустую комнату, делает её больше, чем она есть.       Влад встает возле окна, которое в целом не окно, а дверь на задний двор. Смотрит и однозначно прикидывает как сделает во дворе, в который выходит вид из окна, какую-нибудь баньку или бассейн. А может всё сразу. — Здесь будет диван, — говорит он, проводя рукой по стеклу, за что отхватит от Гуменника чуть позже, — Большой, угловой. Чтобы мы могли смотреть дурацкие фильмы и жрать попкорн. — Диета, Влад. — напоминает Пётр, шебурша чем-то в кухне. — Один раз в месяц можно не соблюдать диету. — закатывает он глаза, но продолжает вещать свои грандиозные планы. — Ещё телевизор. Во всю стену, чтобы было как в кинотеатре.       Из кухни слышится тихий смешок, после чего голос старшего становится чуть ближе, но он не показывается. — Хорошо, — говорит он. — И ковёр очень мягкий. Чтобы можно было валяться. — Ты собираешься валяться на полу, когда я уже мысленно купил диван? — Иногда смогу себе позволить. — Влад отчётливо слышит в чужом голосе насмешку, но ничего не говорит, лишь слегка улыбается.       Влад знает. Пётр сейчас как всегда спокойный, расслабленный, с лёгкой улыбкой. Таким Влад видит его почти всегда, но он знает что у друга другое настроение. То, какое явно бывает более эмоциональным в такие важные моменты.       Внезапно, Дикиджи будто понял что случилось. Осознание накрыло его волной и его шило в одном месте будто укололо и заставило отлететь от места, на котором он стоял,в середину зала и слегка прокрутиться вокруг себя, осматриваясь вновь. — Есть, — шепчет Влад, прокручиваясь на месте.       Потом уже громче, во весь голос он вскрикивает и вскидывает руки вверх, довольный результатом потраченных нервов, сил и денег. — Есть!! — Ты чего орёшь? — из кухни слышится чуть недовольный голос Пети, после чего появляется и его голова из дверного прохода, которая взглядом ищет нарушителя спокойствия. — Я радуюсь! — прокрутившись на месте ещё пару раз, Влад подпрыгивает и с лучезарной улыбкой смотрит на друга, который уже полностью вышел из кухни и опёрся на дверной косяк плечом. — По-другому нельзя? — задаёт он риторический вопрос, тоже непроизвольно улыбаясь от вида довольного друга. — Нельзя!       Его глаза блестят — не то от слёз, не то от восторга. Он не плачет. Он просто счастлив. — Петь, это наш дом! Ты понимаешь вообще чего мы добились!! — Конечно понимаю. — Ты можешь быть хоть капельку эмоциональнее!!?       Пётр отвечает не сразу. Он сначала смотрит на пустую прихожую, на голые стены, на свет из окна в конце коридора. На душе становится так же тепло, и уж точно не из-за того света. — Это лучший день в моей жизни, — говорит он ровно. — После того, как мы улетели.       Влад улыбается. Так широко, что почему то у Пети начинают болеть скулы. Он подлетает к нему и обнимает крепко-крепко. Так, что у старшего даже хрустнуло пару позвонков.       Пётр лишь приобнял друга и похлопал его по спине, потому что такой прилив нежности у младшего всегда был недолгим. И да, он сразу отстранился, развернувшись и шагая в сторону спален. — Чур, я выбираю комнату первым. — Ты всегда всё выбираешь первым. — парирует его наглость Петя и идёт за ним, не желая отставать. — Потому что я младше. — А я старше. Причем почти на три года. — Три года — это срок, Петруччо. — Влад смеётся, потому что отсылка достаточно прямая. И даже веселит этой шуткой его. Пётр усмехается — кончиками губ, но в глазах тепло. Он обводит взглядом коридор и скрывается в глуби дома за другом.

---

      Вход в одну комнату находится по левую сторону зала, другой же по правую.       Влад открывает первую, ту что справа, потому что она ближе.       Комната светлая, с широким окном. Это лицевая сторона дома, и поэтому утром здесь будет солнце. Стены такие же белые, пол паркетный. Ничего лишнего, минималистично. Единственное что не вписывается, так это одноместная старенькая кровать, которая пойдет на утилизацию сразу же после покупки новой, широкой двуспальной кровати. — Моя, — говорит Влад, у которого сразу же загорелись глаза от вида такой большой и светлой комнаты. — Ты даже не посмотрел вторую, а уже сделал выводы. — Не надо. Тут солнечная сторона, утром буду не по будильнику просыпаться, а от солнца.       Пётр заходит следом. Ступает осторожно, как на лёд в первый раз в далёком детстве. — Хорошая, — кивает он, представляя как это пространство будет выглядеть через месяц. — Твоя, но если та будет лучше, не жалуйся.       Влад кружится на месте. Разбрасывает руки в стороны — как будто обнимает всю комнату. Вновь этот жест, который Петя для себя отметил как "принимает всё и вся". — Я повешу сюда свои медали. И фотографии. И… —Он замолкает и тут же останавливается. Смотрит на пустую стену и размышляет, — И нашу совместную, — тихо договаривает. — Когда мы только приехали. В аэропорту. Помнишь? — Помню.       Та фотография — на телефоне Петра. Они стоят у выхода, уставшие, с красными глазами, но улыбаются. Потому что сделали это. Тогда это была инициатива Влада, который ещё не представлял какая каторга его ждёт на досмотре документов. — Распечатаю, — говорит Влад, жестикулируя в воздухе. — И повешу здесь. Чтобы каждый день видеть.       Пётр молчит. Лишь довольно ухмыляется на слова друга, потому что знает что он этого не сделает. Уж больно он не вышел на той фотке, и если она и будет где-то мелькать, то только что в их переписке. — Идём, мою осматривать будем на предмет недостатков, ну или наоборот.

---

Комната Петра.

      Дверь открывается бесшумно. Как же классно когда стоят новые петли и максимум что слышно при открытии дверей, так это щелчок замка.       Комната меньше, чем у Влада, ненамного конечно, но явно уютнее. Окно выходит на тот самый задний двор, на старый дуб. Ветки почти касаются стекла. — Здесь как-то мрачновато. — замечает Влад. — Самое место для тишины и покоя. — отвечает ему Петя и, пройдя чуть вперед, делает глубокий вдох. — Знаю. Поэтому всё ещё в шоке что ты живёшь со мной.       Пётр усмехается. В этом Влад точно прав, они слишком разные, но дружить им это явно не мешает. — Временное безумие. — шутит он и смотрит на того и видит в его глазах маленькую искру. — Ты меня бесишь, — вдруг говорит Влад без злости. — Но ты мой друг. Мой лучший друг. И я хочу, чтобы ты знал: без тебя я бы не справился.       Пётр вскидывает брови и удивляется. Серьёзно? Что за внезапный прилив откровений. — Мы бы друг без друга не справились, — поправляет он, понимая что Влад просто хотел сказать что-то стоющее. Жаль конечно, что он не мастер слова.— Мы команда. — Команда, — эхом повторяет Влад и слова виснут в воздухе. Такие тёплые и простые. — Ладно, — хлопает он в ладоши. — Хватит сантиментов. Пойдём, я хочу измерить кухню. — Зачем? — Чтобы знать, куда влезет холодильник. — Ты собираешься покупать холодильник? — Огромный. Чтобы влезала вся еда. И морозилка, чтобы было мороженое. — Влаад, Диета, — снова напоминает Пётр, скрестив руки на груди. — Плевааать. — он азарно улыбается и выбегает из комнаты. Топает по паркету специально громко, чтобы дом услышал его шаги.       Пётр остаётся на секунду. Смотрит на пустую комнату, на ветки дуба за окном. Выдыхает. Мы сделали это, — думает он, вспоминая как всё начиналось. — Правда говорят, любой конец это хорошое начало.       Внутри тихая, спокойная радость. Без криков, без слёз. Просто окутывающее тепло.       Он идёт за Владом. ---       Влад уже стоит посреди кухни. Уткнул руки в бока и оглядывает территорию, которая будет заставлена чем-то, что существует только в его голове. — Здесь будет большой стол деревянный. Чтобы мы могли завтракать вместе. Или лучше стеклянный.. — Я завтракаю рано. — Ну значит я буду вставать раньше. — Ты не будешь. — Буду.       Этот спор не был серьезным. Дружеский и легко. Никто не злится, просто хотят говорить, а что именно уже дело последнее.       Пётр садится на подоконник. В отличие от гостиной тут обычные окна. Смотрит, как Влад ходит по кухне — измеряет шагами длину, ширину, прикидывает, где будет новая плита, а где раковина. — Ты как ребёнок, — замечает старший, насчитывая уже третий круг, который находил друг. — Я счастливый ребёнок, — отзывается Влад. — А ты? Ты счастлив? — вдруг спрашивает он, и явно незамедлительно ждёт ответа.       Пётр медлит. Смотрит в окно. Потом на Влада и пространство позади. — Да, — говорит он просто, без всяких преувеличений. И в его тоне слышится та умиротворённость, которую просто так не сделаешь. Он по-настоящему счастлив.       Влад смотрит на него с довольной улыбкой. — Ну смотри мне.

***

Вечер. Первый в их доме.

      Солнце село. На кухне горит лампочка — единственная нормальная во всём доме. Чайник вскипел. Две кружки стоят на столе: белая Влада и синяя с трещиной Пети       Сидят напротив друг друга. Сейчас тут мебель не самая лучшая, и поэтому стулья скрипят, а столик не вызывает положительных эмоций. Но они не жалуются. — За наш дом, — поднимает кружку Влад, и подносит к кружке друга. Они не пьют алкоголь, завтра начинаются сборы, да и в целом оба не любят спиртное, по большей части только потому что просто не умеют пить. — За наш дом, — повторяет за ним Пётр.       Чокаются. Кружки звенят тонко, по-домашнему. В мыслях промелькнуло "лишь бы не разбились". — Страшно? — спрашивает Влад, делая глоток своего чая — Уже нет. А тебе? — Только если подумать о налогах. — слегка усмехается он и с довольным лицом закидывает в рот шоколадную конфету. Ту, которые давно пропали с полок магазинов в России.       Пётр усмехается. Вдруг до парня дошло осознание, что они сделали самое сложное, и больше их точно ничего не остановит. — Мы справимся. — Откуда ты знаешь? — с полным ртом отвечает Влад, от чего его сложно понять. — Потому что мы уже справились с самым страшным.       Влад кивает. Делает ещё один глоток и смотрит на пустую кухню, которая скоро наполнится мебелью, запахами, и их жизнью. — Знаешь, — говорит он, — я никогда не думал, что буду покупать дом в Америке. — Я тоже. — Но теперь — не представляю, чтобы что-то было иначе.       Пётр молчит, только кивает.       Они пьют чай. Молчат. Хорошо молчат — по-дружески, когда слова не нужны.       За окном — темнота, чужая страна, их новый дом.       Но внутри тепло.